Немного другая музыка.

      То, что протекало через ваш город N, едва ли имело право называться рекой, если бы только в ближайшем районе вплоть до соседних городов не простирались одни только поля да степи без единого намека на другие водоемы. Играла ли эта худо-бедно речюшка роль в инфраструктуре вашего чудного города? Едва ли. Нет, конечно, она имела историческое значение для многих жителей, как, например, каждый обязательно раз в жизни провалился в лед и ходил всю зиму с соплями, или, скажем, разбивал санки у ее берегов, потому что прямо на левой стороне был идеальный для катания склон с одним только минусом - прямым выездом в ледяные глыбы. Еще кто-то пробовал кататься на коньках по недо-реке, но заканчивал по первому сценарию, рыбачили - старшее поколение, и каждый раз жаловались, что улова как будто и нету, ровно как и речки, потому что ну что это за речка, если по факту - ручеек? В общем-то, реку города N знали хорошо, только проку от нее никакого не было.       Разве что можно было сводить в рассвете весны своего что-то вроде как будто бы друга (с тремя вопросительными знаками) посмотреть на те же пятиэтажки и маленькие частники, только по ту сторону от узкого променада после того, как он что-то вроде как будто бы сгрыз к чертям твой подбородок, при чем без веской причины, а теперь, зараза такая, сидел на краю найденного вами куска бетона, уходящего в воду, и дул на горячий шоколад, зажатый между двух ладоней в бумажном стаканчике.       У этого друга с тремя вопросительными знаками смешно завилась челка на лбу, растормошенная ветром и забавно примятая шапкой, губы налились вишней и припухли после того, как он случайно обжегся шоколадом, а щеки держали розоватую дымку, хотя и с того расстояния, на котором ты рассматривал его черты лица, можно было заметить, как под свежестью и розовым кожа огрубела от мороза и зашелушился нос. Вообще, он сам по себе был смешным - чего только попытка закусать тебя стоит, но в то же время, вот так замирая на мгновения и вссматриваясь в темное сияние его сщуренных глаз... — Дав, бля, ты чего пялишься? ...думаешь, что он что-то особенное. — А? - Из омута мыслей ты выныриваешь немного запоздало, считай, еще секунда, и бровь Кирилла, поднятая над осудительно-подозрительным взглядом, долетела бы до линии волос и скрылась за завитками, о которых ты только-только рассказывал. – Да у тебя просто на носу что-то, кожа шелушится. — Да? Вот блин. – Одна рука отпускает стаканчик и на пробу скребет ногтем по кончику носа, собирая чешуйки кожи. – И правда. Отстой, ненавижу сухой воздух.       Ловко выкрутился, да? В последнее время не в первой - думаешь ты. В последнее время ты слишком часто и слишком откровенно ведешь себя - коришь себя ты, - но только с Кирей. Как будто Киря как-то странно на тебя влияет, как будто гипнотизирует. Привораживает. Как будто... "Как будто лучше перестать об этом думать" - обрываешь мысль.       Вы сидите так уже минут десять, на скидку. Достаточно долго для того, чтобы ты перестал чувствовать свои булки от холода и достаточно для того, чтобы обсудить все, что вы начали обсуждать по пути до и от заправки, и все то, что вы еще не изжевали в переписке, но при этом недостаточно для истечения неловкости, которая порой из ниоткуда нападает на тебя, на вас - но может все-таки только на тебя. Ты не знаешь точно. Мнешь рукав куртки, заныриваешь рукой в карман. На самом деле была вещь, из-за которой ты хотел встретиться с Кирей, но пока ты не решаешься, потому что снова утонул в мыслях, сомнениях, в силуэте Кири, посербывающего свой напиток беззаботно, в том, как колышется край его ветровки и как каждый раз, ударяясь о бетон, его застежка издает гулкий стук. — Ты чего свой не пьешь? Остынет же. – Он поворачивается к тебе и снова чуть хмурится, потому что Киря вообще много хмурится и редко улыбается. Его стакан уже почти пуст. — Да я как-то не хочу, и так тепло. – Жмешь плечами. Вообще-то, врешь, но, эй, и ты не святой, ладно? Тем более, – Хочешь мой? А то пропадет.       