6. Сделай вид, что ты нормальный

      Настенные часы тикали очень громко в затихшем доме. Сидя за столом, окаменев, точно статуя от взгляда Медузы, Эрик мертвой хваткой сжимал в руке телефон и безумно пялился на тарелки с остывшей едой, прикрытой пленкой. Его здесь уже давно нет — нить размышлений увела его разум очень далеко.       Так много мыслей, они как свора диких голодных собак, окружили со всех сторон, и все лают и лают, а громче всех среди них — вожак — память о брате. Эрик пообещал себе не злиться, но это давалось ему с трудом, а звонок Мэй только добавил огня, и душа вскипала против его воли.       «Ты ведь сам понимаешь, что запретами и приказами сделаешь только хуже, — говорила сестра, — он все равно тебя не послушает».       Горькая правда. Эрик никогда не был Чимину настоящим отцом, с чего бы ему слушаться, тем более теперь? Он упустил момент его взросления, и с этим уже ничего не сделаешь. «Мне остается только просить», — думает Эрик, и неприятный ком подкатывает к горлу. Парня все еще нет, хотя время близится к десяти, за окном — сплошная тьма, в прогнозе погоды обещали дождь к ночи, и ему, честно, просто до тошноты страшно, что он не сможет его уберечь, не сможет ничего сделать. Снова.       «Если чему-то суждено случиться, может, будет все же лучше не мешать этому?»       Но он не может так рисковать, и не в первый раз, борясь с собственным объективным бессилием, выстраивает план действий, в глубине души прекрасно понимая, что он обречен на провал, главной причиной которого станут его собственные чувства.       — Не лезь не в свое дело, хен! Тебя это не касается, и ты нихрена в этом не понимаешь!       — Я хочу помочь тебе…       — А я не просил твоей помощи, хватит пытаться исправить чужую жизнь!       — И что мне, просто молча смотреть на все это? А если он…       — Не нравится смотреть — уходи.       Но он не смог уйти, не смог бросить любимого брата и с тех самых пор так и остался лишь наблюдателем чужих трагедий, которые разбивали его сердце также — болезненно и вдребезги.       — Эй, ты чего? — раздался тихий голос рядом, и Эрик вздрогнул, словно вспомнив, что все еще жив.       — Ужинать будешь? — спросил он, как будто все в порядке, и поднялся со стула, не замечая предательского хруста во всех суставах. — Я сейчас разогрею.       Чимин не ответил и только молча наблюдал за отцом, присматриваясь, но ничего не понимая. «Наверное, мне нет смысла даже спрашивать, что опять здесь происходит», — устало заключил он и сел за стол. Голод уже давно проедал его желудок насквозь, хотя это стало заметно только сейчас, в тепле отцовского дома и вдали от запаха Юнги.       — Ого, токпокки?       Они выглядели так аппетитно, и их было так много, что он не смог не улыбнуться.       — Сделал поострее, как ты любишь, — сказал Эрик, доставая последнюю тарелку из микроволновки.       — Спасибо!       А Чимин уже думал, что его снова ждет спор о том, как поздно он возвращается домой. Вкусная и любимая еда заметно успокоила и подняла ему настроение, даже перебив непонятное предчувствие. Хотя перемену в отце он все равно заметил, и это не могло не тревожить. Гадкий вопрос без надежды на ответ снова застрял в его голове: «Что происходит?» Никто так и не хочет с ним об этом поговорить.       Вместо этого начался обыденный разговор о том, как прошел день у каждого из них. Конечно, Чимин не сказал ни слова о Юнги, хоть это и оказалось весьма непросто. Он занимал почти все его мысли, и так хотелось ими поделиться. Если бы только отец смог его понять.       И весь оставшийся вечер тихая грусть витала между ними и вокруг них, обволакивая, успокаивая, как будто нашептывая сердцу: «Ничего не случится, все будет также, как и всегда, не расстраивайся, просто прими это». Как бы они оба не боролись с событиями, на которые едва ли могут повлиять, с эмоциями, которые испытывают, сегодня вечером принятие наступило, казалось, само по себе. Отец и сын сидели уставшие на диване, лениво обсуждали фильм, который смотрели вполглаза, и в глубине души хотели лишь одного: чтобы предчувствие исчезло навсегда, чтобы всегда было вот так хорошо и спокойно. Но из чащи леса доносился далекий, протяжный вой, и они оба его прекрасно слышали, не подавая виду.       