Проиграть все, кроме себя

- Уволю… Ханс! Ингер! - граф фок Бермессер открыл глаза в полной темноте и сел. Где его нерадивые слуги, и почему не горит жаровня? Кто вообще посмел оставить вице-адмирала в полной темноте? Не видно было ни зги, от холода дрожь била все тело, а в ушах звенело. Он провел рукой по постели, и замер. Свою кровать, с мягкой периной и теплым шерстяным одеялом он узнал бы сразу. Замерзшие пальцы плохо гнулись и едва ли отличили бы шелк от льна, но грубый тюфяк под ним не был похож ни на тот, ни на другой. Тюфяк? Бермессер дернулся, вставая на ноги, и что-то снова зазвенело, а шею дернуло. Откинув несобранные волосы, он нащупал обхватывающий шею ремень. Что за шутки? Встав, он сделал пару шагов вперед, вытянув руки - где-то должен был быть стол, а на нем свечи. - Ингер! Ханс! - тишина. Шварцготвотрум, совсем они разленились на его корабле. - Дежурный! Вместо стола впереди оказалась стена, а шею снова дернуло. Не веря, он нащупал ведущую от ремня - ошейника?! - цепь. Что за шутки? Кто мог бы с ним так пошутить? Принц Фридрих? Вернувшись на постель с тюфяком, граф сел, подобрав ноги и обхватив колени, чтобы сохранить тепло - и тут судьба нанесла ему очередной удар. На нем не было одежды. Ни нитки. А на постели не было одеяла - только тюфяк. Бермессер задрожал от ужаса, заставившего забыть о холоде. Что с ним случилось? Он же не мог попасть в немилость? Он же всегда был предан кесарю и его высочеству! Он же делал все, что ему велели, пусть проклятый оружейник и сумел стать адмиралом цур зее. Спасибо старой Элизе Штарквинд, приблизившей безродного выскочку! Не мог же он устроить это заключение? Кальдмеер хороший моряк и талантливый флотоводец, но интриги?! Да если бы Элиза не шептала кесарю на ухо, так и остался бы капитаном… Нет, Кальдмеер ни при чем - он уже стал адмиралом, и ему доверили вести Западный флот на Хексберг, почти беззащитный без эскадры Альмейды… Слава, которая должна была принадлежать ему, фок Бермессеру, а не прыгнувшему выше головы простолюдину! Граф обхватил руками голову и застонал. Что же случилось? Пытаясь заставить память работать, он растер руками виски и затылок, а затем начал растирать руки и ноги. Не хватало еще заболеть горячкой! Где он? Есть ли рядом какая-нибудь одежда? Подумав, он встал на холодный дощатый пол и на ощупь пошел вдоль стены. Наткнулся на что-то, ушиб пальцы ноги. Неловко сел на корточки, ощупал - ведро. Стоило поднять его, как оттуда пахнуло, как из выгребной ямы, и граф отшатнулся, падая на спину. Цепь натянулась, и ему пришлось схватиться за нее руками, чтобы не задохнуться. Сев, он несколько минут просто дышал, пока охватившее его отвращение и ужас не были вытеснены голодом и естественной надобностью. Скривясь, он встал и воспользовался ведром, а затем осторожно, чтобы не опрокинуть его, прошел дальше. Угол деревянных стен - толстых, проконопаченных, похожих на переборки трюма. До следующего угла не дала дойти цепь, ведущая куда-то вверх. Если он на корабле - в тюрьме полы и стены были бы каменные, то на чьем? Не на его “Верной звезде”. Его люди были так же преданы Дриксен, кесарю и его высочеству, как и он. Да и генерал Хохвенде не допустил бы бунта. Закончив круг, дозволенный цепью, Бермессер вернулся к постели. Тюфяк, набитый прелой соломой на прибитой к полу койке был единственным доступным предметом. Кроме ведра. Закусив губу, граф снова сел на постель, растирая кожу, и принялся ждать. - Гусиная кожа - не самое приятное зрелище. - Проснувшись от чужого голоса, Бермессер