Приём по случаю Масленицы part 2. Статский советник Фандорин.

Для Шерлока Холмса она всегда была «этой женщиной». Не припомню, чтобы он называл её как-то иначе. В его глазах она затмевала всех прочих представительниц прекрасного пола. Не то чтобы он испытывал к Ирен Адлер нечто вроде любви. Все глубокие чувства, и любовь в особенности, были чужды его холодному уравновешенному рассудку.     ©Артур Конан-Дойл ‘’Скандал в Богемии’’   Стоит признать, генерал-губернатор организовал прекраснейший приём, пусть и не к месту. «Самое время блинами л-лакомиться» - так именно говорил Эраст Петрович, когда прочитал приглашение на сие торжество. Статский советник занимался более важными делами, чем хождение по каким-то светским мероприятиям, но князю Долгоруцкому отказать не смел.   Собрал генерал-губернатор в эту среду уж очень много людей из высших слоёв общества. От графов до князей, от майоров до генералов и прочие. Стоит только представить сколько блинов наготовили с остальными закусками, так глаза на лоб невольно ползут.   Оставить в такой толпе даму, которую в перешёптываниях обсуждают и говорят нелицеприятные вещи, было просто напросто ошибкой, но, опять-таки, отказать генерал-губернатору было нельзя.  — Знакомьтесь, граф и графиня Румянцевы, госпожа Литвинова, — после Эраст Петрович поспешно удалился к князю Долгоруцкому.   Огромная толпа устремила свои взгляды на госпожу Литвинову. Спорить не стоит, она и правда выглядела эффектно в своём алом платье, но для общества такой наряд, в то же время, был недопустим. Их перешёптывания оправдывать не стоит, но и понять, с какой-то стороны, можно.   — Ну, вы посмотрите на неё, — скривила губы старая графиня Бестужева. — Кого только господин Фандорин привёл сюда. Что за стыд!  — Екатерина Романовна, не могу с вами не согласиться, — прикрыла свои губы веером графиня Щербакова. — Это ведь сущий кошмар! Она бы ещё голой явилась! — женщина нахмурила свои густые брови. — А вы, Елизавета Владимировна, что думаете про, — указала она взглядом на Литвинову, которой явно не было дела до всех этих сплетен, — вот это?   Елизавета Владимировна была молодой девушкой, которой с месяц назад исполнилось двадцать семь лет, с копной тёмно-рыжих волос, которые естественно завивались в локоны. Огненные волосы прекрасно выделяли бледное, словно снег, личико с голубыми, как чистое небо, глазами. Часто на таких мероприятиях она кривила свои тонкие губы, хмурила средней густоты брови, а после осаживала сплетниц, которые шушукались за чьими-то спинами.   — То, что вы сейчас лопните от зависти, Валерия Константиновна. А вы, Екатерина Романовна, — сложила руки на груди Елизавета и посмотрела с укором на Бестужеву, — сейчас вскипите от того же.   — Что за вздор вы несёте?! — фыркнула Щербакова, громко закрыв свой веер. — Подумали бы, прежде чем говорить такое в приличном обществе!   — Да что вы?   Молодая особа окинула двух графинь в возрасте оценивающим взглядом, а после посмотрела по сторонам.   — А я разве сейчас в приличном обществе? — она показательно задумалась. — Знаете, мне казалось, что в приличном обществе не обсуждают и не поливают грязью, которую в себе копят годами, дам известнейшего сыщика, — Елизавета разгладила складки на своём изумрудном платье. — Из вас зависть и желчь прямо-таки лезет из всех щелей. Неужели самим не противно?   — Да как вы смеете! — Бестужева показательно топнула своей ногой. — Я же сейчас!..   — Пожалуетесь моему отцу? — закончила за неё барышня. — Ради Бога, только когда он увидит то, что вы называете позором, а потом услышит ваше мнение про неё, — она сдавленно посмеялась. — Боюсь, что возмущаться вы уже будете за дверьми этой резиденции. Честь имею, — рыженькая отвесила поклон и поспешила удалиться от этих своеобразных змей.   