Эрик мысленно прогонял его прочь самыми грязными словами, а Чимину показалось, что этот вой полон тоски и отчаяния. «Умеют ли волки чувствовать эмоции как люди? — подумал он, прислушиваясь. — Могут ли они любить?» Решение погуглить и изучить этот вопрос пришло к нему очень быстро, но он оставил это на ночь.       — Волки воют, да? — спросил он спокойно, как бы между делом, когда этот самый вой стал уже неприлично близким, и никто из них не мог больше его игнорировать.       — Похоже на то, — мрачно усмехнулся отец и покачал головой.       — И часто здесь такое бывает? Не думал, что они так близко подходят к деревням.       — Они дальше, чем кажется, не волнуйся, ночью к нам в дверь не постучат. Но на улицу все равно не ходи, когда темнеет.       «И как ему сказать, что я это уже делал?»       — Ладно, не буду.       Отец пристально посмотрел на него, разглядывая неправду в его глазах, а Чимин хлопал ими, на самом деле ничего не понимая, совсем как ребенок.       — Это опасно? — спросил он. — Ну что они к деревне подходят?       — Обычно они не нападают на людей, если у них все в порядке, — ответил Эрик с таким лицом, как будто искренне хотел поверить в собственные слова, но не мог.       Глубокая морщинка пролегла у него между сдвинутых бровей, плечи ссутулились, да и вся его поза говорила о напряженной усталости длиною в целую жизнь. «Значит, волки здесь все-таки водятся, — заключил Чимин, украдкой поглядывая на погруженного в воспоминания отца. — Может, той ночью я видел одного из них?» И вдруг возникло стойкое желание написать Хосоку об этом, погуглить и обсудить с ним, что, может быть, в этом причина?       — Пойду спать, наверное, — устало вздохнул Чимин и зевнул.       Отец, казалось, не сразу понял, что ему сказали, и ответил, только когда сын уже был на пороге гостиной.       — Доброй ночи, — сказал он, даже не отводя потухшего взгляда от окна.       — Доброй ночи, — эхом отозвался сын, уходя.       Хотя спать совершенно не хотелось, напряжение и предчувствие заставляли его оставаться готовым к чему угодно, будто это что-то вот-вот случится. «Ну небеса же не рухнут этой ночью мне на голову», — думает он, падая на кровать и набирая сообщение другу. Свет в комнате включать не стал.       «Странное дело, волки воют где-то в округе», — написал Чимин и уставился в экран, не зная, что еще хочет добавить. Мыслей в голове стало снова слишком много.       Сначала Хосок ответил испуганными эмоджи, а потом написал:       «Кстати о волках, у меня плохие новости».       «Что? Быстро говори, пока мне стало слишком страшно!» Чимин нервно заерзал на кровати и сел, опершись спиной о стену, пялясь в экран телефона в ожидании ответа.       «Я погуглил и нашел оцифрованные местные газеты двадцатилетней давности. В одной из соседних деревень в нескольких километрах от вашей происходили нападения волков на скот и людей. Всего где-то за месяц умерло три человека, один выжил, но его сильно ранили. Там объявляли охоту, говорили, что волки подхватили бешенство, но я не нашел, чтобы их убили, похоже, что это просто само прекратилось. Я еще нашел на одном форуме фотки, это просто жесть, сплошное мясо!»       Чимин читал это и холодел. В горле встал ком, а сердце болью отдавалось в ребра. Он перечитал сообщение дважды прежде, чем набрать ответ уже дрожащими руками.       «Зашибись…»       «Это еще не все, надеюсь, ты сейчас сидишь. Я нашел там же на форуме пост, где пересказали слова того человека, который выжил. Так вот он сказал, что это был один волк. Огромных размеров. Правда, там было еще что-то про светящиеся демонические глаза, что этот волк ему что-то говорил силой мысли, и короче беднягу упекли в дурку. Большая часть это, понятное дело, бред, но ты подумай — огромный волк. А если твой сон все-таки не был сном?»       Прошло несколько очень долгих минут, пока Чимин собирал в себе силы, чтобы ответить хоть что-нибудь. Это все звучало как какая-нибудь интернет-страшилка, но какого черта она вязалась с его реальностью?!       «Теперь мне страшно, супер, — набрал Чимин, неровно вздохнул и, подумав, добавил: — И что ты думаешь, здесь снова завелись такие же волки? Это вообще реально? Размеры имею в виду».       «Ну, насчет реально не знаю, но легенды всякие есть».       «Какие еще легенды?»       «Что-то про оборотней».       И пока Хосок печатал пояснения, Чимин громко вздохнул с ноткой отчаяния и устало потер руками лицо. Ему хотелось проснуться, хотелось, чтобы все это оказалось просто сном. Но в ночной тишине снова раздался волчий вой, потом еще один, почти такой же, но более низкий, и они были реальнее некуда.       «Заходил я сегодня к бабушке в гости, пили чай и я решил спросить, есть ли в наших краях вообще волки, много ли. Она раньше жила в деревне, севернее вашей, тоже не очень далеко. Так вот, она начала мне рассказывать, что еще ее бабушка ей рассказывала, типа когда-то были люди, которые жили, как и все, но иногда могли превращаться в волков. Сначала жили спокойно и скрывали это, а потом кто-то узнал, поползли слухи, и люди испугались и решили найти всех этих оборотней и убить. Но всех не получилось, и в итоге выжившим пришлось бежать и скрываться больше, чем раньше. Ну, это краткий пересказ, там было очень много деталей».       «Ты в это веришь?»       «Честно, как-то не очень. Бабушка много таких легенд мне в детстве рассказывала, сплошные небылицы. Но просто как факт. Волки, все дела. Любая легенда начинается с чего-то реального».       Почти без сил Чимин упал лицом в подушку и застонал. «Почему они все так говорят, что путают меня?!» — подумал он в отчаянии, ведь ему так хотелось, чтобы кто-то сказал ему четкий факт, которому он слепо поверит и перестанет думать об этом сам.       «В общем, я думаю, твой отец мог увезти тебя подальше отсюда, потому что эти места просто бывают опасны, особенно такая глушь, — написал Хосок, так и не дождавшись ответа. — Оборотни — это уже перебор, конечно, но волки же вполне себе реалистичная опасность в деревне посреди леса. Стремное дело, согласен, но если ты не будешь забредать в лес, думаю, ничего страшного не случится».       «Юнги-хен живет в лесу…» — ответил Чимин, и ему вдруг стало так тревожно, что это чувство физически ощутимо завертелось в его груди, сжимая сердце.       «Ох, ну… тогда может, и не так все плохо? Раз они там живут, значит, безопасно. По крайней мере днем так уж точно».       «Теперь у меня в голове еще большая каша, Хосок, я в отчаянии». И он в самом деле оказался близок к тому, чтобы свернуться калачиком, сойти с ума и бормотать сущий бред себе под нос всю оставшуюся жизнь. Каким-то образом все эти нерешенные вопросы стали для него настолько важными, словно от ответов на них напрямую зависела его жизнь.       «Так, спокойно, давай короче ты больше не будешь ходить в лес, не будешь выходить ночью из дома, а Юнги пусть сам к тебе в гости ходит, окей? И все будет нормально!»       В это очень сильно хотелось поверить, и на какое-то время Чимин успокоился настолько, что готов был уснуть прямо так: в одежде, сидя на кровати со скомканным одеялом между ног. На самом деле он ведь так устал за этот день, все тело ныло, голова начинала болеть, и сознание стало как размягченное масло. Чимин закрыл глаза, расслабился и вдруг понял, что на нем остался тихий запах Юнги. Ему подумалось, что именно с ним засыпать было бы по-настоящему спокойно, и как жаль, что нет никакой возможности позвать его в гости, потому что для отца он самый нежеланный гость в этом доме.       И Чимин уснул с мыслью об этом, медленно провалился в тягучий, липкий сон, который, надеялся, окажется хоть чуточку лучше и понятнее теперешней реальной жизни. Горькое чувство сожаления так и осталось тенью в углу его комнаты. На самом краю забытья он услышал немыслимый лай и громкий скулеж, и в то же мгновение его разум отключился.       Длинные телефонные гудки. Их звук раздавался во всем его теле, и тревожное ожидание ответа изводило душу. Он попытался посмотреть имя на экране, чтобы понять, кому хочет дозвониться, но буквы расплывались и стекали ему на руку как чернила. Гудки не кончались, а Чимин не мог их прекратить. Вокруг почти ничего не видно, так темно, и все же это его комната, в которой он не один.       