вскинулся, открыл глаза и заморгал от яркого света. Над ним у койки стоял какой-то марикьяре, судя по кушаку и волосам, и смотрел на него с усмешкой. - Я вице-адмирал Дриксен граф фок Бермессер, - Бермессер встал, не поддаваясь желанию прикрыться руками под чужим взглядом, и продолжил с вбитой поколениями аристократов вежливостью, - Соблаговолите представиться и вернуть мою одежду. - Ты никто, - лениво ответил марикьяре, и привыкший к свету лампы Бермессер наконец узнал его. Вице-адмирал Хулио Салина. Салина? Но он же ушел с Альмейдой? Голову пронзила резкая боль, и Бермессер вспомнил. Вспомнил, что Альмейда вернулся, и как Кальдмеер отдал приказ защищать купцов, а Бермессер предпочел уйти в Эйнрехт, сочтя приказ неразумным. Его же отпустили? Он успел развернуться, уходя от чужих кораблей? Еще одна вспышка боли, заставившая лицо дрогнуть, и он вспомнил алые флаги райос и абордаж. - Райос, - прошептал он. - И поэтому ты мертв, - согласился Салина. - Даже если еще дышишь. - Я требую обращения, подобающего благородному пленнику, - Бермессер тяжело дышал, поняв, куда и к кому попал. - Вы обязаны предоставить мне все условия, пока выкуп не будет согласован и доставлен. - Ты никто, - неожиданный удар в лицо бросил Бермессера на колени, а последовавший пинок заставил его распластаться на полу. Сапог Салины нажал на щеку, заставив повернуть голову, и Бермессер лишь беспомощно подсунул руки под сапог, пытаясь удержать хоть часть веса. Ошейник потянул вверх - Салина тянул на себя цепь, продолжая прижимать лицо сапогом. Бермессер хрипел и задыхался, и в какой-то момент потерял сознание, потому что пришел в себя от пощечины и плевка в лицо. - Трус и подлец, которым побрезговало море. Салина унес лампу, оставив Бермессера лежать на полу. Он начал молиться Создателю, сбился, начал сначала, понял, что не может найти слова, и зарыдал. Когда он смог подняться, то дошел до постели. Казалось, что в трюме стало холоднее. Замерзнув, Бермессер заполз под тюфяк, предпочтя жесткие плохо оструганные доски ради хоть какого-то тепла и укрытия. В темноте не получалось следить за временем, но еще дважды он доползал до ведра. Во рту пересохло, живот сводило от голода, но ужас был сильнее физических неудобств. Почему Салина сохранил ему жизнь? Если бы он собирался вернуть его в обмен на выкуп или других пленников, то не стал бы сажать его на цепь, как собаку. Если бы собирался убить - убил бы сразу. В этот раз Бермессер услышал скрип двери и выполз из-под тюфяка и встал рядом с кроватью, глядя, как Салина заходит, держа в одной руке лампу, а в другой - флягу и сухари. Увидев, что пленник не спит, Салина усмехнулся, положил все на пол и подошел к Бермессеру. - Проголодался? - спросил он с издевкой. - Благодарю вас, не откажусь, - осторожно ответил Бермессер. - Сначала заслужи, - в злой усмешке было предвкушение, и Бермессер невольно отошел на шаг. - Я не выдам тайны кесарии, - сказал он, радуясь, что его не тащат к палачу. - Ни один корабль Западного флота не вернется в кесарию. Твои тайны давно мертвы, как и твой флот. На колени! - Салина широко улыбался, радуясь гибели врагов. Не может быть. Не может быть, чтобы весь флот погиб. Уж как Бермессер не любил Кальдмеера, но тот никогда не погубил бы весь флот при сравнительно равных силах. А они были почти равны, если не считать купцов, везущих солдат. На этот раз Бермессер был готов, и успел подставить руку под удар, защищая лицо. И заслониться от второго удара. А потом кулак вошел в его незащищенный живот, складывая пополам, его ноги