2.1

«Сближенье ваше сумраком объято»

Только войдя в зал, Кроули услышал свист, обернулся и увидел Хастура, показывавшего на свободное место около себя. — Че такой грустный? — сказал Хастур, когда Кроули сел рядом. — Хуй сосал невкусный? — И засмеялся. — По себе не суди, — прыснул Кроули, заворачиваясь в кожанку. Хастур засмеялся сильнее. — Что за собрание? Мы только неделю отучились. — Я откуда знаю? Услышал объявление и пришел. — А Лигур где? — Кроули посмотрел на пустые сидения около Хастура. Про Вельзевул спрашивать не захотел: она никого не предупреждала, если решала прогулять учебу или прийти позже, но вот Лигур и Хастур, как в симбиозе, всегда были рядом. — Отравился, прикинь? — сказал Хастур и усмехнулся. — Он в субботу так нажрался, что и от родителей пизды получил, и от желудка. Кроули усмехнулся и направил взгляд к сцене. Вновь этот актовый зал, только сейчас он не совсем понимал, почему их здесь собрали. Да и по пустым рядам стало понятно, что здесь только самые младшие из старшей школы. Неужели уже начинали трясти деньги из кошельков родителей? Или придумали бессмысленные мероприятия? Или решили подвести итоги первой недели, так сказать, поднять боевой дух учеников? Кроули было не особо интересно. Он блуждал взглядом по первым рядам, пока не увидел на сцене директора и учительницу по литературе. Стало интересно. — Многие уже были на моих занятиях, но хочу познакомиться заново, все-таки в этом зале я буду еще кое-кем, помимо учителя литературы, — начинала женщина, когда директор уже уходил со сцены. — Меня зовут мисс Харди, и в этом зале я — режиссер-постановщик пьес. Кроули почувствовал, как леденеют конечности. — В нашей школе есть традиция для новеньких: в начале учебного года мы ставим пьесу, в которой, собственно, будете участвовать вы. Так как театральный кружок не пользуется популярностью в нашей школе, я сама беру на себя ответственность к подбору актеров. Это все добровольно, а роли уже распределены по архетипам, дорогие мои. — Мисс Харди поправила очки и перелистнула в руках бумажки. — Итак, театральный сезон в этом году открывает трагедия многоуважаемого Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». — По залу пронесся гул. Радость, разочарование, надежды — и Кроули хотел завыть, сползти на пол, лишь бы уйти от всего этого. — Сразу говорю, что участие добровольное. Если не согласны с ролью или вовсе не хотите участвовать, то смело говорите. Сейчас я озвучу тот состав, который показался мне наиболее подходящим. Кроули мысленно молился, чтобы его имя не назвали. Почти уверовал, скрестил пальцы, вспомнил всех богов, пока мисс Харди озвучивала роли и актеров. И почти завыл, когда услышал: «Тибальт — Энтони Кроули». Только не это. Он никогда не хотел быть актером, скакать по сцене, примерять другие личности, потому что все еще искал свою, да и сам театр был для него центром тревоги. Это место, которое он посещал с родителями с ранних лет. Будучи помладше, надеялся не только провести вместе время, но и поболтать, рассказать о себе, а в итоге все время слышал чужие голоса со сцены. Постарше — воспринимал как должное, наверняка зная, что это самый обычный ритуал, никогда — шанс сплотиться. Посещение театра стало вынужденным, поэтому окрасило воспоминания в негативные оттенки. «Кроули, нужно просвещаться», «Кроули, нужно быть воспитанным человеком», «Кроули, театр — это жизнь». Тревога окутывала каждый раз, стоило вспомнить те времена. Как же не хотелось, чтобы это вновь вернулось. Однако мысли ушли на второй план, стоило услышать: «Меркуцио — Азирафель Фелл». Может, театр и не так плох? — Ну ты попал, — с усмешкой сказал Хастур. Кроули еле заметно улыбнулся. Он действительно попал, но от этого на душе становилось только слаще. Когда мисс Харди отпустила половину учеников и попросила другую половину подойти к ней за собственными экземплярами сценариев, Кроули мигом подскочил с места и побежал к сцене, где уже стояли его «коллеги». А вот и светлая макушка. Мисс Харди отдала каждому по сценарию, облокотилась о край сцены и довольна оглядела актерский состав. — Надеюсь, вы вполне довольны своими ролями и остальными юными актерами, мои дорогие. Думаю, репетицию