Чей-то силуэт мелькает за спиной, шаркает по полу и тяжело дышит, но обернуться и увидеть его никак не выходит. Чимин слышит, как за окном идет сильный дождь. Ему холодно и страшно.       — Не смотри на меня, Чимин-и, не смотри.       Это голос Юнги.       — Почему?       — Тебе нельзя приближаться ко мне, я сделаю тебе больно.       Чимин обернулся, ослушавшись, но силуэт ускользнул с грохотом, а гудки зазвучали прямо в голове.       — Подожди, хен! Да что происходит?       Ответа расслышать он уже не смог, вокруг звучали только оглушительные телефонные гудки, и никто не брал трубку.       Вдруг горячие руки коснулись его лица, закрывая глаза.       — Прости меня, — прошептал Юнги, касаясь губами кожи на его шее.       — Ты можешь сделать мне больно, хен, — ответил Чимин и не услышал собственного голоса.       «И в самом деле идет дождь», — была первая мысль, когда он проснулся. А потом пришло понимание, что ему хотелось бы, чтобы этот сон стал реальностью, и по коже пробежали мурашки. «И как он так быстро занял столько места в моей голове?» — спросил Чимин сам себя, выбираясь из теплой постели на холодный ветер, дувший из приоткрытого окна. Ему показалось, что он его не открывал перед сном.       Странно, а впрочем, теперь уже как будто ничего особенного, и сейчас больше волнует усталость и боль во всем теле после сна в ужасно неудобной позе. Чимин предпринимает попытку исправить это горячим душем, но она закономерно оказывается провальной, только прибавив сонливости и отсутствия сил. Последнее, что он может после этого сделать — это выпить кофе и покрепче, и если он тоже ничем не поможет, до вечера можно и не надеяться заняться чем-нибудь большим, чем лежание на диване и просмотр телевизора. Это его самое нелюбимое занятие, и хотя иногда бывает действительно необходимым, под конец такого ленивого дня почти всегда он в итоге чувствует себя самым жалким человеком на свете, бесполезным и тупым, и что хуже всего, достаточно всего одного такого дня, чтобы у него появилась слабость перед целым образом жизни, завязанном на лени и безделье.       В страхе перед подобными перспективами Чимин заваривает себе кофе под монотонный визжащий шум циркулярной пилы в мастерской и всеми правдами и неправдами уговаривает самого себя заняться хоть чем-то приличным. Вдруг даже еда оказывается пустой и невкусной, как и кофе — его крепость парализует язык на секунды, но на этом все, и кажется, будто дождь заменяет собой каждую частичку окружающего его мира. Тяжелые капли неистово бьются о стекла и крышу, а снаружи сплошная серость и сырость. Допивая остатки кофе, Чимин подходит к двери, распахивает ее и набирает полную грудь свежего воздуха. За этой пеленой не слышно ничего, кроме запаха мокрых травы, земли и дерева. Что-то отдаленно напоминающее запах Юнги-хена, но не идущее с ним ни в какое сравнение, и Чимину становится очень тоскливо. В такую погоду не выйдешь никуда, разве только не случится чего-то особенного важного. Или страшного.       «Привет, занят?» — пишет он Хосоку с тусклой надеждой, и уже через минуту получает ответ, о котором и сам думал.       «Привет, бегу на пары, а что?»       «Мне так скучно:(», — пишет и тяжело вздыхает, даже завидуя другу, что тот учится, и ему есть, чем заняться каждый день. Все-таки Чимин оказался не готов к такому большому количеству свободного времени после загруженного учебой и подработкой графика. «Кажется, я разучился отдыхать», — с сожалением подумал он, читая сообщение Хосока.       «Погода такая себе, в деревне, наверное, вообще делать нечего сейчас. Тебе нужно какое-то занятие, полезное…»       «Не то слово, Хосок, не то слово».       «Может, тебе научиться вышивать крестиком?» — предложил он, и Чимин тихо рассмеялся.       «Это перебор».       «Тогда танцуй».       