подсекли, и Бермессер рухнул на пол. - Марикьяре неведома честь, - выплюнул он вместе с кровью, - избивать связанного пленника. - Руки у тебя свободны, - хмыкнул Салина, снова наступая ему на лицо. - А ты не пленник. Ты никто. И пока не выучишь урок, не получишь ни воды, ни еды. Марикьяре снова плюнул ему в глаза и ушел, отодвинув сухари и флягу ближе к двери. Бермессер попытался доползти до них - и был остановлен ошейником. Развернулся, пытаясь нащупать хотя бы флягу ногой, и не дотянулся. Даже доходя до предела, так, чтобы ошейник врезался в шею и подбородок, он не мог нащупать ни фляги, ни сухарей. Вернувшись на койку, он исследовал ошейник и цепь пальцами, но не находил ни замка, ни слабины. Похоже, ошейник заклепали прямо на нем. Бермессер содрал ногти, но не смог ни поцарапать толстую кожу, ни подцепить заклепки. Он то бодрствовал, вспоминая, как получал чины и повышения, чтобы напомнить себе, что он дворянин, что он вице-адмирал, что кесарь и Фридрих его не забудут и не оставят, что надо только продержаться, то забывался коротким сном, просыпаясь от жажды и голода. Дополз до ведра, но даже эта естественная надобность напомнила ему о бедственности его положения. Время шло, Салина не возвращался. Бермессер вставал и ходил, разминал тело, пытался согреться движением. Ему казалось, что за дверью кто-то есть, и он звал на помощь - на талиг, на дриксен, читал вслух молитвы и песни. Потом во рту совсем пересохло, а язык распух. Тишина оглушала, и он дергал цепь, чтобы услышать звон, и убедиться, что он не умер. Иногда ему казалось, что его кто-то трогает в темноте, и он дергался и отбивался - но это была лишь солома, колющая сквозь ткань тюфяка. Темнота раскрашивалась пятнами и тенями, нависая над ним, и он убеждал себя, что это ему мерещится. Когда темнота в очередной раз окрасилась пятнами света, Бермессер не поверил глазам. И только услышав: “Ты там не сдох?” выполз из-под тюфяка. Салина держал в руке флягу, и Бермессер сделал два шага к ней, прежде чем остановился. - На колени. - Пить хотелось страшно. В конце концов, если он напьется воды, у него будут силы сопротивляться. Руки у него не связаны, тут проклятый марикьяре прав. Он сможет напасть, сможет отомстить. Только сперва напьется. Не отрывая взгляда от фляги, Бермессер опустился на колени. Салина довольно рассмеялся, открыл флягу и отпил из нее. Бермессер чуть не упал вперед, так был прикован глазами ко фляге и струе воды. - Ты слишком долго думал. Впрочем, я добрый, - марикьяре бросил ему открытую флягу, и Бермессер бросился вперед, тяжело падая - но поймал ее у самого пола, и жадно допил всю воду. - В следующий раз будешь медлить - не получишь воды. - Флягу вырвали у Бермессера из рук, и Салина ушел, унося лампу. Бермессер попытался опереться на руку, чтобы встать - и рука попала в воду, выплеснувшуюся из фляги. Со стоном он прижался губами к полу, собирая капли, не думая о грязи. Уже позже, когда он снова лежал под тюфяком, он вспомнил, что так и не напал на Салину. В следующий раз он не будет медлить - он встанет на колени перед потомком морских пиратов, получит флягу, выпьет воду и потом нападет. Жажда продолжала мучить его, а вот ощущение голода пропало. Желудок как будто ссохся и сжался. Зато ему все время мерещились тени и голоса. Его подчиненные, Хохвенде, кесарь, принц, даже Кальдмеер - они то смеялись над ним, то проклинали за трусость, то грозились бросить в плену до конца его жизни. “Ты мертв”, шептали они, “Ты никто”. Услышав скрип двери, Бермессер сполз на пол и встал на