С каждым шагом она слышала всё новые и новые сплетни об столь прекрасной даме в красном. На это Долгоруцкая закатывала глаза, вспоминая, что и во Франции к таким платьям до сих пор относятся отрицательно.   Не так давно барышня вернулась из Парижа с нужными для её знакомого журналиста сплетнями и сведениями. Так в свободное время от написания статей, он рассказывал про то как его друзья отзываются о таких нарядах. Приличных слов там было через чур мало, хотя сам журналист был даже за такие нововведения в моде и не понимал такого мнения общественности.   Как и говорилось ранее, Литвинова на все нелестные высказывания о своей персоне вовсе не реагировала. Если бы не просьба статского советника, нигилистка бы выдала своё мнение, даже не стесняясь.   Елизавета остановилась справа от Эсфирь и, что очень удивительно для этой барышни, приветливо улыбнулась.   — Прошу за беспокойство, мадмуазель, ваш наряд просто потрясающий и единственный на этом сборище не пахнет благородной старостью и мылом, — указала она взглядом на двух старых графинь, даже вызвав смешок у нигилистки. — Я Елизавета Владимировна Долгоруцкая, рада знакомству с вами.   — Эсфирь Авессаломовна Литвинова, — представилась брюнетка. — Рада, что вам понравилось моё платье. Мне правда идёт?   — Разумеется, госпожа Литвинова, — рыженькая хитро улыбнулась, а после прошептала: — Все мужчины здесь кусают локти, видя вас, а дамы так вовсе заливаются завистью.   — Хм, действительно? — приподняла бровь Эсфирь и бросила короткий взгляд на толпу. — Я даже не заметила.   — Могу предложить удалиться в одну из комнат и там поговорить в непринуждённой обстановке, если вы не будете против, конечно.     ***  Богато украшенные комнаты то и дело заставляли останавливаться и завороженно рассматривать предметы интерьера.   В одном из помещений, в центре, висел прекраснейший портрет. На нём были изображены мужчина в мундире средних лет, разместившийся в шикарном кресле, явно сделанным из бархата, и барышня в молочном платье, которая находилась только на рассвете своей женской привлекательности.   — Значит вы, — Литвинова с блестящими глазами разглядывала полотно голландского художника, — дочка этого генерал-губернатора?   — А вы значит нигилистка? — сдавленно посмеялась Елизавета. — Да, я думала вы это уже знали из-за моей фамилии. Однако, с отцом мы в крайне натянутых отношениях, — она взглянула на, ещё тогда не поседевшего, отца. — Хотел меня в Петербург отправить и в какое-то подобие тюрьмы сдать, а я во Францию тянулась… На журналистику. Ну, один раз он заявил мне: «делай что хочешь, только от меня даже рубля не получишь». Обещание сдержал… Зато у меня прекрасное образование, полученное в Париже, и множество связей! — барышня скрестила руки на груди и отвернулась от картины. — Больно нужны мне были деньги этого буржуя!   — Вот как, — Эсфирь потупила взгляд в пол, а после повернула голову к собеседнице. — А откуда вы?…   — Издержки профессии, — перебила её Долгоруцкая. — И нет, я не журналист, если вы хотели спросить именно это, — она ненадолго призадумалась. — Я, скорее, информатор французской и… Скажем так, других газет.   — Неужели? И в каких же вам довелось работать?   — «Ревю паризьен» и ещё в «Фигаро», но в последнем это было недолгим опытом, — не долго думая, ответила рыженькая. — Ну, ещё в «Дейли Пост» засветилась, один раз и не более.   — А здесь? — поинтересовалась брюнетка. — В московских газетах о вас ни слова не было.   — Госпожа Литвинова, — Елизавета приподняла уголки губ, — я ведь не говорила, что на Россию-матушку работаю, так ведь?  — Тогда что вы здесь забыли? — Литвинова нахмурила брови, пытаясь подобрать подходящую версию. — Неужели решили присоединиться к революционному движению?   Комнату наполнил звонкий девичий смех, который на пару мгновений даже задел нигилистку. Как это так смеяться над революционерами?   — Нет, что вы, госпожа Литвинова, — отсмеялась Долгоруцкая, — я не убиваю генералов и прочих, как ваши друзья нигилисты.   — И зачем же вы здесь? — Эсфирь скривила губы от обиды.   — Отец прислал приглашение, а мой знакомый увидел его и решил, что мне необходимо приехать.   — То есть вы явились не из-за работы?   — Знаете, мне ваши вопросы начинают напоминать допрос, — рыженькая задумалась, подбирая нужные слова. — Мои услуги пока не понадобились кому-либо и, надеюсь, не понадобятся.   — Как это?   — Скажем так, благодаря нужным знакомствам и репутации, полученной в определённом кругу, будь то революционер или, как мне привычней называть, буржуй, для меня это не имеет абсолютно никакой разницы, может обратиться ко мне, а я, в свою очередь, дурачу сыщиков с их коллегами и «одалживаю» для заказчиков нужные документы, — сообщила Елизавета. — На одну помощь газетам не проживёшь, знаете ли.   — Да неужели?   — Представляете, ради спасения своей или задницы знакомого эти люди могу заплатить столько, что я могу безбедно жить около года, — она сложила руки за спиной и неспешно направилась к выходу. — Однако, как бы чисто я свою работу не выполняла и не радовалась деньгам, больше я не желаю с этим связываться.   — И почему же? — брюнетка зашагала за своей знакомой, желая узнать больше. У барышни таки получилось её заинтересовать. — Вас поймали?   — Нет, — замотала головой Долгоруцкая, остановившись в дверном проёме, — мне просто надоело, — солгала она, подзывая к себе собеседницу жестом руки, дабы поторопить её. — Давайте, я вам покажу ещё одну комнату. Там нас даже ваш Фандорин не сыщит.   — С чего бы он «мой»? — подойдя к барышне, нигилистка от недовольства нахмурила брови.   — Вы пришли вместе, — усмехнулась Елизавета, начав медленно двигаться по коридору, — да и я знаю гораздо больше, благодаря оставшимся связям.   — И всё же, меня больше интересует ваша работа. Может, поведаете мне что-нибудь про неё?   Коридоры этой резиденции были длинными и через чур запутанными, можно было совершенно спокойно заблудиться в этом лабиринте.   Долгоруцкая старалась идти довольно размеренно, иногда оборачиваясь назад, и, торопя Литвинову. Барышне крайне не хотелось говорить о подобном в пустоту или повышать тон, чтобы её слова услышали чуть-ли не все гости.   — Был один интересный случай, произошедший два года назад, — вздохнув, начала рыженькая. — Тогда я назвалась Натальей Рябининой, работником какой-то московской газеты, не помню уже точно…                                 ***   Кафе в центре Парижа этой зимой было наполнено посетителями, как бы это ни было неожиданно для сотрудников и хозяина этого заведения.   Чаще всего, именно это место становилось центром для сбора журналистов из различных газет. Они обычно размещались за столиками возле окна, а летом предпочитали сидеть на улице, пить кофе и обсуждать будущие статьи.   Утром понедельника прошлой недели, как и всегда, журналист из газеты «Ревю Паризьен» разместился за дальним столиком возле панорамного окна и заказал две чашки ароматного кофе. Его, если так можно сказать, коллега опаздывал уже на двадцать минут.   Мужчина желает сделать глоток прекрасного напитка, пренебрегая запретами врача. Если же собеседник заявится раньше времени, то болеть у француза будет не только левый бок.   