Постепенно улыбка померкла, и он снова вздохнул, предавшись воспоминаниям о долгих часах, проведенных в зале за отработкой движений. После приезда сюда танцы вдруг словно стали частью прошлого и не более, как-то отошли назад, а на их место встал Юнги-хен, занявший все мысли. Не то чтобы Чимин был против, но удивился, как просто это вышло, с какой легкостью у него получилось вмиг забыть то, что раньше составляло весь его мир. И как только в его голову пришла вгоняющая в краску мысль о причинах таких перемен, он тут же направился в мастерскую к отцу, трусливо сбегая от темы собственных рассуждений. «Слишком рано», — сказал он себе, заходя в царство шума и древесной пыли совершенно незамеченным.       Все сегодняшнее утро Эрик решил посвятить не срочному, но самому нежеланному заказу, и уже несколько часов задавался вопросом: зачем вообще его взял? Он мог отказаться, даже несмотря на щедрое вознаграждение. Да, сейчас деньги ему очень не помешают, и все же принципы могли стать дороже, если бы не те слова Донгона. «И как у него получилось убедить меня? — мысленно возмущался Эрик, не замечая сына, молча наблюдавшего за ним. — Просто сыграл на моих чувствах, сволочь!»       Последний распил массивной древесной плиты закончен, и циркулярная пила наконец затихла. Разогнувшись с хрустом и усталым стоном, Эрик взялся за одну из деталей, собрался перенести ее на другой стол и уперся в молчаливого Чимина, смотрящего сквозь него куда-то в пустоту.       — Доброе утро, — улыбнулся отец. — Чего-то хотел? Или поболтать зашел?       — Скучно, — честно признался Чимин и праздно прошелся вокруг стола, усеянного опилками.       — Не мудрено, в такую-то погоду, даже не погулять нормально, — закивал Эрик, перенося заготовки на свободный стол. — Тебе бы занятие какое-то найти.       — Вот и Хосок то же самое сказал, только какое занятие? Я не знаю…       На самом деле он прекрасно знал, чем бы хотел заниматься целыми днями напролет, только это невозможно.       — Могу предложить поработать со мной, — Эрик пожал плечами, оглядывая заготовки, сложенные аккуратной стопкой. — Ты, кстати, решил, на сколько остаешься здесь?       — Точно не могу сказать, а что?       — Просто если надолго, ты мог бы найти какую-нибудь студию танцев в городе или вроде того. Тебе же надо быть готовым к следующему прослушиванию.       — В самом деле, — согласился Чимин и надолго задумался.       Он ведь действительно не собирался задерживаться здесь надолго, хотел провести всю зиму в путешествии, а уже весной вернуться в Сеул к своему тренеру, чтобы устроить себе марафон по усиленной подготовке к вступительному прослушиванию. А что теперь? Пожалуй, отец прав, и будет глупо осесть здесь и просто просиживать штаны дома. «Что, я в самом деле отказываюсь от продолжения пути на юг и остаюсь здесь до самой весны?» — спросил Чимин себя и так и не смог дать четкого ответа. «Мне нужно встретиться с Юнги», — решил он в конце концов. Ему нужно побыть с ним еще какое-то время, чтобы понять, что он чувствует и чего хочет.       — Давай, иди сюда, покажу тебе, как обрабатывать дерево, — сказал отец, дождавшись, когда взгляд сына прояснится, и он его услышит, — а потом поможешь мне его собрать.       — Что это вообще такое? — Чимин взглянул на заготовки, и их форма ему ни о чем не сказала.       — Стол.       — Разве? Ты распилил его, чтобы снова собрать, как конструктор?       Эрик добродушно рассмеялся.       — Можно сказать и так, — он достал инструменты с высокой полки. — У этого стола будут вставки из эпоксидной смолы, хочешь намешать потом цвет?        — Любой? Правда, я никогда в живую эту смолу даже не видел.       Чимин подошел ближе и помог расположить детали на подготовленной поверхности для шлифовки.       — Я тебя научу, а цвет можно любой, заказчику не принципиально, — Эрик говорил с улыбкой, однако его тело едва заметно напряглось, когда речь зашла об этом человеке.       Для него стало настоящим благословением, что сын не стал расспрашивать о заказчике, увлекшись предстоящим процессом.       — Я видел в одном сериале похожий стол, — вспомнил он. — Там был цвет морской волны, но только дерево темное, смотрелось круто.       — Наше дерево тоже скоро станет темным, — сказал отец и улыбнулся еще шире, увидев в сыне неподдельный интерес.       