колени, выглядывая флягу. - Надо же, обучаемый гусь! - восхитился Салина, обходя его по кругу. - Воды… - прохрипел Бермессер, и получил свою флягу. Он выпил всю воду маленькими, осторожными глотками, чтобы не пролить ни капли. Встал, опершись о тюфяк, - и прыгнул. Кажется, ему удалось ударить Салину - а потом ураган ударов закрутил его и смял. - Ах ты подонок, мерзавец, скотина! - с каждым словом сапог врезался то в руки, то в ребра, то в живот - и Бермессера вырвало выпитой водой, смешивающейся на полу с кровью. А потом Салина подхватил его, бросил на койку, навалился сверху всем весом. Голова болела, и Бермессер не сразу понял, что происходит - только когда в него грубо засунули два пальца. Он забился сильнее, но еще один удар по голове его оглушил. Как во сне, он чувствовал грубые движения руки, а потом - резкую боль вторжения. Он прокусил губу, стараясь не закричать, но слышал и свои стоны, и сопение и смех Салины, продолжающего ругаться на кэналлийском, и звон цепи - Салина натягивал ее, лишая его воздуха, в такт толчкам. Удушье и потеря сознания были желанны, и Бермессер надеялся, что не очнется. Пришел в себя он все еще на койке, одеревеневший от холода. Попытался сесть - и дернулся от резкой боли, напомнившей об унижении. Его замутило от отвращения к себе, и он как мог обтер ноги от крови… и всего остального. Встал, чтобы заползти под тюфяк - и наступил на влажный пол. Ах да, его же вырвало водой… Бермессер поймал себя на мысли, что на полу могла остаться вода, которую можно собрать губами, и понял, что дошел до предела. Предела человечности и терпения. Никакие заслуги, никакие надежды больше не имели значения. Он действительно был мертв - и пусть Салина лжет, и флот цел, и пусть Кальдмеер выжил и сумеет потом потопить или повесить марикьярского ублюдка, это уже не важно. Еще одного визита Салины он не выдержит. Он был готов убить себя, но как? Бермессер вспомнил, как упал у ведра и чуть не задохнулся. Спрыгнуть с кровати не получится, цепь ему не укоротить. Он пошел в сторону двери, пока цепь не натянулась полностью, считая шаги. Пять. Вернулся обратно. Произнес молитву, сведшуюся к простому: “Пусть они все сдохнут”. Глубоко вздохнул. Закашлялся и не мог перестать, пока не смочил горло кровью из прокушенной губы. Разбежался - четыре шага. И прыгнул, изо всех сил. Его несли. Он опять проиграл, и опять остался жив. Бермессер забился, но на него навалились, привязали руки, что-то говоря, но он не мог разобрать слов. Хотел послать всех к Леворукому, но язык не слушался, а горло и шею обжигало болью. Пальцы нащупали какую-то ткань, и он вцепился в нее, дернул, почувствовал боль от штанины, врезавшейся в промежность, и замер. Штанины? На нем была одежда? Бермессер открыл глаза - над головой была крыша кареты. Где он? Он посмотрел по сторонам, не поворачивая головы - рядом было двое талигойских моряков, проклятых марикьяре, и Бермессер отшатнулся бы, если бы не был привязан к носилкам. Говорить он не мог, а моряки молчали. Наконец лошади остановились, и его вынесли из кареты и занесли в чьей-то особняк. Прихожая, гостиная, промелькнувшая справа, еще одна лестница. Коридор и комната. Не трюм, не тюрьма. Осматриваясь, Бермессер пропустил момент, когда его руки освободили - но моряки ловко переложили его с носилок на кровать и отошли в сторону. Какой-то полный мещанин поблагодарил их на талиг, и моряки вышли, забрав с собой носилки. - Позвольте представиться, я - мэтр Швецце, лекарь. Вице-адмирал поручил вас моим заботам. - Недовольное лицо бергера