3.1

«Thank God it's Christmas»

Предвкушение затмило разум Кроули. Он припарковался у дома, достал ключи и мельком заметил, казалось, знакомую машину, только не придал ей нужное значение. Все-таки он жил в квартирном доме, а тут мало ли кто приобрел похожую. Мысли совсем растерялись, но реальность сбила их воедино, стоило войти в квартиру и услышать до боли знакомый голос: — Энтони! Сладкий мой! — Мама?! — воскликнул Кроули, застыв на месте, стоило ей появиться перед ним. Она тут же крепко обняла сына и была намерена расцеловать каждую невидимую точку на лице того, оставляя розоватые следы от губной помады. — И я рад тебя видеть, — проговорил Кроули, аккуратно отстраняясь и вытирая лицо. — Где ты ночевал? — Материнская любовь тут же сменилась материнским недовольством, и женщина поставила руки по бокам, пристально смотря на него. — Мы рано утром приехали с отцом, думали, ты будешь спать в выходной, а тебя и вовсе не было! Это еще хорошо, что у нас ключи были, иначе бедной девочке пришлось бы стоять под домом несколько часов. — Я был с друзьями, мам, — вздохнул Кроули. — Мы решили немного отдохнуть вместе и отметить вчерашнюю пьесу. — Глаза Кроули внезапно округлились. — Какую девочку?.. — Ты пил, Энтони? — строго спросила мать. Кроули цыкнул и дыхнул. Женщина довольно кивнула и взяла его за локоть. — Ты ничего не рассказывал о ней, — шепотом говорила миссис Кроули, пока вела сына в комнату. — Она такая хорошая. Кроули показалось, что он перестал дышать, а сердце — биться. Сглазил. — А вот и Кроули! — более громко произнесла миссис Кроули, останавливаясь с сыном в проходе. — Доброе утро, милый, — услышал он ласковый голос, а за ним увидел светлую макушку Энн. Девушка коротко чмокнула его в щеку и вернулась к плите, взяла четыре тарелки и поставила на обеденный стол. — Я приготовила твою любимую глазунью. — Как здорово, — натянуто улыбнулся Кроули и посмотрел на стол. — Привет, отец. — Привет, Тони. Отец держал в руке пульт, сидя за столом и смотря только на экран телевизора. Ни появление сына, ни разговор с женой не заставили его развернуться. Кроули мысленно фыркнул, присаживаясь напротив. — Вы бы предупредили, что приедете. — Мы хотели сделать сюрприз, — сказала миссис Кроули, поставив чайник на стол. — Вообще мы планировали приехать еще вчера и увидеть твой дебют на сцене, но не смогли освободиться. «Слава всем богам», — с облегчением подумал Кроули, но вслух произнес: — Какая жалость. — Кроули был великолепен на сцене! Ему так удачно выпала роль Тибальта, — говорила Энн, ставя перед ним тарелку с завтраком. Кроули постарался улыбнуться, но в следующую секунду получил легкий хлопок по плечу. — Преступлением было не рассказать нам об Энн, Энтони! — Матушка тут же села рядом, как бы не многозначительно смотря на Кроули. — Если ты думал, что она нам не понравится, то это зря. Она такая хорошая: и заботливая, и хозяйственная. — Миссис Кроули, вы меня вводите в краску. — Еще и скромная! Ну находка, а не девушка! Преступление, Энтони, преступление! — Да я как-то даже не думал, — проговорил Кроули, опустив взгляд на два желтка. О чем говорили дальше, упоминали ли его — честно, было все равно. С первого шага в квартиру он чувствовал себя ошпаренным. Шевелиться и говорить было сложно, будто не хотелось привлекать внимание. Кроули до последнего надеялся, что это страшный сон и на самом деле он сейчас проснется, окутанный ванильной отдушкой, от поцелуя мягких губ в щеку, и день начнется заново — так, как хотел бы Кроули. Но судьба играла с ним злую шутку: все было наяву. Да, он даже убедился в этом, когда пару раз ущипнул себя за руку и аккуратно тыкнул вилкой туда же, на что получил грозный взгляд матери и мельком заметил пристальный взгляд отца. «Зачем вы приехали?» — почти простонал в мыслях Кроули. Его родители не были идеальными. Иногда Кроули и вовсе казалось, что они просто были — как условность. Он был единственным ребенком, которого решили завести после тридцати лет. Видимо, они ожидали, что так смогут