Мгновение твой курчавый гном шевелит шестернями, оценивая обстановку, но - это уже проверено - он падкий на сладкое, поэтому забирает твой протянутый стаканчик и для удобства помещает его в пустой, тут же отпивая щедрый глоток. — Не хочешь, как хочешь. – Мудро заключает он.       Лишнего горячего шоколада для Кири никогда не жалко. Отмороженный зад стоит того, чтобы уголки его губ на миг, но приподнялись. Прямо, как сейчас: невесомо, едва заметно, но следом за ними приподнимаются алые щеки, щурятся глаза и скатывается в небытие синева, оттемняющая нижнее веко; и тут же магия исчезает, но ты запоминаешь это выражение лица. В следующий раз надо взять стаканчики побольше.       Наконец, ты сжимаешь телефон в кармане до сводящей пальцы силы: — Кирь. — М?       На секунду ты испытываешь дежавю. — Я треков новых накрутил. Хочешь послушать?       Ты спокоен, как скала, ровен, как водная гладь, но если бы только Кирилл знал, как сильно у тебя забилось сердце. И почему? Ты ведь ничего такого не сказал. Вы слушали твою музыку часами в дискорде, ты постоянно присылаешь Киткату все свои новые, даже недоработанные биты. Он знает твой стиль, знает даже твоих любимых исполнителей; знает, когда и что ты записываешь. Ты присылал ему как-то видео себя, настраивающего древнюю, но еще рабочую аппаратуру Бро, которую нашел в вентиляции. Даже сам Кирилл тебе удивляется: после того, как ты задаешь вопрос так несуразно и молчишь, ожидая ответа в праведном страхе, он оборачивается к тебе и смотрит так, словно сможет что-то найти, но на тебе - очки, на тебе - годы безразличия старшего брата, выражение лица, которое никто, даже ты сам не можешь раскусить, и, самое главное - ты и сам не знаешь, почему вдруг все так странно. — Давай? – Из-за твоей глупости Кирилл звучит неуверенно, но он ободрительно щурится, почти-улыбается, и на секунду твое сердце ухает, словно он понял что-то, что пока и сам ты не понимаешь. Но он ведь не мог, да? Не мог же? — Супер. Сейчас, – Суетишься ты, достаешь телефон, который до сих пор не высвободил из мертвой хватки, и судорожно, но сохраняя видимость пофигизма, открываешь новую папку - альбом "конфетно красный" - листаешь список из пока только четырех треков на не более, чем две минуты, и, – Бля. – Вспоминаешь, – Чел, у тебя есть наушники? Я отдал свои Росе.       Это провал, Дава Стрекалов. Просто позор. Не дай бог у тебя еще лицо покраснеет! — Вроде были... – Задумчиво бухтит твой друг, запихивая сразу обе руки в карманы (стаканчик с допитым шоколадом предусмотрительно оказался зажат между колен) и через минуту копошений извлекая издающую божественный свет реликвию - старые проводные наушники от самсунга, обклеенные крошками от, предположительно, печенья. – Вот. – Гордо объявляет он, спасая тебя от отчаяния. Боги, храните этого парня!       Еще минута на то, чтобы всунуть провод в разъем, чуть подвинуться друг к другу и вдеть наушники в уши, и, наконец - ты нажимаешь заветный "плей".       От Кирилла исходит тепло. Он упирается своим плечом в твое, потому что дальше провод не тянется, и наклоняет свою голову к твоей, чтобы наушник не выпал. Он на тебя не смотрит, а ты не можешь оторваться, потому что он задумчив, он слушает и вслушивается, в отличие от Жени, или Розы, или кого-либо другого, он ищет в музыке идею и показывает, что она ему важна - что твоя музыка для него важна -, и это делает тебя таким... таким счастливым? Наверное, счастливым.       