5. Лес в ночи и волчий вой

      Очередное утро, полное чувства вины и ощущения абсолютной нереальности происходящего. Чимин проснулся рано и, несмотря на примерно девятичасовой сон, ни капли не выспался. Все тело ломило, ноги и спина болели, как будто он полночи бежал марафон, а потом его напоследок отпинали. Несколько минут парень лежал пластом, приходя в себя и прокручивая в голове сегодняшний сон, боясь забыть даже не детали, их в темноте едва ли можно было разглядеть, но вот ощущения, они имели огромное значение, хотя ему потребовалось достаточно много времени, чтобы их распознать.       Потому что поначалу сон выглядел в его сознании огромным размытым чернильным пятном, и только спустя несколько попыток, Чимину удалось его разглядеть.       Глубокая ночь и пугающий до дрожи лес. Небо затянуто тучами, вокруг темень, хоть глаз выколи, и едва различая силуэты деревьев и кустов, он бежит сломя голову. Но не может понять, пытается ли догнать что-то или, наоборот, убегает в страхе. Запах ведет его вперед, Чимину кажется, будто только нечто внутри него знает, где ему нужно оказаться. Он в ужасе от чувства «что-то происходит!», и вдруг вдалеке раздается то ли рык, то ли лай. Тяжелые и быстрые шаги приближаются, и Чимин, вопреки всему, останавливается в ожидании, нервно оглядываясь по сторонам. Жуткий страх, словно он вот-вот умрет, но зная это, замирает.       Огромная тень, скользнувшая между деревьев, за один ловкий прыжок оказывается рядом и становится пугающих размеров серым волком. Он кидается на Чимина и валит на землю, придавливая грудь тяжелыми когтистыми лапами. Сердце заходится от страха, и он уже не может дышать. Из оскаленной, испачканной чьей-то кровью пасти вырывается пар, и клыки клацают прямо перед его лицом. Чимин смотрит в глаза волка, будто как человека умоляя пощадить. Но зверь рычит, собираясь разорвать свою жертву на кусочки, и тут вдали раздается вой.       Замерев, волк прислушивается, и когда зов повторяется, срывается с места и уносится прочь, оставляя на груди Чимина краснеющие борозды — следы от когтей. Они горят, но, лежа на холодной земле в шоке, парень их не замечает. Как и слез, проступивших на глазах плотной пеленой.       На этом сон в его памяти обрывается, будто кто-то переключил канал. Пережив заново все эмоции, Чимин содрогается и, перевернувшись на бок, сворачивается в позу эмбриона, обнимая колени дрожащими руками. Ему снова больно от удара о землю, и только теперь он чувствует, как на груди горят воспаленные царапины. Еще несколько секунд парень лежит без движения, убеждаясь в собственных ощущениях, что ему не показалось, а потом резко вскакивает и бросается к зеркалу, снимая футболку на ходу.       — Да не может быть… — шепчет Чимин, видя в отражении большие царапины на своей груди.       Проступившие ночью капельки крови застыли и засохли помятыми бусинами. Он проводит пальцами по ранам и думает: «Наверное, я сам во сне расцарапал», — и эта мысль для него не больше, чем хрупкая соломинка, за которую его разуму просто необходимо ухватиться, чтобы сохранить равновесие. Это следы не человеческих рук, но Чимин просто не может и не хочет в это поверить, и надевая футболку обратно, неосознанно принимает ложь за правду. Ведь сон — это лишь иллюзия сознания, не более, и его можно не бояться.       В противном случае произошедшее уже стало бы серьезной проблемой, которую как решать — непонятно; и результат один: бесплодный страх за свою жизнь. К тому же, Чимину кажется, что на самом деле ничего его жизни не угрожает, по крайней мере здесь есть, кому защитить его.       — Ты в порядке? — почти шепотом спросил отец, когда Чимин вышел на кухню и остановился в середине комнаты.       — Да, — ответил он, но это прозвучало наполовину, как вопрос.       — Ты очень бледный, точно все нормально? Не заболел?       Эрик подошел и потрогал его лоб — холодный, потом осмотрел почти со всех сторон, проверил глаза — немного покрасневшие, но все равно больше никаких симптомов. На самом деле, это выглядит просто как усталость. Смертельная усталость.       — Чимин, что случилось? — спросил отец так, будто уже все знал.       Парень посмотрел на него мутным взглядом, вымученно улыбнувшись, развел руки и сказал:       — Кошмар приснился, вот и все, не выспался, сейчас глотну кофе и оживу.       