можно начать уже завтра, поэтому будьте вкурсе и не стройте планов после школы. Репетиция обещает быть долгой. — Улыбнувшись, мисс Харди смерила всех взглядом, довольная своим идеальным, как ей казалось, подбором актеров. Но главное, как она думала, были не их характеры, а способность вжиться в роли и артистизм. Поэтому выбор пал именно на них. — Но давайте лучше сейчас обсудим все детали, чтобы не было никаких вопросов в дальнейшем. Спрашивайте все, что вас интересует. — А почему именно «Ромео и Джульетта»? Это же такая заезженная трагедия. На дворе 21-й век! — поинтересовался кто-то, и его тут же поддержало несколько человек, наполнив зал восклицаниями. — Очень хороший вопрос! Молодец! Поэтому, если вы внимательно читали оригинал, — она сделала акцент на слове «оригинал», игриво улыбаясь, — вы поймете, что эта версия немного отличается. Я позволила себе внести изменения в эту трагедию, да простит меня Шекспир, которые должны очень хорошо вписаться в общий сюжет! В общем, прочитаете и поймете. — Ее самодовольный взгляд, улыбка и тон вызвали у всех некое подозрение. Мисс Харди казалась обычной учительницей, спящей с книгами классиков в обнимку и в любую секунду готовая процитировать любого из них. После первых минут общения становилось ясно: первое впечатление правдивое. По крайней мере, это самое невинное, что можно было подметить в ее фанатизме. Хотя он и был заразительным. Мисс Харди ни разу не потеряла огонь во взгляде на своих занятиях, ни разу не отчитала кого-то за немного другую точку зрения. Она отдавала и брала, вступала в дискуссии и радовалась, когда ученики могли поддержать беседу. Какими бы ни были их взгляды — она слушала любого. Только новость о внесенных изменениях напрягла почти всех присутствующих. И придала интерес. Кто-то неодобрительно покашлял в кулак, кто-то начал перешептываться, а кто-то, как Кроули, ждал вольную. Также он искоса смотрел на Азирафеля, стоявшего рядом с Гавриилом. Кстати, он получил роль Ромео — какая неожиданность. Из «адских» в пьесе участвовал только Кроули. Ну, он не удивился: Хастуру и Лигуру только роли декораций отдавать, а Вельзевул бы сразу отказалась — характер такой. Хотя, признаться, к ней Кроули питал уважение. Вельзевул он воспринимал как старшую сестру, на которую можно равняться: бойкая, смелая и знающая свои границы. Не хочет чего-то — никогда не сделает, сколько ни проси. Этому в ней можно было поучиться. Однако до актрисы ей было так же далеко, как до макушки Гавриила. Хотя такое вслух лучше не говорить. Особенно при ней. Особенно про ее рост и про Гавриила. Первое — больная тема еще в давних времен, а второе — новинка, опасная территория. Ни для кого не было секретом, что эти двое на дух не переносят друг друга. Постоянные обзывательства, стычки в коридорах, столовой, на улице — да где угодно и отчего угодно. Словно им было важно не столько унизить друг друга, сколько собрать толпу вокруг себя. И зачем это? Сразу же показать, кто авторитетнее? Или собрать людей, которые позже решат это сами? Кроули прыснул и подумал, что напряжение между ними уже походило на сексуальное. Мол, потрахайтесь — и отпустите. Почти как в песне Эльзы, только с пошлым мотивом. Кроули скривился, стоило подумать о том, что Гавриил и Вельзевул… «Фу», — кинул он и потрусил головой, будто раскидывая по углам внезапные мысли. Какая ему разница? Ему бы в своей личной жизни разобраться, потому что в последние дни она начала бить ключом. Пока что было непонятно: хорошо это или нет, к чему приведет, но в моменте становилось просто наплевать. Хотелось жить этим днем, забить на будущее и брать от молодости все: чувства, эмоции, людей, ощущения. Что значило будущее, если пару дней назад он и не думал, что сегодня все будет так, как есть? Что это — будущее? Лабиринт, каждый поворот в котором скрывал что-то новое и непонятное. Он шел по нему без карты, отдаваясь неизвестности и воли случая, сомневался за каждым поворотом, но продолжал идти, будто слыша чей-то голос: «Неизвестное понравится тебе, оно не кусается. Может, иногда, редко, но так, что прогрызает плоть насквозь, хрустит костями, а тебе остается молиться, чтобы оно хоть что-то оставило».