дать сыну все необходимое для счастливой жизни, а в итоге не учли самое главное: самих себя. До 13 лет Кроули воспитывали няня, бабушка. После 13 родители решили, что он стал взрослым и решили внести свой вклад, но оказалось немного поздно. Теперь из каждой щели лезли напоминания об упущенном времени. Как бы родители ни пытались возместить его, у Кроули не получалось почувствовать себя с ними настоящей семьей. Да, это его родные люди, его кровь, опора, но времени, проведенного поодаль, было намного больше, чем вместе, отчего родственные чувства притуплялись в периоды разлуки. Может, в нем все еще сохранилась привязанность, хотя ее было слишком мало. Родители же будто не понимали, как на сына повлияло упущенное в детстве время. Каждая попытка почувствовать себя семьей выглядела жалко. Кроули становилось не по себе, стоило родителям оказаться рядом «просто так». К сожалению, все выходные он провел с этим чувством. Энн же на второй день решила не навязываться, хотя миссис Кроули так отчаянно желала ее компании, что приглашала не меньше трех раз. Сам же Кроули не хотел ни чьей компании из возможных, но сказать об этом не мог. Вообще, все эти два дня он словно потерял дар речи. Но особенно его выбили из колеи слова матери о том, что Энн была бы отличной невесткой и женой, делая тонкие намеки сыну, который не мог в этот момент смотреть в глаза матери, боясь, что в них она прочитает всю правду. Таким образом он и провел все выходные. Ему даже толком не удалось отдохнуть. И бросить Энн. Да, с этим он решил повременить, пока родители не уедут, ведь Кроули отлично понимал, что после такого внезапного решения его матушка просто осыплет вопросами и упреками, которые выглядели бы совершенно эгоистично с ее стороны, потому что это его жизнь, его чувства и отношения, а пытаться повлиять на это в осознанном возрасте — глупо и бесполезно. Если честно, Кроули и сам не до конца разобрался в себе. Он чувствовал что-то противоречивое, сидя рядом с Энн и строя из себя любящего молодого человека. Что-то в нем в эти моменты кричало и билось в дикой истерике, ломаясь. Его состояние было сравнимо с любящей свободу птицей, навеки заточенной в клетке, однако не все было так безнадежно: ключ от этой клетки хранился у одного-единственного человека, и он способен открыть ее, но желала ли этого птичка? В конце концов, ее судьба в ее же руках — не иначе. Оставалось лишь разобраться в своей головке, но разве наша птичка хоть раз отличалась этим умением? Утром понедельника Кроули, полностью готовый, сидел в столовой и лениво ковырял яичницу вилкой. — Дорогой, ешь нормально, — сказала миссис Кроули и потрепала сына по голове, на что тот резко дернул ей в сторону и получил недовольный взгляд отца, словно осуждающий за это действие. Кроули удрученно вздохнул, съел еще пару кусочков завтрака и поспешил встать из-за стола. — Вы будете здесь, когда я приду? — с надеждой спросил Кроули. — У нас самолет в обед, милый, — сказала матушка, и Кроули внутренне заликовал. — Передавай привет Энн. — Обязательно, — напоследок крикнул Кроули и посмотрел в зеркало в прихожей, в котором увидел родителей. Они о чем-то говорили, обнимались, а после невесомо поцеловали друг друга. «Да уж, — подумал Кроули, — идиллия, к которой нужно стремиться». От такой внезапной мысли его чуть ли не передернуло. Но внезапнее было еще то, что при виде родителей в его подсознании воссоздался не образ Энн или другой любой девушки, а кое-кого конкретного. Напрягшись, Кроули потуже затянул ботинок, взял сумку, попрощался с родителями и поспешно вышел из квартиры, сопровождая эти действия своей дурацкой привычкой: он старался начать думать о чем-то другом. Кроули мчался с более-менее допустимой скоростью в школу, но вдруг оказался на распутье двух дорог — до боли ему знакомых. Вообще, в школу вели три дороги: одну он уже проехал, незаметно для себя, а две другие находились прямо здесь, на распутье, будто предоставляли ему выбор, ценой которого могло стать не только его будущее, но