наклонилось к нему, и Бермессер замер, выжидая. От людей Салины он не ждал ничего хорошего. - У вас не сломана шея, но повреждены мягкие ткани горла. Это пройдет, но пока вам стоит ограничиться жидкой пищей. И пить через соломинку. Лекарь поднес к его губам бокал с соломинкой, и Бермессер жадно втянул воду, сглотнул, дернулся от боли, и принялся пить маленькими глотками, пока стакан не забрали. Он было потянулся за ним, но мэтр остановил его. - Лучше пить часто, но понемногу. Отдыхайте. После того как лекарь вышел из комнаты, Бермессер попытался встать. Голова и шея болели так, что все, что ему удалось, это сесть. Комната была обставлена добротно, но не выглядела жилой. Кровать, стол, кресло, камин, окно, ковер, сундук для одежды. Окно? Бермессер посмотрел на улицу, пытаясь понять, где он. Улица, вдали гора… Хексберг? Наверное. Пока он раздумывал, дверь отворилась, и в комнату вошел, вернее вбежал, еще один марикьяре. Бермессер дернулся назад, и почти упал. - Мой дорогой граф Бермессер! Вы снова нас удивили. Вам еще рано вставать, но вы не волнуйтесь. Мэтр Швецце обещает вам полное выздоровление. А пока вам придется погостить у меня. - Стоило марикьяре замолчать, и Бермессер его узнал - Ротгер Вальдес, Бешеный, вышедший против Доннера с двадцатью судами. Вышедший - и выживший. Лгал ли Салина? Почему его перевели от одного вице-адмирала к другому? Что придет в голову Бешеному? Кажется, в его глазах что-то отразилось, потому что Вальдес поднял руки в успокаивающем жесте, - Не беспокойтесь, господин вице-адмирал, дважды у нас не вешают, даже под райос. Раз уж веревка оборвалась, вы будете гостить у меня, пока любезный Фридрих не заплатит за вас выкуп. Веревка? Какая веревка? Бермессер поднял руку и коснулся горла, почувствовав едва поджившую корочку на содранной ошейником коже. Он помнил и ошейник, и Салину, и удары, и насилие. Сидеть было терпимо - но боль напоминала, что ему не почудилось. Коснулся лица - прокушенная распухшая губа, нос, разбитая ударами скула, едва открывающийся левый глаз тоже никуда не исчезли. - Говорят, вы дрались как зверь, - задумчиво добавил Вальдес, - не ожидал от вас. Впрочем, у нас еще будет время побеседовать. Вальдес вышел, и Бермессер с облегчением лег на постель. Слуги и мэтр Швецце знали свое дело - через два дня он уже мог сидеть и вставать, хотя все еще не мог говорить. Вальдес его не беспокоил, о Салине не было слышно, и Бермессер перестал вздрагивать каждый раз, когда открывалась дверь. Если все думают, что он получил ранения при абордаже “Верной звезды” и выжил при повешении - то не стоит ли так и оставить? Никто, кроме Салины, не знает о пережитом унижении. А если узнает? Как будут на него смотреть? Кто будет подчиняться вице-адмиралу, которого… которого… Он же не может вызвать Салину на дуэль - пленникам не положено оружие. И что назвать причиной вызова? Лучше оставить все, как есть. Ему помогали вымыться, и Бермессер терпел прикосновение слуги, сжав зубы. В зеркале отражалось его лицо - побитое, разукрашенное синяками и кровоподтеками, но его. Распухшая ободранная полоса на горле смотрелась страшно, но предоставленный ему вместе с дриксенским мундиром шейный платок скрывал большую часть повреждений. На руки с сорванными ногтями и сбитыми костяшками - неужели он настолько сильно ударил Салину? Он не помнил - хотелось бы надеть перчатки, но перчаток не было. Остальные синяки - на руках, бедрах, животе и спине - были не видны под одеждой. Слуги не комментировали его повреждения, а лекарь осматривал лишь горло, и