Журналист вновь вдыхает аромат желанного кофе, тянется губами к краю фарфоровой чашки, боясь обжечь язык, и вот уже готовиться наконец распробовать этот подарок Богов, как вдруг в кафе начинают звучать колокольчики, а после дверь со стеклянными окошками громко закрывается. Да настолько громко, что бедный француз проливает на себя горячий напиток, обжигая свои пальцы и тело через одежду.   К небольшому столику, выкрашенному в белый, подошла рыжая девушка в коричневом пальто. Остановившись, она громко топнула ногой, а, разместившись на мягком стуле, барышня стукнула ладонями о столешницу. Вновь она не рассчитала силы настолько, что обе чашки и остальные приборы на мгновение подпрыгнули со своих мест.   — Елизавета, — попытался спасти ситуацию со своей одеждой, с помощью салфетки, журналист, — у вас сегодня настолько не задалось утро, что вы решили выпустить весь свой гнев на стол и дверь?   Рыженькая даже не обратила внимание на то, что не повесила свою верхнюю одежду с шарфом на вешалку, которую работники кафе разместили возле несчастной двери.   — Какой-то господин, явно лишённый всякого ума и страха, — начала она французском, — купил мне билет до, прости господи, Москвы и велел доставить его мне на квартиру.   — Боже правый, — попытался сымитировать удивление мужчина, — и вы смогли разузнать кто это мог быть?   — Знаете, дорогой Шарль, — Долгоруцкая с наигранной улыбкой начала медленно снимать перчатки, — не у каждого в Париже фамилия д’Эврэ! — выкрикнула она практически на всё кафе.   Посетители, которые тихо и мирно завтракали, мгновенно обернулись к этой шумной парочке журналистов.   — Ох, значит меня сдали с потрохами… Печально.   — Вы себе нарочно могилу роете?! — попыталась охладить свой пыл Елизавета. — Ранения в бок не хватило? Мне добавить от себя?! Может, вы хотите осиротить свою новую мадмуазель?! Как её там, — она ненадолго задумалась. — Надин? Николет? Нинон?   — Тише вы, Елизавета, прошу, — чуть ли не шёпотом попросил Шарль. — Её зовут Наталья, и она не моя мадмуазель, как вы выразились. Я лишь иногда помогаю ей с составлением статей и оказываю моральную поддержку.   — Да уж, конечно! Своей Наталье бы билет и заказали! Её там явно не ждут одураченные офицеры, крайне опасные нигилисты и обозленный сыщик с разбитым сердцем! — барышня закрыла лицо ладонями. — Зачем вы так со мной, Шарль?   — Ваш отец впервые вам написал и что-то прислал, — виновато ответил д’Эврэ. — Я думал, что поездка на родину вам пойдет на пользу…   — Видимо плохо думали! Если меня убьют, кто вам ваших врачей и лекарство будет помогать оплачивать?! Неужели ваша дорогая Наталья? — рыженькая обессилено откинулась на спинку стула.   — Хватит приплетать сюда её, — чуть повысил тон журналист. — Наталья к этой ситуации не имеет абсолютно никакого отношения. Будь на то моя воля, я бы лично привёз ей билет на поезд, который увезет её куда подальше отсюда! Да только я не могу этого сделать из-за её жизненных обстоятельств!  — Простите, Шарль, этот билет меня просто… — она наконец обратила внимание на стол. — Вы издеваетесь? — барышня разъяренно посмотрела на мужчину. — Вам врач уже скоро на лбу напишет: «кофе пить запрещено»! А я, пожалуй, ему в этом помогу!   — Но я вам тоже взял чашечку.   — Лучше бы два стакана воды взяли! Если вы отойдете на тот свет, то турков будут проклинать ещё больше! Сначала вас пытается убить Анвар-эфенди, а теперь вы сами себя убиваете кофе!   — Лучше бы я вам не рассказывал про турецкий фронт, — пробурчал себе под нос француз.                         ***  Пропуская мимо ушей, только зародившиеся, разговоры Литвиновой и Мироновой, Долгоруцкая устремила свой взор через открытые двери, прямо в коридор.   