и нечто большее — несколько судеб. И тут-то он замер. Замер, смотря распутье. Он прекрасно помнил, куда вела каждая из дорог, к каким домам, и прекрасно чувствовал, в какую сторону тянуло сердце, а к какой совершенно не желало приближаться. Кроули нервно сглотнул. Лево и право — эти слова были для него, как для Гамлета «быть или не быть», и еще неизвестно, чей вопрос был более судьбоносным. Кроули понимал, что, поехав по правой дороге, он поступит по велению сердца, ведь там находился дом Азирафеля, но левая дорога вела к дому Энн. — Чертовщина! Дожили! Не могу определиться с дорогой! — рявкнул он себе под нос неожиданно даже для самого себя и повернул руль влево. Он чувствовал отвращение к себе в этот момент; в момент, когда сигналил Энн, уже шедшей в школу, дабы предложить ей прокатиться. Не получив отказа, на который он тайно надеялся, Кроули искоса посмотрел на другую сторону улицы. Где-то там сейчас беззаботно шел Азирафель, надеясь наконец-то увидеть Кроули и одарить его своей прелестной улыбкой, когда официально услышит о том, что Энн оставлена в прошлом. Сердце трескалось на осколки от нерешительности и идиотизма. Снова они впились в душу, но на этот раз будто стали еще меньше. Настолько меньше, что даже Кай не смог бы их собрать. В коридорах школы он появился, как уже все привыкли, в компании с Энн. Только вот сейчас Кроули был совсем не весел. Энн даже поинтересовалась на этот счет, и ему повезло, что была великолепная возможность спихнуть свою унылость на присутствие родителей в квартире. Не став спорить, девушка взяла его за руку, тем самым думая развеселить. Но на Кроули это оказывало противоположный эффект. Он был холоден с ней в эти моменты, пока в толпе не заметил взгляд голубых глаз, спрашивающий его о происходящем. С непреодолимой болью Кроули посмотрел на Азирафеля, отчего тот сразу же отвернулся, крепче сжимая учебники. Весь день бы и проходил в таком темпе, если бы их вновь не собрали в актовом зале. Кроули невольно допустил мысль, что сейчас будут приглашать актеров недавно поставленной трагедии, дабы выразить им всю признательность и восхищение от игры, либо оповестить о новой постановке. Однако на сцену вышел директор, но уже с какой-то незнакомой дамой, облаченной во все красное, буквально: ее одежда была «от» и «до» в бордовых оттенках, как волосы и губы. Несомненно, выглядела она на редкость обаятельно и привлекательно. Кто-то даже осмелился присвистнуть, на что женщина, уже представленная как Кармин Цуйгибер, но вежливо попросившая называть себя «Багряной», подмигнула и послала воздушный поцелуй. — А она ничего так! — раздался голос рядом с Кроули. — А ты что думаешь, Кроули? Кроули ничего не думал. Ему было все равно. — Мисс Цуйгибер… — слышал он со сцены. — Багряна. Мисс Багряна, если вам так удобно, — бархатно поправила она. — Да, так вот, мисс Багряна будет вашим экскурсоводом на дальнейшей поездке в Англию, где вы и сможете в компании друзей встретить Новый год, — слишком уж торжественно заявил директор, улыбаясь. Но зал одобрил идею, и многие тут же начали шептаться по этому поводу, уже строя планы на грядущую поездку. — Но поторопитесь: мест не так много! Вы сможете записаться у нашей дорогой мисс Багряны сразу же после собрания. Опасения Кроули подтвердились: после заявления директор начал осыпать пятничную пьесу различными похвалами. В этот момент захотелось слиться со стулом, как хамелеон, лишь бы не слушать это. Но его речь дошла и до Кроули. — Кроули был просто великолепен! Такой талант, артистизм! Мисс Харди сказала, по секрету, что некоторые моменты он сымпровизировал, да прямо на сцене, в момент выступления, и никому не рассказал об этом! Видите, какой хитрец! А какая страсть, какая ненависть, какая игра?! Он так вжился в роль, что сложно уже было понять, где — игра, а где — реальность! Браво! — Директор начал бурно хлопать, что подхватили и все остальные. Энн толкнула его в плечо, и он встал, с маской сердечной благодарности улыбаясь и кланяясь во все