оставался доволен. На третий день он сумел спуститься к завтраку, и ахнул от удивления - за столом сидел Руперт фок Фельсенбург, адъютант Кальдмеера. Фельсенбург покинул “Верную звезду”, когда она собралась уходить. Как он оказался в плену у Вальдеса? На Руппи не было ни царапины, и Бермессер удивленно приподнял бровь, окинув его взглядом. Руппи вспыхнул. - Я сдался в плен, спасая моего адмирала! - Бермессер в изумлении оглянулся. - Господин адмирал цур зее недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы спускаться к завтраку, - Вальдес искренне наслаждался пантомимой, - но, я уверен, будет рад удостовериться, что вам лучше. Бермессер сел и развернул салфетку, смирившись с тем, что удача отвернулась от Дриксен. Он хотел узнать, что стало с “Верной звездой” и флотом, но, во-первых, все еще не мог говорить, во-вторых, если его должны были казнить, то его люди наверняка мертвы. Почему Салина взял его флагман на абордаж? Судьба? Месть? Перед ним поставили тарелку с протертым супом, перед Фельсенбургом и Вальдесом - мясо и омлет, и все приступили к еде. После завтрака Вальдес предложил проводить Бермессера к Кальдмееру, и тот вежливо склонил голову. Адмирал цур зее жил на том же этаже, с другой стороны от лестницы. Его комната была больше и уютнее, но так же просто обставлена, и Бермессеру стало спокойнее. Кальдмеер лежал на постели, его плечо было перевязано бинтами. - Шрапнель, - ответил Вальдес на незаданный вопрос, - Заживет через пару недель. Бермессер кивнул, и вежливо поклонился своему адмиралу. - Благодарю вас, господин Вальдес, - голос Кальдмеера был любезен и спокоен, как будто ему часто приходилось принимать подчиненных в постели в доме своего врага. Вальдес кивнул, бросил на Бермессера предостерегающий взгляд, и вышел. - Позвольте принести мои сожаления, вице-адмирал. Гибель “Верной звезды” - тяжелая потеря. - В голосе Ледяного адмирала читалось искреннее сочувствие, и Бермессер вежливо поклонился и взмахнул рукой, обращая вопрос к собеседнику. - “Ноордкроне” тоже погибла. Меня оглушило упавшим реем, и Руперт сумел вытащить меня и сдаться в плен. Бермессер вопросительно поднял бровь. Сдаться? А как же райос? - Ему повезло, что он сдался капитану фельпской галеры, который был не в курсе марикьярских обычаев, - объяснил Кальдмеер, и Бермессера передернуло. Лучше бы он ничего не знал о марикьярских обычаях. Но Кальдмееру не пришлось пережить похожего - его горло, видимое над воротником рубашки, не несло никаких следов. Еще одно движение рукой, по кругу, - и Кальдмеер его снова понял. - Выживших нет, кроме тех моряков с Ноордкроне, что сдались вместе с Руппи. Но как? Даже если Кальдмеер был ранен, были же остальные! Если бы он не попытался сбежать, то мог бы принять командование… Ах нет, Кальдмеер тогда назначил командовать отступлением шаутбенахта Бюнца. Да Леворукий с ним, как такое могло случиться? - Вальдес сказал, что такого сильного шторма не видели никогда. Эскадра была в море, когда шторм потопил ее. - в голосе Кальдмеера были усталость и обреченность. Бермессер рухнул в кресло и невольно скривился от боли. Западный флот мертв, а адмирал и вице-адмирал живы и в плену. Вот посмеются в Закате… Знает ли Кальдмеер, что Бермессер собирался нарушить приказ? Не мог не знать, ведь Руппи вернулся на “Ноордкроне”... А впрочем, какая разница? Бермессер не пожалеет средств, чтобы отстроить флот, вернуться и стереть Хулио Салину с лица земли. Ради этого он готов сотрудничать хоть с Леворуким, хоть с оружейником. Впрочем, новости о