За много лет Елизавета уже забыла, что самая дальняя комната этой резиденции расположена напротив кабинета генерал-губернатора. Только сейчас она узнала эти белые двери, за которыми около двенадцати лет назад она вместе с отцом скандалила по поводу своей дальнейшей судьбы. Как только молодая княжна оказывалась в коридоре, а вход за её спиной закрывали на ключ, Владимир Андреевич разбивал одну из ваз.   На этот раз эти злосчастные двери оказались приоткрыты. Через небольшую щелочку можно было увидеть три знакомых до боли лица. Отец и камердинер явно интересовались персоной нигилистки, а вот голубоглазый с седыми висками, одетый во фрак мужчина, приблизительно тридцати четырёх лет, с неким удивлением испепелял взглядом Елизавету.   Сначала ей пришлось немного прищуриться, чтобы подтвердить свои худшие опасения. Она так боялась этой встречи, даже настолько, что не хотела более появляться в России. Боязнь обозленных офицеров и одураченных нигилистов – была лишь отговоркой.   Визит в Москву теперь был ещё более ужасным и даже казался ночным кошмаром, исход которого барышня увидела в этих печальных голубых глазах, которые она когда-то оставила в одиночестве.   Её холодное, порой даже каменное, сердце, впервые за долгое время, сжалось в маленький комок, лишь от того, что глаза Долгоруцкой пересеклись со взглядом статского советника.   Брови невольно застыли в эмоции удивления, а рот приоткрылся, будто рыженькая хотела что-то сказать или же оправдаться. Да, она видела Фандорина, когда тот только появился на приеме под руку со своей новой пассией. Елизавета надеялась, что увидит сыщика только за трапезой. При таком раскладе, барышня могла легко ускользнуть из резиденции, а после вернуться в Париж. Только она даже не подозревала, что при виде человека из своего прошлого, к ней вновь вернётся такое старое и уже забытое чувство, которое игнорировал даже сам Шерлок Холмс.   По телу пробежала дрожь. У статского советника, очевидно, было слишком много вопросов и «ласковых» слов, которые он так долго держал в себе, дожидаясь этой случайной встречи.   Долгоруцкая хотела уже сбежать с этого проклятого приема, лишь бы не видеть этого печального по наружности и совершенно разбитого внутри человека. Барышня подозревала, что мужчина у себя в голове уже продумал то, как медленно и мучительно будет пытать молодую княжну, пытаясь добиться ответа на свои вопросы.   Куда делись документы по делу «декоратора»? Зачем Елизавете это? И самое главное… За что?   Единственное, что пришло в голову Елизаветы сейчас – сбежать. Естественно, не одной, ведь таким образом сыщик сможет её легко найти.  Внезапно вспомнилось, что в резиденции может присутствовать её давний знакомый. Он вполне может понравиться Евгении, которая так безнадёжно пыталась найти свою любовь, пока меркантильные родители, против её воли, искали богатого жениха, который принесёт их семье былой почёт и богатство.                            ***  Молодая княжна с некой ненавистью смотрела на поезд, который только что остановился на станции. Она уже хотела бросить чемоданы и вернуться на свою квартиру, как вдруг в толпе её окликнули.   — Елизавета! — барышня узнала голос д’Эврэ. — Молю, простите за опоздание.   Журналист остановился возле неё и, пытаясь что-то сказать, лихорадочно начал ловить воздух ртом, уж очень он спешил.   Через пару мгновений появилась девушка, довольно приятной наружности. Она замерла в паре сантиметров от Елизаветы, чуть не упав на неё.   Это была брюнетка с чуть вьющимися волосами, длиной примерно до лопаток. На довольно бледном лице выделялись уставшие карие глаза. Изящными руками она пыталась что-то нащупать в своей сумке, которая висела через плечо. Одета она была в коричневое пальто, отороченное мехом, из-под которого виднелось платье приятно-голубого цвета. Долгоруцкой даже показалось, что этой особе очень отраден её отъезд.   — Елизавета, — растерянно обратилась к барышне брюнетка на ломаном французском, — пусть я вас не знала лично, но слыша рассказы господина д’Эврэ о вас, — она бросила короткий взгляд на журналиста, который только отдышался, — я поняла насколько вы важны для него, — молодая особа с лицом победителя достала небольшую коробочку из сумки.   — Примите этот скромный подарок, в качестве извинений за то, что не спросил вашего мнения по поводу поездки, — наконец заговорил Шарль.   — Лучше воспринимайте это как обычный аксессуар без повода, — девушка протянула княжне коробку с еле заметной улыбкой. — Господин д’Эврэ таскал меня по бутикам, пока не нашли идеальные.   — Вот как, — Елизавета медленно начала открывать подарок, надеясь, что поезд уедет без неё.     Перед тем как взглянуть на вещь в коробке, рыженькая бросила взгляд на брюнетку. Из-под рукава виднелся яркий синяк, который явно покрывал большую часть предплечья. На мгновение в голове всплыли слова Шарля:   — Наталья к этой ситуации не имеет абсолютно никакого отношения. Будь на то моя воля, я бы лично привёз ей билет на поезд, который увезет её куда подальше отсюда! Да только я не могу этого сделать из-за её жизненных обстоятельств!   Долгоруцкая встряхнула головой, а после взглянула в, почти потерявшие жизненный блеск, глаза.   — Наталья, ведь так? — с опаской спросила рыженькая.   Брюнетка резким движением руки поправила рукав, закрыв предплечье, а затем кивнула.   Барышня наконец открыла злосчастную крышку коробки, медленно убрала белоснежную упаковочную бумагу. Увидев подарок, глаза Елизаветы буквально засветились от счастья.   Её взору предстали, довольно дорогие, изумрудные перчатки отороченные по краям жемчугом. Они ведь идеально подходят к платью Долгоруцкой, которое она планирует надеть на приём.                         ***    Огромный зал, который порой ослеплял блеском золотых украшений, вместе с толпой гостей стал поистине лабиринтом, из которого выход практически невозможно найти.   Долгоруцкая уже не старалась лавировать между гостями, ей было вовсе не до этого. Изредка она оборачивается и замечает силуэт статского советника, который становится всё ближе к ней. Колени начинают дрожать, ноги не хотят двигаться вовсе, будто приняли факт, что придется встретиться с мужчиной лицом к лицу и заговорить с ним. Разум же с таким решением был не согласен, он продолжал бороться за малейший шанс ускользнуть от сыщика.   Княжна наконец видит выход из этого персонального ада, но удача от неё вновь отворачивается. Туфлёй барышня случайно наступает на подол платья, оступается и задевает одну из приглашённых дам.   — Осторожнее, мадмуазель, — фыркнула гостья.   Елизавета успела заметить прекрасные светло-каштановые волосы, которые дама завила в кудри, уставшее лицо с синяками под глазами и опухшие серые глаза. Эта особа выделялась среди других гостей тем, что её платье было сшито из чёрного атласа.   — Простите, мадам, ради Бога! — Долгоруцкая разглаживает складки на юбке, а после оборачивается. Фандорина не было видно.     — Ступайте уже, — дама потупила взгляд в пол, перебирая пальцами золотую подвеску с буквой «Б».   Не долго думая, княжна подрывается с места и со всех ног бежит к выходу, задевая других гостей. Может, статский советник уже вовсе сдался и решил спокойно провести вечер, больше не вспоминая прошлое? Рыженькая надеялась именно на это.   Тяжело дыша, Елизавета всё же выбегает из главное зала в плохо освещенный коридор.   