Эрик тяжело вздохнул и пошел ставить чайник и готовить сыну завтрак. Вчерашний разговор теперь не имел для него никакого значения, да и как он может злиться или обижаться на сына, который выглядит как призрак. Шелестит ногами к столу и медленно садится на стул как заводная игрушка.       — Слушай, — говорит Эрик неуверенно, поставив на стол кружку с дымящимся кофе. — А ты точно вчера не сбегал из дома и не напивался где-нибудь до беспамятства?       От чрезмерной серьезности этого вопроса Чимин рассмеялся, сбитый с толку.       — Что? С чего бы?       Отец смущенно усмехнулся и поставил перед сыном тарелку с пухлым сэндвичем.       — Просто я с похмелья, бывало, также выглядел, — пожал он плечами, сев за стол напротив.       — По себе судишь, ну понятно, — хмыкнул Чимин. — Нет, я не пил вчера, честно.       «Ну да, — подумал отец. — Перегаром совсем не пахнет». Хотя в душе он все-таки надеялся найти объяснение именно в этом, потому что иначе неизвестность начинает пугать. Тем более, этой ночью он слышал в лесу волчий вой, а это не к добру.       — Какие планы на день? — спросил отец и, услышав ответ, испытал облегчение.       Изначально Чимин не думал об этом и на ходу придумал, чем занять себя до вечерней встречи с Юнги:       — Хочу съездить в город, погулять с Хосоком, наверное, там и пообедаю, — сказал он и тут же понял, что идея отличная, потому что так можно будет без проблем скрыть нежелательную для отца прогулку. — Вернусь вечером, скорее всего после ужина, если в гости позовут.       — Держи меня в курсе, пожалуйста, ладно?       Они переглянулись, и оба подумали о том утреннем возвращении.       — Обещаю!       На самом деле, Чимину и самому не хотелось повторения той ситуации, да и для будущих встреч с Юнги будет полезно увеличить кредит доверия. Запрет только подстегнул его, и он уже не мог дождаться вечера, чтобы испытать это новое щекочущее чувство восторга от тайной, но такой желанной встречи. Жаль только, тело не поддерживало энтузиазм сердца.       Выползая из дома, как из берлоги, на холодный, пробирающий до костей ветер, Чимин не почувствовал себя лучше ни на йоту, и хотя любимая кожаная куртка прибавляла уверенности тяжестью на плечах, все внутри так и грозило сложиться словно карточный домик. Кем он станет тогда? Грузным мешком костей вперемешку с органами, мясом и кровью; или растечется лужей по сырой земле, тая на маленькие островки плоти? Попробовав представить оба варианта, Чимин захихикал, прикрыв лицо ладонью. «Ну и бред», — усмехнулся он про себя и обернулся.       Там никого не было, но едва слышный запах Юнги-хена так и следовал за ним незаметным призраком, раздаваясь из самой чащи непроглядного леса.       — Знаешь, бывает такие сны снятся, которые трудно отличить от реальности, — рассказывал о своем сне Чимин внимательно слушавшему другу. — Вот и я совершенно не уверен, что это был все-таки сон, хотя и для реальности слишком дико.       Они сидели за столиком на двоих у большого арочного окна в тихой и уютной кофейне неподалеку от того книжного магазина, где познакомились несколько дней назад. Перед ними стояли початые кружки с кофе и пустые тарелки из-под десерта: оба взяли по треугольнику вишневого пирога с песочным тестом и уже их съели. Хосок заметил, что с другом что-то не так сразу, как только они встретились, и теперь с интересом и легкой тревогой слушал почему же.       — Ощущения были как в жизни, обычно же во сне все равно чувствуешь, что это все нереально, да? — Хосок кивнул, подтверждая. — Я бы даже поверил, что это было на самом деле, потому что похожее помутнение уже было, но… блин, я тебе клянусь, этот волк был просто ненормальных размеров, огромный! Я даже погуглил, пока ехал, и они меньше раза в два, наверное.       — Звучит просто ужасно, — покачал Хосок головой, когда друг замолчал, перебирая в памяти воспоминания. — Тут уж без свидетелей только ты один можешь узнать, правда или сон это было, но лучше бы сон, конечно… это ж с ума сойти можно! А если бы он тебя убил?       От такой мысли Чимин нервно усмехнулся.       — Сон или нет, — продолжил Хосок задумчиво, — в любом случае хорошо, что все обошлось.       — Да, повезло, что кто-то позвал его. Ну, наверное, позвал, они ведь общаются воем?       — Вроде да, подают сигналы стае, все-такое. Я в жизни никогда не слышал волчий вой, жуть, наверное.       — И да, и нет, — Чимин склонил голову вбок и улыбнулся. — Не знаю, меня тот вой не напугал, особенно по сравнению с тем, как этот накинулся. Блин, интересно, что тот другой ему сказал такого.       Хосок нахмурился и покачал головой, не понимая этой странной заинтересованности. Его даже передернуло, как он представил рядом с собой какого-нибудь большого волка.       — Ты так улыбаешься, как будто тебе понравилось такое жуткое приключение, — мрачно усмехнулся Хосок и с усилием отвлек свое внимание на остывающий кофе.       — Знаешь, а его шерсть была мягкая, — задумчиво, почти мечтательно, вдруг сказал Чимин, но заметив пораженный взгляд друга, махнул рукой, мол, не бери в голову. — В общем, вот так, видимо, на меня эти ваши леса влияют, что я уже теряюсь, где реальность, где что.       — А ты никакого фильма ужасов не смотрел перед сном? Или программу про животных? Может, поэтому такое приснилось?       — Не-а, мы с отцом вечером поссорились, я потом немного в игру поиграл и спать лег.       — Мда, странное дело… а из-за чего поссорились? Мне думалось, у вас в семье хорошие отношения.       Чимин усмехнулся своим мыслям и начал рассказывать о причине: о Мин Юнги. Рассказ оказался долгим, потому что он то и дело замолкал, уходя в воспоминания, которые его сильно затягивали и словно не хотели отпускать. Также внимательно слушая, Хосок не мог не заметить, как меняется выражение лица друга, когда тот произносит имя Юнги. Подозрение о симпатии быстро закралось в мысли, и теперь ему стало очень интересно узнать получше этого парня. «У него прямо глаза горят», — подумал Хосок, скрыв улыбку за кружкой.       — А твоя жизнь всегда была такой странной? — спросил он, когда друг закончил говорить и отвел задумчивый взгляд в окно.       — Странной? — удивился Чимин.       «В самом деле, — подумал он, — что ни рассказываю сегодня, все странное».       — Навскидку после услышанного, могу только согласиться, что твой отец ведет себя подозрительно. Вообще, я не совсем понимаю, чего ради надо было так врать тебе насчет твоего друга, когда они тебя увезли в Сеул. Можно же было просто кормить обещаниями, что вы увидитесь, и подождать, когда ты бы и сам отвлекся на новых друзей.       — Вот так бы ты со своим сыном поступил? — горько усмехнулся Чимин. — Какие вы все жестокие.       Хосок смущенно заулыбался, качая головой.       — Да нет, я бы вообще не заставлял уезжать, на самом деле, потому что можно что-то другое придумать или хотя бы подождать пару-тройку лет и решить вместе. На самом деле, если не было какой-то другой гораздо более серьезной причины, твой отец фигню сделал. Ну, это мое мнение.       Несколько минут Чимин молчал, обдумывая слова друга и мысленно соглашаясь с ними. Возник очередной вопрос без ответа: была ли какая-то другая причина для его переезда?       — Фигня, реально, — вздохнул Чимин и устало уперся локтями в стол, поддерживая руками тяжелую голову. — Почему-то в последнее время я не могу найти ответ ни на один вопрос, которым задаюсь. Чувствую себя таким беспомощным.       — Такого раньше не было?       — Нет, как только сюда приехал, так и все. Что-то странное здесь творится, не находишь?       — Определенно, — подтвердил Хосок, засмотревшись на виднеющийся среди деревьев парка вход в книжный магазин. — Надо погуглить и порасспрашивать других людей, одному тут, конечно, не разобраться.       Проследив за его взглядом, Чимин принюхался и тоже уставился на тяжелую темную дверь с неброской вывеской. Даже здесь, в помещении, всегда наполненном запахами кофе и выпечки, ему пахло Донгоном очень сильно.       — Кстати, — сказал он, — этот книжный, где мы встретились, принадлежит отцу Юнги-хена.       — Ого! — Хосок вскинул брови в удивлении. — А мир и правда тесен.       — Нет, это просто у вас город маленький, — пошутил Чимин и не ожидал, что друг рассмеется.       — Может и так, но вот кстати, ты можешь поспрашивать у него, у отца Юнги, насчет того, что происходит.       — Не знаю, — Чимин замялся, передергивая плечами, — мне что-то подсказывает, что он будет отнекиваться и ходить вокруг, как и мой. На прямой вопрос точно не ответит.       — Ну-у, — протянул Хосок с хитрой улыбкой, — ты что, не умеешь выуживать информацию у людей?       — Как-то, знаешь, не приходилось таким заниматься, — Чимин хмурился, но теперь тоже улыбался, уже почуяв, что друг что-то задумал.       — Надо заходить издалека, и чем более упертый человек, тем больше издалека, понимаешь? И желательно делать вид, будто ты уже и так все знаешь, просто уточняешь.       — Мгм, а ты в этом спец, я так понимаю? — Чимин прищурился, внимательно смотря на друга.       — Не, я просто много сериалов смотрю, — усмехнулся Хосок. — Короче, смотри, для начала надо гуглить, не случилось ли чего в нашем районе в тот месяц, когда тебя увезли в Сеул. Маньяк там какой-нибудь, что-то такое, например. Если ничего не найдется, надо идти узнавать у местных, кто-нибудь точно захочет рассказать, сплетники везде есть.       — А если ничего криминального не случилось тогда?       — Ну значит, проблема сугубо личного характера, придется выуживать информацию у родных.       Представив масштаб этого клубка, который ему предстоит распутать, чтобы узнать всю правду, Чимин скривился и простонал: «Как все сложно!» — ему очень захотелось понадеяться, что все как-то само придет к нему в руки, что кто-то из участников событий просто сам возьмет и расскажет, как было на самом деле семь лет назад. Тогда ему пришла в голову мысль позвонить тетушке Мэй. Она, пожалуй, первая, кто может сдаться и все рассказать, надо только правильно выстроить разговор.       — Ну чего ты раскис? — Хосок потрепал его за плечо, приободряя. — Все будет хорошо. Ты забыл? Все тайное всегда становится явным.       — Да, точно, — кивал Чимин, но выглядел так, будто отвечает лишь собственным мыслям. — Скоро обед, может прогуляемся, а потом поедим где-нибудь?       — Это можно, и я уже знаю, куда и где!       Хосоку не составило труда придумать им маршрут за секунды. Возможно, из него бы получился хороший экскурсовод или организатор праздников, если бы он умел замечать свои сильные стороны. Но его никто не научил.       На обратном пути, наблюдая в окно автобуса закатное розово-оранжевое небо, Чимин перебирал в голове все слова, сказанные сегодня Хосоком, пытаясь выстроить план действий. Сначала идеи друга подстегнули его любопытство и наполнили уверенностью, но чем ближе он подъезжал к деревне, тем больше накатывали чувства усталости и тщетности всех его чаяний. Выходя на своей остановке, он уже задавался неприятнейшим вопросом: «А какой в этом смысл?» Действительно ли он хочет знать правду? Изменит ли она хоть что-то, если вскроется? Проходя по самой длинной, извилистой тропе через рощу, от остановки к дому, Чимин подумал о том, что, вполне возможно, правда кроется где-то в личных мотивах его отца, связанных только с ним и его характером, и желание расспрашивать всех вокруг о событиях семилетней давности совершенно отпало. Но, медленно шагая по тропе и раскидывая в стороны опавшие желтые и красные листья, тетушке Мэй он все-таки позвонил, даже несмотря на то, что никакого плана разговора так и не смог придумать. В конце концов ему просто захотелось услышать ее нежный голос.       В этот раз ответа ждать пришлось намного дольше, чем обычно, и слушая длинные, протяжные гудки, наматывающие струны души на катушку, вытягивая их из его груди, Чимин уже собрался сбросить звонок, чтобы перезвонить позже, но именно в этот момент, когда он уже не мог выносить ожидание, гудки прекратились и в динамике послышался шорох.       — Привет! — сказал парень, улыбнувшись, и вздохнул с облегчением.       — Чимин-и, здравствуй, — ответила тетушка Мэй.       Вдруг улыбка медленно сползла с его помрачневшего лица, а в груди неприятно сжалось. Он даже остановился, прислушиваясь. Казалось бы, обычный, родной голос, но какой-то уставший, и эта тишина на фоне, буквально ничего: ни звуков готовки, хотя сейчас как раз время близится к ужину, ни звуков телевизора, который она всегда включала негромко, чтобы было не скучно заниматься делами. Чимин побоялся подумать о том, что что-то не так, что-то случилось, но почувствовал это, и ощущение опустилось тяжелым камнем на самое дно его души.       — Как там у тебя дела? — спросила тетушка, и слышно было, что она все также улыбается, как и всегда. — Есть чем заняться в деревне?       — Да, все хорошо, в целом, — говорил он неуверенно, собирая по кусочкам слова, которые хочет произнести.       — У Эрика тоже все в порядке? Он, конечно, всегда говорит, что да, но всякое бывает. Вы хорошо общаетесь?       «Как будто чувствует все через расстояние», — удивляется Чимин, продолжая медленно идти по опавшей листве, но уже стараясь не шуметь ею.       — Отлично общаемся, вот уже пару раз поругались, — весело сказал он, изо всех сил стараясь переводить любую тему в шутку.       — Что? Боже мой, из-за чего хоть? — вздохнула тетушка негодующе и цокнула языком.       Выражение лица Чимина, как на американских горках, снова сменилось на мрачное и серьезное, как бы он ни пытался это предотвратить.       — Я встретил Мин Юнги, — выпалил он на выдохе и почувствовал укол сожаления прямо в сердце. — Мы общаемся и скоро снова встретимся, чтобы погулять.       — Вот как…       — Тебе не кажется, что это было все-таки слишком жестоко? Та ложь, которой вы кормили меня, чтобы я не рвался сюда обратно.       Несколько мгновений тетушка молчала, и в гнетущей тишине раздавалось только ее тяжелое отрывистое дыхание.       — Прости меня, Чимин-и, я этого не хотела, правда, — сказала она наконец, и голос ее дрогнул. — Мы с Эриком долго спорили об этом, но решение все-таки было за ним и…       — Тебя я не виню, ты же там не плачешь, да?       Он всерьез заволновался, а Мэй тихо рассмеялась и шмыгнула носом.       — Разве что совсем чуть-чуть, — ответила она, и в голосе снова почудилась улыбка. — Мне было так больно, когда мы тебя увозили, и потом… так все нехорошо получилось, мне правда жаль.       — Но почему? — тут у Чимина сердце забилось как сумасшедшее, тем более его окружил нарастающий запах Юнги. — Зачем было такое мне говорить? Он же не плохой человек, чтобы так ограничивать наше общение, хотя отец ведет себя именно так. В последний раз мы поссорились из-за того, что он запретил мне общаться с ним.       — Да, не плохой человек, — спустя время отозвалась эхом тетушка Мэй и грустно вздохнула. — Чимин-а, ты… Как ты себя чувствуешь?       От неожиданности такого вопроса он порядком растерялся и ответил не сразу, как будто в этом «как ты себя чувствуешь» скрыто гораздо большее, чем просто состояние здоровья или настроение.       — Странно, — сказал он наконец, подобрав нужное слово, — очень странно, и я не могу все это объяснить даже себе. Как будто у меня помутился рассудок.       Снова повисло тяжелое молчание, пока Чимин уже оказался недалеко от клеверного поля, обойдя дом своего отца большим крюком. Среди деревьев в глубине леса проскользнула тень и превратилась в Юнги, остановившегося в нескольких метрах. Они посмотрели друг на друга.       — Но с ним тебе лучше? — тихо спросила Мэй, и у Чимина по спине прошелся холод.       — Да, — прошептал он, а сам понял, что тетушка все знает.       — Тогда будь с ним, Чимин-и, а с Эриком я поговорю.       — Тетушка, что происходит? — его голос звучал умоляюще, почти на грани отчаяния от того, что только он один здесь ничего не понимает. — Хоть что-нибудь мне расскажите, ну пожалуйста.       — Я не могу, дорогой, пока не могу, — Мэй дышала уже совсем тяжело и сильно устала от такого трудного разговора, хоть и прекрасно знала, что однажды он произойдет, и готовилась к нему. — Твой отец должен рассказать тебе. А мне уже пора. Будь в порядке, Чимин-и, я люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя, — сказал он и почувствовал себя совсем обреченным.       От этого прощания осталась только неприятная горечь на языке. Юнги подошел и ласково обнял, прекрасно чувствуя каждую его эмоцию.       — Что случилось? — тихо и осторожно спросил он, а Чимин в ответ только устало уткнулся ему в шею и выдохнул:       — Я ничего не понимаю.       По-хорошему, хотелось бы просто раствориться в его запахе, похожем на смесь хвои, древесных эфирных масел и сырой шерсти, и перестать существовать. Голова снова заболела, в ней уже не осталось места для мысленных червей.       — Отвлеки меня, а? Я так устал.       — Ладно, попробую, — Юнги не стал больше ничего спрашивать, хоть и было любопытно, и просто повел его за собой. — Пойдем.       — Снова покажешь мне какое-нибудь красивое место?       — Не знаю, насколько оно красивое, если честно, — пожал хен плечами, все еще не отпуская руки, — да и ты там сто раз был, если, конечно, помнишь об этом.       — Мне кажется, я забыл о детстве как-то слишком много, это странно?       Чимин не отводил от него внимательного взгляда, силясь распознать эмоции Юнги, крепко и порывисто сжимавшего его руку, пока они шли через окраину деревни в другой ее конец, и совсем не понимал, что их эмоции буквально одинаковы сейчас.       — Со временем многое забывается, от этого никуда не денешься, — хмыкнул хен, опустив взгляд.       