***

— А я не согласен, что именно он будет играть Ромео! — резко сказал Ньют непривычным тоном — грубым и требовательным. Все тут же замолкли и обратили внимание на него. Ньют смутился, замешкался, но не отступил. — А что именно тебя не устраивает? — То, что он будет целовать Анафему! — Он не будет ее целовать! Он будет делать вид, что целует ее, ты, тупоголовый болван! — раздались удрученные вздохи, и Ньют слегка виновато посмотрел на того, с кем спорил в данный момент. — Мальчики, — вмешалась мисс Харди, — успокойтесь! Ньют, это просто игра. Гавриил и Анафема не будут целоваться. Не стоит ревновать. — Ну тут бы я поспорил, — кто-то шепнул в толпе с усмешкой, отчего Пульцифер залился краской то ли от стыда, то ли от злобы. — А мне… Мне все равно не нравится! Почему я играю графа Монтекки, а Гавриил — Ромео?! Я не согласен с этим! — активнее начал протестовать Ньют, полностью собрав внимание тех, кто присутствовал. На этом моменте уже начинало становиться интересно, чем же закончатся такие протесты, выдержит ли мисс Харди и остальные и начнется ли сегодня вообще репетиция. Было интересно всем, кроме Кроули, который в данный момент решил медленно подойти сзади к Азирафелю, стоящему у кулис так, что они его прикрывали от общего взора. Кроули похлопал его по плечу с одной стороны, а сам появился с другой, скрещивая руки на груди и смотря на разборки. Обескураженный Азирафель начал вертеться по сторонам, пока не заметил длинную и стройную фигуру Кроули рядом с собой. — От этой скуки отнимаются все мои девять жизней. А ваши, Меркуцио? — Облизнув губу, Кроули оказался немного ближе к Азирафелю. — Вживаешься в роль? — Мне она даже начинает нравиться. — Нравится идея, что тебе придется убить меня? — Азирафель усмехнулся, искоса посмотрев на Кроули. — Наоборот. Нравится мне, что мисс Харди внесла такие изменения. Предлагаю лично отрепетировать некоторые диалоги в уединенной обстановке, — постепенно голос Кроули переходил на томный шепот, а его ладонь, невесомо касаясь кончиками пальцев спины, опускалась все ниже по спине Азирафеля, пока не сжала ягодицу. Азирафель сразу встрепенулся и постарался отпрянуть в сторону, насколько это было возможно. — Кроули, уговор, — серьезно произнес он и, напрягшись, посмотрел на него. Кроули недовольно фыркнул и сложил руки на груди.