За столько лет работы в одиночестве он даже не задумывался о том, что обучение кого-то может принести искреннее удовольствие. Особенно когда тебя внимательно слушают и задают уточняющие вопросы. Эрик показал Чимину, как обрабатывать дерево, объяснил, чем отличаются насадки для шлиф-машинки, как правильно защитить мебель от износа маслом и лаком. Больше всего Чимину понравился процесс обжига дерева, он сказал, что это один из лучших запахов, какие он ощущал за свою жизнь, чем немало удивил отца. Увлекшись работой, они даже пропустили время обеда и вернулись в дом только в половине третьего. Наблюдая за повеселевшим сыном, Эрик снова почувствовал этот неприятный укол сожаления, что он упустил столько времени с ним. Насколько они могли бы стать ближе?       «Надо было уезжать вместе с ним», — думает Эрик, разогревая вчерашний ужин для них и прекрасно замечая, что сын все равно не хочет чем-то с ним поделиться. Грустная задумчивость вернулась в его глаза почти сразу, как они вышли из мастерской.       На улице все еще лил сильный дождь, и Чимин тосковал по запаху Юнги, словно всю жизнь жил с ним, а теперь вдруг его у него отняли. Только сырость и холод, а потом еще ароматы пряной и острой еды, которую он, впрочем, запихивал в себя все в тех же гигантский объемах, но совсем без удовольствия. Лечь бы к хену под бочок и уснуть на пару суток. Или семь.       И вдруг до Чимина дошло. «Да блин, еще же рано!» — подумал он, и все его лицо скривилось от нежелания. Это неизбежно, он знает, но для него — это только мучения, и тем хуже, если график сбивается, и гон начинается раньше. Тем более сейчас, когда…       — Все в порядке? — спросил Эрик обеспокоенно.       — Так хочется спать, — вздохнул Чимин, глядя на свои пустые тарелки и понимая, что хочет еще. — И есть. А сил уже нет. Так что, похоже, в этот раз раньше начинается…       Отец молча кивнул, понимая, о чем он, и задумчиво нахмурился. Для их семьи время гона всегда было трудным, и он сам все никак не мог привыкнуть к этой особенности таких, как Чимин, несмотря даже на то, что и с его младшим братом происходило примерно то же самое. Большую часть времени Эрику удавалось вполне удачно игнорировать тот факт, что в их семье есть такие особенные люди, жить как обычно и не думать об этом, но несколько раз в год жизнь сталкивала его лицом к лицу с правдой, которую стоило принять и понять давным-давно. Какой-то внутренний протест, оставшийся с ним с подросткового возраста, никак не давал это сделать, вызывая только внутренние противоречия, смешивая любовь и ненависть в его сердце.       У Мэй получалось справляться с этим гораздо лучше, и пока Чимин жил с ней, Эрик мог не беспокоиться за него в эти периоды, но теперь все на нем одном и с этим придется что-то решать, игнорировать больше не получится. Одно хорошо, конечно, что парень уже вырос и сам знает, что ему стоит делать, и все же Эрик понимает, что не сможет просто наблюдать за этим сложа руки. В целом, они давно нашли способ переживать период гона без особых проблем, научив Чимина пережидать его, запершись дома, как какую-нибудь болезнь, но сейчас, здесь, возникает один очень важный вопрос, ответ на который заранее не угадаешь никак. Это волнует Эрика больше всего — что, если присутствие Юнги и его отца может все испортить? «Не дай бог кто-то из них появится рядом», — думает он, пока моет посуду, и неосознанно сжимает деревянные палочки так, что они с треском ломаются пополам. Чимин замечает это, но ничего не говорит, молча наблюдая за ним и как будто засыпая прямо за столом.       «Ему никогда не нравилось, что я такой», — думает он и отводит полный грусти и сожаления взгляд на окно, по которому быстро стекают десятки маленьких ручейков. Когда начинается гон, все повторяется снова, и каждый раз взгляд отца словно говорит ему: я не хочу знать, что с тобой что-то не так, сделай вид, будто все нормально. Сделай вид, что ты нормальный.       Чимин вспомнил свои первые периоды гона, и ему стало уже как-то совсем грустно, поэтому он сказал, что хочет полежать и отдохнуть после обеда.       — Да, конечно, иди, — ответил Эрик, и в голосе скользнул привычный холод, который он тщетно, но искренне пытался не допускать.       