стороны, скрывая свое презрение к этому моменту. После пылких речей директора около Багряны стояла толпа. Все настолько спешно вписывали фамилии, что не замечали усмешливого взгляда женщины. А прислушаться стоило, ведь она предупреждала о том, что не следовало радоваться раньше времени. Одной фамилии в списке мало. Нужно еще согласие от родителей, а тут дай бог, чтобы половина набралась из желающих. Кроули не сомневался, что родители согласятся. Они уже сказали, что приедут на Рождество, но надолго не задержатся, поэтому отпустить его в Англию на Новый год — сразу хорошая идея. Кроули уже закончил дописывать себя, как ощутил легкое прикосновение и как ручку медленно забрали у него. О том, что это не случайность, он понял сразу же, как только увидел Азирафеля. Опустив взгляд, сосредоточенно вписывал себя, а Кроули не смог отойти. — Я могу все объяснить, — прошептал Кроули, когда Азирафель начал отходить от стола. Он бы и продолжил идти за ним, даже преследовать, но услышал тяжелый вздох и короткое предложение. Понять по-другому это было невозможно. Не для Кроули. Вечером он направился ни домой и ни к Энн, хотя обещал ей еще в школе, а в библиотеку. Настроение заметно поднялось, но в тоже время Кроули чувствовал себя редкостным мерзавцем. Он спешил на встречу, как никогда раньше, и думал, что Азирафель спешит на нее так же, но, будучи уже в читательском зале, Кроули не заметил там ни единой души. Резко сняв очки, он начал осматриваться по сторонам, надеясь найти хотя бы записочку, решив, что с ним решили поиграть в прятки с подсказками, но, увы, ничего не было. Уже потеряв веру в свое правильное понимание слов Азирафеля днем, он направился медленными шагами к стендам с книгами, запустив руки в карманы. Но огонек надежды еще горел в нем и не зря, ведь среди стеллажей литературы конца двадцатого века он заметил заветную фигуру. — Азирафель… — начал Кроули, от радости быстро зашагав к нему. — Черт возьми, я думал, что уже зря приехал! — Ты не бросил Энн. — А?.. — Кроули резко остановился, смотря на него растерянно и виновато. — Я хотел, правда, и хочу… — Но ты ее не бросил… Кроули, — Азирафель резко захлопнул книгу, — ты мне пообещал. А сейчас я вижу совершенно иное. — Я знаю, но просто произошли непредвиденные обстоятельства. — И какие же? — Мои родители приехали, они познакомились с Энн и… И вот. Я не мог взять ее и так просто бросить, пойми! Но они уедут, и я обязательно это сделаю, обещаю! — И когда же они уедут? Кроули нервно сглотнул. «Еще днем», — пронеслось в мыслях. Черт. — Я ее брошу, — только и произнес он. — Не сегодня, так завтра. — А точно ли ты хочешь этого? — сказал Азирафель, по-прежнему не смотря на него. — Конечно! Ты же и сам знаешь! — На словах знаю, но на деле вижу противоположное. — Азирафель вздохнул и убрал книгу на полку. — Кроули, я не хочу давить. Не хочешь бросать ее — так и скажи. Я пойму. — Да я хочу ее бросить! — Азирафель цыкнул, и Кроули перешел на шепот. — Но обстоятельства, ангел. Я не мог их контролировать! Не думай, что человека, которому не все равно на тебя, так легко бросить. — Ты сейчас серьезно? — Азирафель наконец-то посмотрел на него, но Кроули почти завыл от осуждения и жестокости голубых глаз, в которых видел свое отражение. — Я также думаю, что сложно бросить того человека, на которого тебе самому не все равно. — Не неси чушь! — Взаимно, Кроули, — кинул Азирафель. — Ты эгоист и идиот. Отойди, мне нужно книгу поставить. Кроули неосознанно сделал шаг назад. Взгляд застыл на невидимой точке. Сердце пропустило удар. — Ангел, прошу, дай последний шанс. — Это уже наглость, Кроули. — Так ты дашь мне его? — шепотом проговорил Кроули, поджав губы. Азирафель фыркнул и поставил на полку последнюю книгу. Кроули молчал. Он ждал хотя бы словечко, хотя бы взгляд — этого было бы достаточно, чтобы понять хоть что-то, но Азирафель повернулся к нему боком. Кроули хотелось застонать от досады и ненависти к самому себе, но что-то внутри щелкнуло так же резко, как резко он схватил парня