В детстве он выглядел иначе. Здесь было ярче, чем во многих комнатах резиденции. Маленькая Лиза здесь бегала от учителей и гувернанток, ещё раньше она играла в этом коридоре вместе со старой няней, с которой впоследствии и уедет в Париж, порой кажется, что в этом месте до сих пор звучит детский смех. За углом же, в небольшом закутке, который чаще всего использовала прислуга, барышня прощалась со своей матерью, пока отец заперся в своем кабинете и выжидал момент, когда его чада больше не будет здесь и в других его имениях.   Долгоруцкая хочет заглянуть в их с матушкой «тайник», чтобы вспомнить те ощущения, услышать её голос, который сохранился лишь на задворках сознания, вернуться в то время, когда барышня была ещё княжной с рвением стать журналистом, а не вором и разрушителем своей и жизни других.   С опаской она оглядывается, надеясь, что никого по близости нет, после глубоко вздыхает и делает нерешительный шаг вперед. В тусклом свете рыженькая замечает чью-то тень. Тело будто парализует страх, княжна не может даже сдвинуться с места, хотя мысленно уже выбегает из этой чёртовой резиденции. Елизавета только успевает открыть рот, когда её кисть хватает мужская рука и притягивает к себе, за угол.   — Пустите меня! — Долгоруцкая пытается вырвать свою руку из крепкой хватки. — Если я закричу - сюда сбегутся все гости! Отпустите немедля!   Барышня приглядывается к лицу этого наглеца, щуриться, пытаясь уловить хоть какие-то черты. Свет до этого места практически не доходил.   — Вы случаем н-ничего не потеряли, — свободная рука протягивает шумной княжне изумрудную перчатку, — Лиза?   Голос. Эти заикания не спутать ни с чем другим в этом мире. Только один человек из обширного окружения рыженькой позволял себе обращаться к ней по имени в неформальной форме… Только вот, как он прознал про её настоящее имя? Блик света ненадолго проникает в этот закуток, заставляя орден на шее мужчины заблестеть на мгновение.    — Для вас я Елизавета Владимировна, — прошипела барышня, выхватив перчатку. — Отпустите меня, господин Фандорин, немедленно!   Статский советник не произнес больше даже слова. Он пытался поймать на лице Долгоруцкой каждый блик, который ненадолго остановился в случайном месте, давая вспомнить до боли знакомые черты. Мужчина пытался на хотя бы на мгновение пересечься с голубыми глазами княжны, которые она так старательно отводила в сторону, будто бы чувствуя, что делает сыщик.   Колеблясь некоторое время, Эраст Петрович всё же прижимает к себе, по-прежнему вырывающуюся из его хватки, Долгоруцкую к своей груди, заключая её в крепких объятиях. Вновь он чувствовал этот запах её волос, парфюма, которого порой было слишком много, но теперь это не раздражало.   Он помнил её, каждое мгновение проведенное вместе, случайные переглядки до знакомства, улыбку и всё, что было связано с ней. В том числе, тот день. Казалось, что могли пройти десятки лет, а этот момент из своей жизни мужчина не забудет никогда, как и свою свадьбу…   Будто бы сейчас Фандорин проснулся в начале 1889 года в холодной постели, протирая глаза, идет к открытым дверям кабинета и видит записку с красивым почерком, который теперь он узнает из тысячи.   — «Я вас л-люблю и отрицать того не могу, но судьба нас р-развела по разным сторонам», — процитировал последнюю записку своей Елизаветы второй статский советник.   — Замолчите, — сглотнув, приказала Долгоруцкая.   Барышня вновь чувствует аромат одеколона, который её раздражал раньше. Она закрывает глаза, встряхивает головой, надеясь, что всё это сон.   Княжна бьёт Фандорина в грудь дрожащими руками, пытаясь выбраться и наконец сбежать куда подальше.   — Вы всё та же, Л-Лиза, — сыщик осторожно проводит ладонью по её волосам. — В этот раз не парик.   — Откуда? — выдавила из себя княжна, предпринимая попытки выбраться. — Откуда вы, черт побери, знаете моё имя?!  — На вашем п-портрете было подписано.   — Чего же раньше его не узнали и не остановили меня тогда?!   — До этого года полотно было занавешено тканью и никому не показывалось.   — Отпустите меня.   Вновь убивающее молчание. Больше, чем встречи лицом к лицу с господином Фандориным, барышня боялась стоять с ним наедине в абсолютной тишине.     Однако, хоть в этот раз удача к ней вернулась. Ослабив бдительность сыщика, Долгоруцкая в один момент резко отталкивает его и пробует предпринять попытку побега, но её вновь останавливают, схватив за руку.   — Зачем в-вы вернулись? — пробормотал Эраст Петрович.   Елизавета медленно поворачивается к этому мужчине и наконец смотрит в его печальные голубые глаза, в которых будто отражалась вся её жизнь. Она делает один шаг вперед, окидывает оценивающим взглядом статского советника, после ухмыляется и даже хочет что-то сказать, но вместо этого хмыкает и отвешивает пощёчину мужчине.  Барышня сжимает перчатку в ладони, бросает последний взгляд на Фандорина, а после скрывается за дверьми, в главном зале, оставляя сыщика лишь с обжигающим следом на щеке.  ***  Громко хлопнув дверью, Елизавета поспешила направиться в комнату с портретом себя и отца.   Сейчас ей хотелось поджечь эту резиденцию вместе с собой, чтобы больше не видеть и даже не слышать про статского советника ничего. Видя прекрасные вазы, которым уже было достаточно лет, барышня хотела разбить их на мелкие осколки. Мысленно она также лихорадочно проклинала д’Эврэ и своё неумение отказать ему.   Добравшись до комнаты, рыженькая рухнула на небольшую софу. Пытаясь подавить гнев, она закрыла лицо руками и начала тихо нашептывать проклятья. Единственное чего она хотела сейчас – сбежать отсюда и больше не возвращаться. Эта поездка с самого начала была ошибкой. Только сейчас Елизавета осознает, что нужно было настоять и отказаться от визита сюда.   Долгоруцкая медленно встаёт и уже хочет направиться к выходу, пока остальные гости трапезничают блинами. Послышались торопливые шаги. Рыженькая замерла и прислушалась. Она надеялась, что этот человек сейчас не ищет её, чтобы вернуть в своеобразный круг ада.  Увы, но побег теперь был невозможен, по крайней мере сейчас. В дверном проеме промелькнула фигура графини Мироновой, которые изо всех сил сдерживала всхлипы.  — Евгения, — окликнула барышню княжна.   Она торопливо зашагала к выходу из этой комнаты и, взяв Евгению за рукав, затянула её за собой. Елизавета проверила наличие людей в коридоре, а после закрыла двери.  — Что с вами произошло?   Шатенка посмотрела на знакомую глазами полными слез, чуть приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать, но получился лишь сдавленный всхлип.  Долгоруцкая ринулась к графине, чтобы обнять её и попытаться успокоить.   — Вы можете мне доверять, — как можно спокойнее пыталась произнести княжна.   Она осторожно приобняла Миронову, давая ей разрыдаться на своем плече. Комнату наполнили рыдания. Евгения что-то мямлила, но разобрать можно было только:   — Всё пропало… Моя жизнь кончена!   Елизавета нерешительно провела ладонью по дрожащей спине графини. В голове не укладывалось. Буквально несколько минут назад эта барышня весело беседовала с Зуровым, а сейчас готова затопить все помещение своими слезами.  — Расскажите, — Долгоруцкая сглотнула, — что произошло?..   Евгения отстраняется, а затем протягивает дрожащей рукой скомканное письмо. Пока на лице княжны отражалось возмущение написанным текстом, Миронова набирает воздух в лёгкие и невнятно произносит:   — Меня выдают замуж за графа Никитина…