На округу уже опускались вечерние сумерки, пение птиц сменилось стрекотанием сверчков, а на улицах деревни зажглись уличные фонари. Небо догорало, и с приходом ночи ветер становился все более холодным и колким, как будто крохотные иголки ранили лицо и руки по касательной. Чимин оглянулся вокруг, и ему стало так тоскливо.       — А ты многое забыл из детства? — спросил он, встречая темный, замутненный взгляд Юнги.       — Я ничего не забыл, — и это прозвучало как укор.       Захотелось извиниться, но ведь он не делал этого намеренно, он этого не хотел.       — Завидую, — вздохнул Чимин и слабо улыбнулся.       — Не стоит, Чимин-и, — Юнги мотнул головой, хмурясь, словно от боли, — проще забывать, особенно плохое.       «Как он назвал меня?» — мысленно удивился Чимин, но не смог не признать, что ему понравилось, как это прозвучало.       — А было что-то плохое?       — Всякое было, и плохое тоже, — хен отвечал явно через силу. Ему в самом деле совсем не хотелось этого помнить.       — Как уклончиво, — бросил Чимин недовольно.       Он хотел было убрать руку, только заметив, что это длится уже слишком долго, но Юнги не позволил, упрямо сжав ее сильнее, притянув его ближе, когда Пак сделал шаг в сторону.       — Как минимум твой отъезд, — все-таки ответил хен, хоть ему и пришлось себя заставить говорить о неприятном.       — А как максимум?       — Как максимум, однажды я чуть не убил тебя.       От такого поворота событий Чимин остановился и замер, в замешательстве смотря на хена и не понимая, шутка это или нет.       — Ну-ка объяснись, пожалуйста, — попросил он очень настойчиво, чувствуя, как с темнотой накатывает жуть.       — Расслабься, это была случайность, — невесело усмехнулся Юнги и потянул его вперед, ведь они почти пришли. — Мы играли зимой, за три месяца до того, как тебя увезли, я взял тебя на слабо, чтобы ты залез на крышу, и кинул в тебя снежок, когда ты почти там оказался. Попал в лицо, и ты упал на какие-то кирпичи под слоем снега, разбил голову. Все в кровище было, я правда подумал, что ты умер, и у меня снесло крышу.       Чимину показалось, что он и сам ощутил эту волну страха и отчаяния, и глаза затянула пелена слез, хотя Юнги выглядел таким спокойным, рассказывая почти о самом страшном дне своей жизни. За несколько минут молчания, в которые оба усмиряли застарелые эмоции каждый по-своему, они дошли до места назначения. Перед ними открылась страшно красивая, завораживающая картина: вдали от деревенских домов, окруженная лесом с востока и юга заброшенная церковь.       Часть стены обрушилась и легла острыми обломками в высокой траве, остальные поросли плющом и вьюнком, окна потемнели от слоя грязи и пыли, а высокий конек крыши облюбовала какая-то птица, свив на нем свое гнездо. Прогнав непонятные слезы, Чимин присмотрелся и вздохнул в удивлении, с трудом, но вспоминая место. В детстве они часто играли у этого забытого всеми храма.       — Это было здесь, да? — тихо спросил он и вздрогнул.       Юнги только утвердительно промычал, поджав губы. Ему было стыдно за тот день, и даже отчитывание их отцов и строгий выговор не могли сравниться с тем, как он винил и ругал сам себя что тогда, что теперь.       Чимин сделал несколько шагов вперед, подходя ближе и не отводя взгляда от сумеречного силуэта церкви. Юнги наконец-то отпустил его руку, оставшись стоять позади.       — Может, из-за того случая отец все еще так злится на тебя и считает, что нам лучше не общаться? — спросил Чимин, поежившись от порыва ветра.       — Может быть, — снова уклончиво ответил Юнги. — Думаю, это могло стать последней каплей, типа того.       — Даже если так, я все равно его не понимаю. Это же просто детские игры, всякое случается, и ты ведь не намеренно меня оттуда скинул.       — Чужая душа — потемки.       «Да, хотя он тоже самое говорил», — пробурчал Чимин сам себе и недовольно нахмурился. Казалось бы, вот ответ, можно принять его и закончить с этими бесконечными размышлениями «зачем» и «почему», но ощущение, будто он коснулся лишь вершины айсберга, уходить даже не собиралось. Стало еще неприятнее, когда в памяти вспыхнули обрывки воспоминаний со времени, когда после того падения он лежал в больнице, и Чимин стал обходить церковь по кругу, чтобы отвлечься хотя бы на нее.       