Первые секунды спокойные, появляются только задатки мелодии, несколько заглушенные эффектом дождя, несколько звуковых эффектов ударных, бит, каждый звук вступает в силу через десять секунд от предыдущего, и так, пока не ускоряется темп и не звучит последний элемент - простое гитарное исполнение незамысловатой мелодии.       Ты внимательно следишь за ним, за Кирей, за тем, как он чуть покачивает головой, как смотрит на плывущие по небу бесконечно серые облака и не видит их, а видит музыку. Ты волнуешься. Холодный пот склизко обволакивает ладони, вжатые в крошащийся бетон. Вместе с ритмичным стуком музыки стучит и кровь в твоих ушах, мешая слышать то же, что и Кирилл. Но это ничего. Главное, что он слышит.       Этой ночью ты не спал. Вообще, ты часто не спишь в положенное время - от того ли, что никогда никто не учил тебя "соблюдать режим", или от того, что ты постоянно терялся во времени, но в этот раз ты просто не мог заставить себя лечь. Что-то важное чесалось на кончиках пальцев, ты ведь день мучался, поглощенный идеей, но почему-то именно эту реализовать было страшнее всего; словно именно она может не получится и разрушить желание когда-либо еще писать музыку, словно в ней были мысли, которые ты еще не смог обозвать словами. Бро не было дома, как обычно, был только ужин, ставший с недавних пор новой нормой для этого чуждого места, но в этот раз ты к нему не притронулся, потому что сразу же, как пришел домой, вцепился в медиатор, компьютер и наушники. Ты просидел так часов шесть без перерыва, накручивая новые и новые мелодии, пока они не начинали отражать то, что ты хотел; пришлось изрядно повозиться с поиском гитарного аккомпанемента, потому что реальной гитары у тебя не было, загрузить пару новых программ и, возможно, взломать один сайт, чтобы достать именно тот звук, который ты хотел - но в итоге ты получил то, что уже крутилось на корке сознания, и тут же вызвал Кирю, чтобы он был точно первым, кто услышит твою новую задумку - еще не полную, но уже волнующую. — Вау. – Говорит он тогда, когда первый трек заканчивается. Ты непроизвольно дергаешься, пойманный в расплох ожиданием, – Это что-то новое. Обычно твоя музыка, она как... – Он отстраняется, и на секунду тебе жаль, но после он машет рукой в поиске нужного слова, и все твое внимание снова сосредоточенно на его комментарии, – Как глухота. Она не резкая, приятная, типо, как для клубов или еще чего-то такого - не броская. А эта. Она, эм, как будто живая.       Киря замирает, боясь, что сказал что-то не то, но ты улыбаешься. Живая. Да. Она звучит, как жизнь, и хочет рассказать в себе жизнь. Но только для тебя и для него. — Я следующую включу. – Вместо ответа говоришь ты, но улыбка, с которой ты это произносишь, успокаивает Кирю и дает вам еще шесть минут того нового, что ты в себе открываешь.       И потом еще магическую тишину, которую вы тоже делите, не доставая наушников, просто смотря в даль - на уходящее все еще рано солнце, на розовато-рыжие облака, на небо, наполненное вязким холодом и боем неустанных ворон, перелетающих стаей с одного дерева на другое. Ты боишься посмотреть еще раз на Кирилла до того, как вам приходится разойтись, но ты знаешь, что и он знает: эти записи были особенными, откровенными. Это был небольшой просвет в дверной щелке, куда ты позволил ему заглянуть, потому что доверяешь. И потому что хочешь, чтобы он тоже доверился тебе. Потому что вы друзья, да? Просто друзья?       А то, как ты ищешь лишний повод к нему прикоснуться, как смотришь, как не можешь оторваться, как думаешь о нем, когда вы в разлуке и как радуешься, когда снова можешь услышать его голос и увидеть сведенные к переносице черные-черные брови - это ведь тоже дружба, верно? И ничего больше? Правда, Дава? Просто друзья...