Как и всегда. Оказавшись в своей комнате, Чимин тихо прикрыл за собой дверь, взглянул в окно со слабой надеждой разглядеть за стеной дождя желанный силуэт и упал на кровать бревном так, что чуть не сломал ее своим весом — деревянные ножки и лаги громко скрипнули и треснули. Силы покинули его тело и не сказали, вернутся ли вообще когда-нибудь обратно. Бессилие, неутолимый голод и чувство вины начинают постепенно нарастать, и остается всего пара-тройка дней до того, как начнется гон.       В детстве ему внушили, что это нечто вроде болезни, неизлечимой, и хотя позже, повзрослев и встретив таких же, как он сам, Чимин понял, что в этом нет ничего страшного или странного, что вокруг есть много и альф, и омег, это чувство, будто он другой, в плохом смысле этого слова, никуда не ушло. И что бы ни говорили ему сверстники, Чимин все равно каждый раз запирался дома и даже не пытался воспользоваться их советами о том, как облегчить свое существование. Привыкнув прятаться, он уже не мог решиться поступать по-другому, потому что так проще, проще терпеть одно и то же раз за разом, чем рисковать, не зная, чем это все может закончится.       Вот только теперь уверенности уже не было. Мысли слишком сильно занял Юнги-хен, и это может стать проблемой, Чимин понял это, когда рефлексия о своих чувствах и жизни внезапно сменилась болезненно приятной фантазией. В ней хотелось остаться навсегда, хотя, казалось бы, ничего особенного, просто он рядом, и на душе хорошо. Пожалуй, большего Чимин и не хочет.       Но за окном все тот же дождь, ни намека на запах хена, и отец, предложивший сделать этот красивый огромный стол вместе. Тоска и ватное тело.       Пролежав в одной позе около часа, обдумав лишь малую долю, Чимин пришел к выводу, что точно уснет, и станет только хуже, если останется лежать на кровати в этот и так сонный день, поэтому собрал крупицы сил, поднялся и решил, что ему надо на улицу. Плевать на дождь, плевать даже на то, найдет ли он в этом холоде и сырости Юнги. Но прежде чем уйти, он зашел в мастерскую предупредить отца. Тот, конечно, удивился, но отпустил с условием, что Чимин наденет его непромокаемую куртку и резиновые сапоги. Пришлось согласиться, да и все равно любая привезенная с собой обувь промокнет под таким дождем насквозь. Работу над столом Эрик отложил на завтра.       А мир снаружи оказался совсем другим, таким неприятным и неприветливым, и желание прогуляться померкло сразу же, но отступать Чимин не стал, заставив себя идти куда глаза глядят. В такой дождь нюх в самом деле не работал, и в итоге парень просто стал слоняться по округе, не подходя к лесу ближе, чем на сотню метров. В отцовской куртке он выглядел как бесформенный мешок с ногами-спичками и в неказистых галошах на два размера больше. Ситуацию с ними спасла пара теплых шерстяных носков, и несмотря на нелепость, ему все же было тепло, а это хоть как-то сохранило чувство домашнего комфорта.       Хлюпая по лужам и грязи, он снова рефлексировал о своем состоянии, только теперь с примесью обрывистых воспоминаний детства. И как и тогда, чувствовал себя потерянным ребенком, которого, кажется, никто не ищет. Снова слоняется по округе в одиночестве, только если раньше исследуя все вокруг полными любопытства детскими глазами, то теперь все, что внутри него самого — с тоской, усталостью и тянущей болью в груди. Огромная часть его воспоминаний детства связана именно с природой и лесом, с округой, по которой он гулял большую часть времени, и наполнена абсолютным, всепоглощающим одиночеством до того самого момента, когда однажды, заблудившись в чаще, он встретил Юнги, и это чувство не забыть даже спустя много лет. Чимину так хочется еще раз его ощутить. Так хочется, чтобы хен снова его нашел.       Но вокруг так ничего и не изменилось, никакого намека на того единственного, кого хотелось увидеть, да и в целом, кому захочется выходить из дома в такую погоду? Кроме Чимина и, однако, Намджуна.       