Изнутри, через разбитые стекла в высоких окнах, через щели в стенах веяло замогильным холодом, и казалось, там произошло что-то ужасающее однажды, когда-то очень давно. Птицы затихли, и на всю округу остался только протяжный свист ветра. Подойдя ближе на негнущихся ногах, Чимин заглянул внутрь через мутное потрескавшееся стекло. Темень, почти ничего не видно, кроме смазанных очертаний тяжелых деревянных скамей. Он принюхался и уловил еле-еле слышимый, очень застарелый запах крови. Что-то там вдалеке притаилось.       — Страшное место, — вздохнул Чимин расстроенно, когда хен оказался рядом.       — Раньше тебе так не казалось, — усмехнулся он. — Это было твое второе любимое место после моего дома.       — Раньше… а сейчас, ты ничего не чувствуешь? Не замечаешь в этом месте?       Юнги перевел тяжелый взгляд на темнеющий в сумерках остов церкви, искренне попытавшись сосредоточиться на своих ощущениях, но это не привело ни к чему хорошему. В глубине души затеплилось раздражение из-за того, что сейчас он особенно ясно понял, что присутствие Чимина рядом мешает увидеть собственные чувства и эмоции. Они смешиваются в его голове, и он буквально ничего не может с этим сделать. Как беспомощный ребенок или полнейший идиот. «Этому придется научиться», — говорил Донгон. «Но нихрена не получается!» — выругался Юнги в очередной раз, когда попытка оказалась тщетной.       — Знаешь, ночью многое кажется странным, — устало ответил он в конце концов, заставляя свой голос звучать нормально. — Может, сходишь сюда днем и поймешь, что здесь нет ничего особенного.       На мгновение эти слова «ничего особенного» оскорбили его чувства, его искреннее мнение, и этого оказалось достаточно, чтобы, несмотря на благоразумие, огонь перекинулся и на него. Чимин почувствовал, как вспыхнул за секунду, и угадал те же самые раздражение и злость, как во время последних ссор с отцом. Он так испугался, что схватил руку Юнги и крепко сжал, даже не обернувшись. Дыхание сбилось, в груди все болезненно сжалось, а желание закричать на хена и обвинить его в чем угодно так и рвалось наружу, но он сдержался, помня о той ужасающей фантазии, повторение которой пугает его до чертиков.       Совершенно неосознанно Чимин сделал шаг назад, чтобы упереться спиной в Юнги и ощутить тепло его тела. И это помогло. Еще немного, чье-нибудь небрежно оброненное слово — и первые искры быстро стали бы пожаром, одним на двоих. Застыв взглядом в пустоте, Юнги убрал руку и очень крепко обнял Чимина, самозабвенно вдыхая его запах и ясно ощущая в себе два абсолютно противоположных желания: спрятать и защитить от всего на свете; и разорвать его на части.       Наконец, из глубины леса вновь послышалось пение припозднившихся птиц.       — Хочу по лесу пройтись, — сказал Чимин, когда злость уступила место теплу, природу которого ему пока не удалось распознать.       — Ты что, адреналин любишь? — удивился Юнги с усмешкой, хотя, по правде, ему самому уже хотелось вернуться домой.       Чимин ничего не ответил, только оглянулся и посмотрел ему прямо в глаза, надеясь разглядеть в темноте, чувствует ли хен то же самое. Хотя им стоило бы просто поговорить о том, что только что почти случилось, как и о том, что вообще происходит между ними.       — Ну что, идем? — спросил Юнги, спокойно выдержав пытливый взгляд, ответив на него нежностью чистого сердца.       — Идем, — кивнул Чимин и снова сам взял его за руку. Даже если бы не ночной, утопающий в жуткой темноте лес, так все равно им обоим гораздо спокойнее.       Жизнь в чаще все еще продолжалась, затихая медленно и незаметно. Крики птиц, шелест их крыльев и шуршание мелких животных в кустах и траве. Какое-то необыкновенное умиротворение сквозило здесь, среди деревьев, вместе с пробирающим до костей ветром. И все же ночной лес — не лучшее место для прогулок, даже вдвоем, так чего на самом деле Чимин хотел от него? Пока они молча шли вперед по тропе, ведущей бог знает куда, он старательно вглядывался в темноту и только спустя несколько минут понял, что им завладело необъяснимое желание увидеть свой сон наяву.       — Хен, тебе когда-нибудь снились сны, которые ты не мог отличить от реальности? — вдруг спросил Чимин с таким обреченным вздохом, словно прямо сейчас оказалось, что все происходящее — тоже сон, но из которого ему никогда не выбраться.       — Не уверен, — Юнги пожал плечами и призадумался. — Мне кажется, сон всегда можно отличить от реальности, когда ты просыпаешься. А если не можешь, значит, это был не сон.       