***

В укрытой сумраком и тишиной комнате хотелось раствориться, забыться. Мысли словно заморозились, отражаясь по сознанию яркими вспышками и картинами произошедшего. Только глаза горели ярко. Кроули глубоко вздохнул и положил голову на подлокотник. Потянулся, отчего плед сполз по бедрам. Улыбнулся, вновь пронося по сознанию прекрасные и плавные изгибы того, о ком парой часов не мог и мечтать. Вообще не мог думать о нем в таком плане, но жизнь такая непредсказуемая, черт бы ее… По коже прошелся холодок, и Кроули приподнялся в легком непонимании, а после увидел Азирафеля, завернувшегося в плед и медленно отходившего от дивана. — Ты куда? — тихо спросил Кроули, ища взглядом свои джинсы. — Хочу какао, — сказал Азирафель и остановился в проеме. — Тебе сделать чего-нибудь? Кофе, чай, какао? Кроули отрицательно мотнул головой, взял джинсы и спешно надел. Он улыбался точно как идиот, и хорошо, что его никто не видел. В ушах до сих пор стоял звон, и были эхом слышны вздохи и стоны, принадлежавшие тому, кто сейчас выглядел до жути невинным в одном пледе, что-то мастеря на кухне. Азирафель не заставил Кроули долго ждать и вернулся, вновь садясь напротив него. Такой необычный, непривычный… Светлый и мягкий, но стойкий и смелый. Это заставляло душу Кроули искриться. — Уже поздно. — Азирафель отпил напиток, сжимая кружку двумя руками. — Скорее, рано, — с усмешкой ответил Кроули, но ничего не получил в ответ. Тут в его мозг поступил долгожданный кислород, придав ясности ума, и он понял тонкий намек, скрывавшийся за вуалью простого напоминания, как ему казалось раньше. Обычно такие фразы означали, что кое-кто засиделся и этому кое-кому пора домой. Деликатно, но Кроули все равно почувствовал дискомфорт. Он пристально смотрел на Азирафеля, который непринужденно смотрел в свое какао. — То есть, ты меня выгоняешь? — Звуки биения ложечки о стенки кружки резко прекратились. — Но уже правда поздно, дорогой мой. Разве твои родители не будут переживать? — Я живу один. — Но и мои могут вернуться в любой момент. Я не знаю, на сколько они уехали, поэтому… — А, да, я понимаю… — как можно спокойнее произнес Кроули, и Азирафель встал, сделав глоток. Он собрал всю раскиданную одежду Кроули, любезно протянул ее. Неспеша натягивая на себя один элемент одежды за другим, Кроули умудрялся не замечать на себе взгляд Азирафеля, не сходивший с него все это время. Он смотрел на его изгибы, линии, выпирающие местами кости, кое-где накаченные, но на минимум, мышцы и его изящные движения, которые были танцем цыганки для архидьякона — сводили с ума. И в этот момент на взгляд небесно-голубых глаз упала пелена необъяснимой печали. — Полагаю, теперь мы состоим в каких-то отношениях? — вдруг разорвал тишину Кроули, стараясь спрашивать это более непринужденно и не так, словно этот вопрос был для него всем на свете, хоть он был именно и таким. — То есть? — Ну то, что было между нами. Мы же не останемся друг для просто знакомыми, как раньше? — Азирафель чуть не поперхнулся какао. — Очевидно, что да… Но… — Он утер сладкую каплю на губе и посмотрел в сторону. — Здесь столько нюансов… — То есть это был секс на одну ночь, да? — Кроули старался не изменять интонацию, словно эти слова на него никак не действовали. — А ты бы хотел продолжать это?.. — Азирафель приподнял взгляд на Кроули. — Ну, нам было хорошо, вроде… — Да, — решительно сказал Азирафель, чем вызвал секундную улыбку у Кроули. — Поэтому… Почему бы нет? Если все так хорошо… То зачем обременять себя отношениями, правда?.. Будем просто друзьями по… — По сексу?.. — продолжил уже слегка порозовевший Азирафель и посмотрел наконец-то на Кроули, что также посмотрел на него. — Да. — Но