Шаркающие звуки нарастали по мере приближения, становились все более различимы в шуме стихающего дождя. Ритмичные, спешащие. Чимин не собирался идти к нему, но, слоняясь без цели, оказался неподалеку, сделав большой крюк вокруг деревни, и так вышло, что путь обратно домой уже пролегал через этот обновленный, но такой же пугающий своей отстраненностью дом семьи Ким. Это оказались звуки лопаты, перекидывающей землю.       Тихо подойдя ближе, Чимин остановился на углу дома и даже скинул капюшон, чтобы лучше видеть. Под мелким моросящим дождем Намджун, одетый в ярко-зеленый дождевик, в самом деле что-то копал на своем заднем дворе, точнее, уже заканчивал, закидывая в странной пятиугольной формы яму тяжелыми комьями мокрую землю. И пока он не заметил незваного гостя, Чимин осмотрелся, едва дыша и не двигаясь, чтобы ненароком не зашуршать листвой или не наступить ногой на какую-нибудь ветку. На первый взгляд, ничего необычного, но явный признак какой-то стройки — лежащие под навесом веранды большие мешки сухой строительной смеси и ядовито-оранжевая бетономешалка. «Только зачем строить что-то в такую погоду?» — подумал Чимин, машинально принюхиваясь. В этом месте слышался какой-то странный, не очень приятный запах, но какой?       Вдруг Намджун резко выпрямился и посмотрел прямо на гостя. Лопата замерла в его руках в нескольких сантиметрах над землей, словно готовая описать круг и, поднявшись острием к серому небу, стать угрожающим оружием.       — Что, тоже дома не сидится? — крикнул Намджун, махнув ему, и улыбнулся.       В очередной раз все кажется чересчур странным. «Что здесь, черт возьми, происходит?» — думает Чимин, подходя ближе.       — Привет, есть такое, дома слишком сильно хочется спать. А ты чего? Строителю дождь не помеха?       Намджун рассмеялся, воткнув лопату в землю, и оперся о нее.       — Именно так, — кивнул он и провел взглядом по выкопанной яме. — Собираюсь к весне беседку построить, вот, решил залить основание до морозов.       — Прямо сейчас? В такую погоду?       Они встретились взглядами, в которых словно читалось полное понимание происходящего, но никто не собирался говорить прямо.       — Сегодня утром приехала доставка цементной смеси, я не смог долго смотреть на нее, — объяснил Намджун с самым спокойным и естественным выражением лица. — Понимаешь, руки чешутся, не могу такое откладывать.       — Вот как, — усмехнулся Чимин, не поверив ни единому слову. — Ну понятно.       — А ты что, просто так по округе ходишь? Никуда конкретно не идешь? — спросил старший, и они снова присмотрелись друг к другу.       — Сейчас уже шел обратно домой, а так, слонялся без дела, дышал, думал, все такое.       И это была правда, в целом, но Намджун все равно догадался, какая была настоящая цель прогулок этого молодого альфы, для него это уже очевидно. Тем более, он почувствовал изменившийся запах.       — Интересно… но ты смотри, порой можно додуматься до чего-то не очень хорошего, — глянул на него с прищуром и решил все же уточнить для верности: — Кстати говоря, у тебя гон?       — Через пару дней, — ответил Чимин, кивнув. — Что, так заметно?       Намджун лишь усмехнулся, покачал головой и не спеша принялся разравнивать землю на дне пятиугольной ямы. Чимин понаблюдал за ним еще несколько минут, изучая в себе чувство удивления от легкости и простоты последней части их разговора, а потом попрощался и пошел дальше, прокручивая его в голове.       «Он читает меня как открытую книгу, — пришел он к выводу, пока шел через рощу, а с его мокрых волос на лицо уже стекала вода, — а я как бревно, ничего не понимаю». И все же кое-что он точно мог понять — Намджун что-то скрывает, и это прекрасно видно, — но боялся признаться и подумать об этом, потому что не знал, что может открыться, начни он копаться в чужих тайнах, и к чему это приведет. Чимин не уверен, что готов к этому, особенно когда сердце подсказывает: не приближайся к чему-то большему, чем ты сам. Это может плохо кончиться.       А он все равно думал об увиденном весь оставшийся день, причем такие мысли удивительным образом перемешивались с образом Юнги, и уже ложась спать, Чимин все спрашивал себя: «А при чем здесь Юнги-хен?» Потому что как будто он имел отношение ко всему происходящему здесь, только какое?