Прозвучало, как приговор. Чимин аж побледнел от мысли, что тот огромный волк чуть не разорвал его на кусочки на самом деле, а сейчас они еще и неспешно прогуливаются, кажется, именно в том самом месте. Юнги почувствовал эту его волну страха и понял, что совершил ошибку.       — Что ты видел? — спросил он, с трудом сохраняя спокойствие.       — Да неважно, — отмахнулся Чимин и заставил себя улыбнуться, будто это в самом деле такая мелочь.       — Если ты опять куда-то пошел в полусне, могло и привидеться что-то, особенно если это было ночью.       — Что же мне теперь, не доверять самому себе?       Чимин уже на сотню процентов уверен, что видел, и теперь еще пришел к мнению, что это не было сном, но слова хена запутывали его все больше. Эта непоследовательность: сначала он подтверждает его слова, а потом как будто дает заднюю. Присмотревшись к нему, Чимин прекрасно увидел характерную неловкость, когда ты пытаешься что-то скрыть, но ничего не сказал, только увеличив недосказанность между ними. Почувствовав это, Юнги тоже промолчал и решил направлять их путь в сторону дома Чимина, прекрасно понимая, что все быстрее приближается к тому, чтобы проговориться. Ему больше не нравилось молчать о важном, но так было нужно, по крайней мере пока, да и как рассказывать, он не представлял. Чимин может отреагировать совершенно не так, как хотелось бы, и все разрушится.       Посмотрев на него, едва различая черты лица в темноте, Юнги подумал: «Если ты снова исчезнешь из моей жизни, я не выдержу». Это правда, и ему так хотелось сказать это вслух, но все, что он смог себе позволить — сильнее сжать теплую мягкую руку Чимина и коснуться своим плечом его, как бы в невзначай делая шаг ближе.       Казалось, в этой тьме и тишине, вдали от всего мира, они могли сделать что угодно, все, чего желало и просило сердце, никто бы не узнал. Но ощущая тепло его тела совсем близко, слыша его тяжелое дыхание, Чимин никак не мог отделаться от далекой, едва ощутимой щекочущей боли где-то под нижними ребрами. Кто-то называет это «бабочками в животе», но он знает, что на самом деле — это страх, которому хочется поддаться. Шальная мысль проскользнула в его сознание, и он решительно ее прогнал, хотя и не без сожаления.       Ему захотелось узнать, есть ли у Юнги друзья, хоть он и, кажется, не выходит из леса дальше деревни, но снова не успев даже подумать, Чимин спросил:       — Хен, у тебя есть истинный?       — Да, — уверенно и без раздумий ответил Юнги, словно вынес смертельный приговор сам себе.       — И как это было? — Чимин заметно расстроился и продолжил этот разговор просто из любопытства, хотя ему и не особо хотелось. Впрочем, он пока еще не понимал, что именно его расстроило. — Все говорят о каком-то незабываемом ощущении, которое невозможно упустить.       — Да, я тоже все это слышал, но у меня получилось совсем по-другому. Я понял, что он мой, только спустя несколько лет.       — Серьезно? И ты уверен, что это истинность?       У Чимина не укладывалось это в голове: разве так может быть вообще?       — Уверен, — твердо ответил Юнги и отвернулся, хмурясь и явно не желая больше говорить об этом.       В его голове за секунды составился целый монолог об этих странных, неестественных чувствах, о нем самом, но он не мог произнести его вслух. Ему нельзя об этом говорить.       «Как будто он потерял его», — подумал Чимин, взглянув на хена, словно обернувшегося в неприступное темное облако. Теперь его вечное болезненное сожаление во взгляде подходило к этой мысли как нельзя кстати, и Чимину тоже стало очень жаль.       А в лесу стало уже так темно, что непривычному человеку не сдвинуться с места, не угодив в какой-нибудь куст или дерево. Луна так и осталась за плотными облаками, и ее холодный рассеянный свет едва ли освещал хоть что-то в затихшей, почти уснувшей чаще.       — Хен, я что-то уже совсем ничего не вижу, — сказал Чимин, скрывая напряжение за нервным смешком.       Он уже потянулся в карман за телефоном, чтобы включить на нем фонарик, но Юнги остановил его:       — Лучше не надо, я все вижу.       — Я за тебя очень рад, — удивленно и непонимающе ответил Чимин, замечая на экране оповещение о сообщении от отца прежде, чем вернуть телефон обратно в карман. — Но я-то ослеп.       — Доверься мне, — усмехнулся Юнги, и в темноте его улыбка выглядела по-настоящему пугающей.       Но Чимин доверился.