за свитер, прижал к стеллажу и поцеловал. Крепко, с горечью и немой мольбой. Азирафель ударял его по груди, уверенно и усердно, пытался восклицать сквозь поцелуй. Он пытался оттолкнуть его руками, губами, но тело слабело. Кроули терял надежду, хотел отпустить, извиниться и убежать, но перестал чувствовать сопротивление. Отстранился, увидел поникший взгляд, и Азирафель уперся лбом об острое плечо напротив. Руки легли на грудь, ранее принявшую все заслуженные удары. Кроули задрожал. — Все хорошо, — проговорил Азирафель, крепче обнимая Кроули. Он зажмурился, сглотнул образовавший ком в горле и почувствовал, что душа заныла. Словно она рыдала. Слезы ее обволакивали, принося холод и ясность в сознание. Кроули перестал сдерживаться. Вмиг он ощутил себя расколотым на миллионы осколков, а все, что держалось за стеклянной стеной, вырвалось наружу. Дрожал, кусал губы, а после оставлял их дрожь на висках, лбу и щеках Азирафеля, нежного, приятного не только телу, но и душе. В нем рушилось возведенное кем-то, чем-то другим. Рушилось, впивалось в тело. Словно неправильная статуя исчезала, но как собрать новую, верную, правильную для себя? Как это произошло? Что послужило первой трещиной? Вряд ли сам Кроули. Он до последней минуты не понимал, что старые осколки не отражали его. Их приходилось собирать кому-то другому. Но как это сделать? Какие меры принять? Никто не давал инструкцию. Кроули ощутил себя посреди пустоты, стоя на новой тропе. Неужели он брошен на произвол судьбы? Неужели пустота могла дать ему свободу и себя настоящего? Это как глоток свежего воздуха, легкость, река в пустыне. И почувствовал он все это только рядом с Азирафелем. Только сейчас, когда их трепетные тела будто держались друг за друга, доверяли, открывались. Кроули успокаивался. Он спокойнее провел ладонью по светлым кудрям Азирафеля и подумал, что не желал трогать больше ничьи волосы, больше ни к кому не хотел так прижиматься, что больше никто не дал бы ему этих ощущений. Тихо вздохнув, Кроули приоткрыл глаза и аккуратно поцеловал Азирафеля в висок. — Я подвезу тебя домой? — робко проговорил он и получил кивок. Дорога была спокойной. За все это время Азирафель ни разу не взглянул на Кроули, в отличие от того, что периодически поглядывал в зеркало заднего вида. Они распрощались, и только тогда Кроули смог увидеть взгляд, в котором так нуждался. — До завтра, мой дорогой, — с прежней лаской сказал Азирафель и вышел из машины. Кроули больше не дрожал. Зайдя в дом, он не удивился паре чужих ботинок и верхней одежде, владельцев которых прекрасно знал. Тихо прошел, остановился у гостиной и попросил не трогать его, ссылаясь на легкое недомогание. — Мы перенесли рейс, чтобы еще немного побыть с тобой, — вслед говорила матушка, обеспокоенно глядя на Кроули. — Милый, у тебя что-то болит? — Устал, — отмахнулся он и закрылся в комнате. Он долго лежал на кровати и смотрел в потолок. Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть. Казалось, он впервые остался наедине с собой. Весь вечер и ночь думал, прокручивал события, вспоминал и убеждался. Не с горечью, не с ненавистью принимал он это — с легкостью и надеждой на то, что душа наконец нашла покой. Экран мобильного загорелся, и Кроули понял, что хотел бы увидеть сообщение только от одного человека, но вновь разочаровался. Энн прислала милый смайлик с пожеланием доброй ночи. Кроули не посмотрел: скажет потом, что уже спал в это время. Хотя… Может, стоило покончить с ней сейчас? Одним сообщением облегчить душу и ощутить спокойствие, уйти от распутья и идти по единственной желанной дороге, но… Все-таки неправильно бросать смс-кой — Кроули отчетливо это понимал, но предвкушение грядущего разговора наводило страх. Реакция Энн представлялась во всех красках и со всеми нюансами человеческого поведения в критических ситуациях: начиная манипуляциями и заканчивая гневом. Кроули скривился и отложил телефон подальше, вжавшись лицом в подушку и тихо простонав в нее. Он не знал, во сколько уснул, но с будильником