гибели флота не порадуют ни кесаря, ни принца - а выживший адмирал цур зее будет вынужден объясняться, как случилось, что флот погиб. А вице-адмирал, дравшийся как лев при абордаже и выживший при казни станет символом удачи, и сможет повести войска к победе… Какая ирония! Бермессер раскланялся и вернулся к себе. Он не верил, не хотел верить Салине… Стоит ли верить другому талигойскому вице-адмиралу? Достоин ли он доверия только от того, что держит пленников в комнатах, а не в подвалах? Знает ли он, что на самом деле случилось с ним у Салины? Бермессера передернуло, и он с тоской подумал о том, чтобы позвать слугу и попросить нагреть воду для мытья. Увы, было еще слишком рано. Нужно было дождаться ужина. Еще через два дня отек горла спал настолько, что Бермессер смог жевать и глотать твердую пищу, и мэтр Швецце распорядился считать его твердо вставшим на путь выздоровления. Стоило поговорить с Кальдмеером - голос еще не восстановился полностью, но разобрать слова уже можно было. Нужно было объясниться, решить, что делать дальше, какой линии придерживаться с талигойцами. Сообщили ли в Эйнрехт о том, что Бермессер выжил? Установили ли выкуп за него? После завтрака у Кальдмеера был Руппи. Кажется, он читал адмиралу вслух книгу. Бермессер вернулся к себе, взяв пару книг из библиотеки. Вальдес все еще не звал его ни на допрос, ни на беседу - и Бермессер надеялся, что сможет оттянуть разговор еще хотя бы на пару дней. Общество марикьяре заставляло его бояться, и он ненавидел свой страх и свою слабость. Вечером после ужина он выглянул из своей комнаты - и заметил, как к Кальдмееру входит Вальдес. Бермессера затрясло, и он вернулся к себе и закрыл дверь. Создатель, неужели? Неужели Вальдес такой же? Марикьяре и обычаи… Кальдмеер ранен, его нельзя держать на цепи… Оружейник, выскочка, любимец кесаря и старой Элизы… Дриксенский адмирал. Пусть не дворянин по рождению, но Кальдмеер, кошки его побери, адмирал кесарии Дриксен. Бермессер беспомощно оглядел комнату. Оружия у него не было, но чугунные каминные щипцы достаточно тяжелы… Всхлипнув от страха за себя и за адмирала, в ужасе от зрелища, которое ему откроется, он схватил щипцы и прокрался к двери Кальдмеера и прислушался. Вальдес смеялся - как смеялся Салина! С треском распахнув дверь и занеся щипцы над головой, он ворвался в комнату, увидел Вальдеса, сидящего у постели, и бросился на него с сиплым хрипом: - Вы не смеете насиловать адмирала! Вальдес, начавший поворачиваться на треск распахнутой двери, легко перехватил его запястье и спросил, - Что?! - Простите? - В голосе Кальдмеера звучало такое же изумление, и Бермессер наконец заметил, что они полностью одеты, а на полу стоят два бокала вина и бутылка. Бермессер снова взглянул на Вальдеса, и увидел в его глазах озарение, заставившее его выпустить щипцы из рук, отступить к стене, глотая воздух, и сползти по ней вниз с истерическим хохотом. Все тайное стало явным, все секреты были раскрыты, и совершенно напрасно. Он рискнул своей честью, своей жизнью ради проклятого оружейника - и снова проиграл. Наверное, ему стоило утонуть, или быть убитым при абордаже “Верной Звезды”. Впрочем, у него будет возможность покончить с собой, или его убьют на дуэли - тот же Фельсенбург, когда узнает. От этой мысли ему стало еще смешнее. - Куда вы? - спросил Кальдмеер, и Бермессер открыл глаза. - Не беспокойтесь, меня ждет одна дуэль, - Вальдес хищно улыбнулся, подбросил в воздух кольцо, поймал, и, проходя мимо сидящего на полу Бермессера, повторил, - Вам не о чем беспокоиться.