нам нужен уговор, чтобы у нас были какие-то границы… — Границы? — ненароком Кроули вспомнились кадры их бесстыдной ночи, и в голове кружился лишь один вопрос: «После всего этого?» — Да… Ну знаешь, чтобы никто не догадался… О нас. — Брови опустились, а вместо улыбки губы стали прямой линией, как будто Азирафель был напряжен. — Кроули, ты должен это понимать! У нас совершенно разные стороны, и ни для кого не секрет, что они резко-негативно относятся друг к другу. Мы же не можем так просто взять и всем рассказать о том, что у нас было! А если ты хочешь продолжать это, то эти границы необходимы. — Я хочу?! То есть ты не хочешь?! — не сдержал крик Кроули. Тон поднялся на самую малость, но после нежного полушепота это слышалось намного звонче. — Хочу! — Так почему говоришь так, будто это мне одному нужно? — Кроули! Мне придется разорвать с тобой любые отношения, если ты не прекратишь повышать на меня голос! — Он выглядел твердым и требовательным, отчего у Кроули внутри все сжалось от невыносимого желания вновь поцеловать его, более грубо и страстно. На просьбу он лишь кивнул и перевел дыхание, садясь к Азирафелю и внимательно его слушая. — Мы не должны менять свое поведение в школе. И никаких открытых заигрываний и еще чего-либо. Хорошо, мой дорогой? Нужно сохранять конфиденциальность. — Окей. Как скажешь. Конфиденциальность так конфиденциальность. — Кроули протянул руку навстречу Азирафелю, дабы скрепить уговор рукопожатием. Тот на него ответил. — Но сейчас же мы наедине, поэтому уговор не действителен, да? — с азартным огоньком в глазах произнес Кроули и игриво облизнул губу. — По сути да, но… — Не успел Азирафель продолжить, как его губы накрыли чужие. Он даже не стал протестовать, лишь ответил и поддался соблазну. Но горячее дыхание стало касаться не только его губ, щек, но и спускать ниже — к шее — откуда обратного пути не было. Азирафель сразу сказал ему, что шея — его эрогенная зона. Поэтому следующей остановкой для губ стала именно она. Достаточно было оставить там невесомый поцелуй, как жилки начинали трепетать от желания. Как и сейчас, но Кроули, сукин сын, любил игры, и почему бы не поиграть и в этот раз? Слегка надкусив податливую кожу под собой, он усмехнулся и резко отпрянул, оставив Азирафеля в неведении и непонимании, а сам начал быстро натягивать свою футболку, игриво смотря на растерянного. Тот удрученно вздохнул и встал, придерживая края пледа, так норовившие оголить его полностью. Хотя, такая перспектива безумно манила Кроули, но ему и правда нужно было ехать домой. Уже провожая Кроули, Азирафель позволил ему еще раз поцеловать его (да и вообще, зачем ограничивать себя в приятных соприкосновениях, когда рядом никого нет? Этим, наоборот, нужно пользоваться), что тот с превеликим удовольствием сделал. И в этот момент они выглядели, как самые счастливые люди, словно были именно той парой из пресловутого романа, завалявшегося где-то на чердаке и приобретенного чисто из-за того, что кто-то подарил, либо на него была хорошая скидка. Но они и правда были счастливы. Кроули нежно чмокал сладкие от какао губы, нарочно оттягивая время. — Мм, как сладко… — признался Кроули. Он снова начал чувствовать нежный аромат ванили, книг и какао, исходивший от Азирафеля. В этом амбре хотелось утонуть. — Ты словно ванильный кексик… — Игривость в голосе заставляла краснеть, и этот раз не исключение. Тихо хихикнув, Азирафель легонько ударил Кроули в грудь, тем самым поторапливая его. — До скорой встречи, ангельский ванильный кексик. — Кроули подмигнул и сел в машину. — До скорой, дорогой. Их уговор вошел в силу. И Кроули тогда еще не до конца понимал, каково это — скрывать отношения.