встал сразу же. Прошел на кухню, принял завтрак. — Все хорошо? — волновалась матушка. Кроули кивнул. Осознание стало легким для него, но в глаза родителям посмотреть было сложно. Особенно отцу. Но нельзя скрывать это. Нужно сказать. Сейчас?.. Вряд ли он готов сейчас. — Что-то случилось с Энн? Ты можешь поделиться с нами, милый. — Все в порядке, — сказал Кроули. На удивление, больше вопросов он не услышал. Видимо, отец остановил матушку: он всегда так делал, когда видел, что она могла перейти личные границы и залезть туда, куда её не приглашали. Кроули уважал это в нем. Может, и зря боялся сказать сразу?.. Все-таки это тоже было его личным, что родители должны были знать и уважать. — Энтони, — вдруг произнес отец, и Кроули застыл, — мы уезжаем вечером и хотели бы провести обед вместе. На Рождество мы приедем поздним вечером и рано утром уедем, а Новый год ты проведешь в Англии. Отметим все вдвойне. Отказываться нельзя. Это предложил отец, а его решения никто не оспаривал, тем более это показалось хорошей возможностью открыться. До обеда все мысли были заняты только родителями. Он должен рассказать — они должны понять. Раз собирать старые осколки, то только с теми, кто когда-то послужил их причиной. С Энн вновь не удалось поговорить. И вновь Азирафель не подошел к нему. Только посмотрел — с легкими укором и осуждением. В ресторан он ехал хмурый. Злился на себя, думал всю дорогу и вспоминал ночные рассуждения, плоды которых уже поспели. Казалось, что вывод дался ему просто, как и осознание, но сейчас тело сковывало от предвкушения разговора. Нет, нужно отпустить плохие мысли или хотя бы не реагировать на них, все-таки сомнений вроде бы и не осталось, теперь все приобрело ясность: он понимал, что не сладострастие и похоть тянули к Азирафелю, не плоть, а что-то более глубокое. Он знал, как это называлось, но именно это слово все еще боялся сказать самому себе. Даже простая мысль — и та не поддавалась. Видимо, к этому стоило еще прийти. Трудом и временем, но и они будут легкими, поскольку Кроули потихоньку осознавал это в полной мере. За столиком уже ждали родители. Кроули принял объятья матери, пожал руку отца и сел. Никто не сказал про его повседневный наряд, хотя он не вписывался в атмосферу ресторана и в образы самих родителей: утонченного лилового платья матери и костюма-тройки отца. Они люди деловые, поэтому всегда выходили из дома в подобающих костюмах. Кроули был другим, да и не волновало его это: он пришел провести время с родителями, а не показать себя. — Я слышала, что здесь подают замечательный буйабес, — говорила миссис Кроули, листая меню с французской кухней. Да, любви ко всему французскому в ней было не занимать, и это вызвало улыбку на лице мужа и сына, только Кроули заметил еще одну причину у себя: в комнате Азирафеля всегда лежали учебники французского, и каждый раз закладки в них были все дальше. Кроули узнал о его увлечении Францией, ее культурой почти сразу. Точнее, он открыто начал лезть к парню с этими расспросами и просьбами продемонстрировать знание французского, что тот и сделал, не с особым желанием и умением, но Кроули было достаточно и этого. Говорок Азирафеля с корявым акцентом заставил издать смешок, который он сразу же постарался скрыть: что-то внутри подсказало, что это могло задеть, а такого поворота событий Кроули никак не хотел. Он уже тогда дорожил своими отношениями с Азирафелем, хоть и не осознавал этого. — Мы летим в Париж, так какой смысл пробовать это здесь, если можно там? — Открыв винную карту, мистер Кроули искоса посмотрел на жену. Она тихо цокнула язычком и перелистнула страницу в меню. — А мне кажется, что можно и здесь и там попробовать. Почему бы нет? Еще сравнишь, где лучше, — наконец подал голос Кроули, отчего матушка будто расцвела, — то и выберешь более милое сердцу. Вскоре они окончательно определились с заказом, и повисло томное ожидание блюд, но и это не продлилось долго. Повара сделали все превосходно и не слишком долго, что уже понравилось мистеру Кроули, который всегда мысленно подмечал разные тонкости заведения, в котором находился. Если хороших качеств оказывалось больше, то он обязательно возвращался. Пока что все шло именно к этому, что, несомненно, радовало. Еще эта приятная музыка, окутывавшая их со всех сторон, заставляла души открываться. Сейчас для них наступила семейная идиллия, которой уже давно не было в семействе Кроули. Они шутили, вспоминали разное, будь то случаи, где они присутствовали все вместе, либо отдельно, что исходили от каждого члена лично. И такое завершение дня казалось просто идеальным, пока миссис Кроули не оценила каре ягненка своим платьем. Но даже эту ситуацию она восприняла как должное — с долей шутки и без злости. И ведь вина была только ее, так что отец Кроули устало вздохнул, потер переносицу и посмотрел вслед уходящей в уборную жене. — Такие пятна жира вряд ли быстро отстираются, — сказал он с легкой грустью, будто уже чувствуя грядущую задержку перед вылетом. — Ты же знаешь маму. Она всегда во что-то да вляпается, — произнес Кроули и получил в ответ одобрительный смешок отца. После они несколько минут сидели молча. Кроули нервно теребил скатерть под столом, надеясь, что никто этого не заметил. «Сейчас или никогда», — возникла резкая мысль в голове Кроули, отчего он напрягся и прекратил трапезу, но даже эту резкость не заметил отец. Он решил отвлечься просмотром свежих новостей на своем айпаде, смешно щуря глаза и пододвигая вечно сползающие очки на переносицу. — Только посмотри… А там холоднее, чем я думал. Придется что-нибудь теплое купить, получается… — непринужденно начал отец. — Пап, — смущенно произнес Кроули, казалось, впервые называя его так за несколько лет. — Я уж надеялся, что Париж встретит нас солнечно, — будто и не услышал он сына. — Отец, — тверже продолжал Кроули. — Ну, не поужинаем в «Жюль Верне», а жаль… Никакой реакции. Сердце Кроули загнанной птичкой забилось о грудную клетку, смешалось с удивлением и легким раздражением от игнорирования. Он буквально перешагивал через себя, хотел наедине поговорить с отцом о, возможно, самой важной вещи в его жизни, но остался незамеченным. Нарочно или случайно — Кроули даже не хотел и думать, поэтому резким заявлением унял сковавшие его дрожь и неуверенность. — Отец, я гей. Палец перестал блуждать по поверхности гаджета. Отец пристально и непонимающе уставился на сына. Кроули закусил щеку изнутри. — Это не лучший способ привлечь мое внимание, Энтони. — Я не стараюсь его привлечь, черт возьми, я вообще-то открываюсь тебе! — кинул Кроули, сжав угол стола. Он вновь задрожал. За секунды молчания Кроули успел проклясть свой собственный язык. Не следовало говорить это так резко, тем более отцу. Нужно было сперва поговорить с матерью, а потом и с ним или с ними вместе — так хоть оставалась надежда на понимание. — Ты говорил это матери? — монотонно произнес отец, снимая очки и откладывая их вместо с гаджетом на край стола. — Нет, — робко ответил Кроули. — Получается… — Да, пап, — голос выдал дрожь, которую Кроули постарался проглотить сразу же, — мне нравятся парни. — Потише, — произнес отец, кинув серьезный взгляд исподлобья. Он вновь замолчал, а Кроули ощутил колючую волну холода по всем нервным окончаниям. Он не знал, что говорить, да и не думал, что это нужно сейчас. Что было нужно — уже было сказано. Теперь оставалось не снимать маску уверенности, за которой скрывался дрожавший щенок, боявшийся резких поворотов судьбы и реакции отца. Особенно сейчас. Особенно, когда на кону не только его судьба. — Я принимаю тебя любым, сын, — начал отец, но Кроули не почувствовал искренности. — Если ты так думаешь… — Я уверен в этом, — неожиданно для себя Кроули прервал отца, но тот даже не дрогнул взглядом. — Ты молод. В тебе бушуют гормоны и эмоции. Сегодня ты считаешь так, а завтра все может измениться, — говорил отец, доставая из внутреннего кармана платок и промакивая им лоб. — Молодость прощает ошибки. Я не хочу отбирать у тебя право на это. — Я уверен, — повторил Кроули, продолжая: — И это не ошибки. Это… я. Отец посмотрел на него. Спокойно, без единого дрогнувшего мускула на лице. Просто смотрел. — Не молчи, пожалуйста. — Кроули склонил голову вперед, сильнее сжимая край стола, поддаваясь желанию скрыться от всего: взгляда, движений, слов. Впервые молчание отца воспринималось не как что-то привычное и обычное. — Я хочу, чтобы ты принял меня. Я все еще твой сын. Все еще твоя кровь. — Что ты хочешь услышать? — Что я важен для тебя настоящим. — Я ценю твой выбор. — Отец вздохнул и положил ладонь на стол. — Ты чувствуешь себя счастливым? Кроули кивнул. Между ними снова повисла тишина. Она душила, давила. Кроули не услышал того, чего ожидал, о чем попросил. И именно тишина показалась ему ответом. Суровым ответом, тяжелым неприятием, отвержением родителя. Реальность совсем не ощущалась, мир будто ушел из-под ног. Словно это сон, неправда, вымысел. Скорее бы он проснулся и понял, что не нужно говорить об этом так рано, что родители все еще считают его своим сыном, своей кровью. Но время тянулось мучительно медленно, как старая кляча с тяжелой коляской. Это же не сон. Он в реальности, где проживал этот момент и хотел убежать от него, подальше, надолго. Убежать туда, где его не будут мучать молчанием, где его поймут и примут, где он не услышит гадости про себя за спиной и не увидит фальшивую улыбку в лицо. Как же мерзко, гадко ему стало от отца. Зачем он тянул? О чем думал? Решал — бранить его все же за спиной или выдать все сейчас? Кроули не чувствовал завершения диалога, но отчаянно хотел этого, отчего почти сорвался на грубую речь, но отец внезапно спросил: — Почему же ты начал встречаться с девушкой? — Не знаю. Мне казалось, что я влюбился в нее… — Кроули не поднял голову. — Сейчас, конечно, понимаю, что некрасиво поступил с ней и должен все рассказать. — Обязательно расскажи, — произнес отец. — Но если ты был с ней, то как понял?.. — Есть один парень… — Он появился, когда ты был с Энн? — Раньше, — сглотнул Кроули. Отец кивнул. Его взгляд был стеклянным, устремленным в никуда. Миссис Кроули вскоре вернулась, по-прежнему веселая, но взгляд стал серьезным, стоило очутиться в появившейся в ее отсутствие напряженной атмосфере. Кроули не захотел ждать расспросов: просто встал, поблагодарил за обед, простился и ушел. Он не услышал, как отец успокоил матушку словами о том, что Кроули просто нужно срочно уехать по делам, и все, потому что понимал, что эту правду сын должен рассказать ей самостоятельно. Но вряд ли такой шанс выпал бы снова. У Кроули уже вошло в привычку проклинать себя. Нужно было довести дело до конца, а не убежать в самый ответственный момент. Он почувствовал себя опустошенным, отвергнутым, но ни разу не правильным или засомневавшимся. Да, отец оставил после разговора сомнения и горечь, из-за которых хотелось залечь на дно, чтобы никто не видел его таким подавленным и пустым. Не хотелось ни на что реагировать. Хотелось просто существовать, просто быть, пока реальность вновь не вернется к нему. Может, следовало напиться? Это бы дало недолгое забвение, но где взять алкоголь несовершеннолетнему? Кроули вспомнил о знакомом Азирафеля, который продал в прошлый раз. И вот опять камень накрыл душу. Стало тяжело от мыслей об Азирафеле. Неужели его и вправду было так много в его жизни? Или Кроули сам так много думал о нем? По крайней мере, он понимал, почему это происходило, мог признаться самому себе, а не как раньше: избегать, отталкивать, не замечать. Как-то и слова отца теряли важность, и вызванные ими чувства понемногу отпускали юное тело, ощутившее трепет и легкость, жизнь в полной мере. Что бы он делал, если бы не Азирафель? Был кем-то ненастоящим, приторно поддельным, обманывал бы разум и тело, до последнего не понимая, что по-настоящему было мило ему и чего хотело. Эти мысли вызвали внезапный приступ смеха. Кроули затормозил и уперся лбом о руль, истошно смеясь во все горло от своей жизни, а точнее, от того, как она изменилась за несчастные пару месяцев.