Часть 2

      Не было никаких предположений что с ними будет дальше. Всё происходящее напоминало дерьмовый сон. Просто невозможное стечение обстоятельств. Как в плохом банальном сериале. Судьба сыграла с ними злую шутку. Так выглядит карма. «Катастрофа» не ощущает ничего, кроме острой тревоги, обволакивающей пустоту горечи предательства и вопящей ярости на чёртовых лизоблюдов «Овервотч», которые перестреляли половину её людей. Близких людей. Но в этом вопросе они с организацией квиты.       Эш не считает, что они с Джесси поступили неправильно, отпустив Киллиана. Отправлять на тот свет каждого несогласного сродни диктатуре. Не этого она хотела. Не стремилась к тирании. Ради цели она всегда шла на равных, а не по головам. Но теперь жалеет. Пристрели они ублюдка пару дней назад за посеянную смуту и трусость — всего этого не было бы.       Джесси валяется в медицинском блоке уже пятый день. Эш к нему не пускают. Упрямо вздёрнутый подбородок и угрозы на Рейеса не сработали ни разу. Здесь она никто. Преступница, вставшая на неверный путь. Ни уважения, ни звания. Уязвимость. Иначе и быть не могло. Все здесь знают кто они. В чём повинны. Местные смотрят на Эш с читаемой неприязнью, предвзятостью. Знакомые лица и не очень.       Любой тупица знает героев войны. Этих людей возносили до небес на каждом экране и газете даже спустя годы после окончания войны. Золотая эпоха. «Катастрофе» никогда не импонировал этот доблестный боевой дух. В иных обстоятельствах она даже гордилась бы своей гнусной репутацией. По канонам мировой угрозы, с которой борется «Овервотч». Вселять в людей ненависть, отторжение. Это её стихия. Ей всегда было плевать на мнение кого бы то не было. А здесь она словно оголённый нерв. Без союзников за спиной. Только вечно молчаливый Боб следует за Элизабет громоздкой тенью.       Штаб «Овервотч» вылизанный до невозможности. До тошноты. Совсем как в её детстве. Каждый уголок родительского поместья сверкал чистотой и блестел богатством. Будто бы кому-то вообще это, сука, важно. База банды «Мертвецов» со всеми захламлениями, затхлым запахом сигарет, пива и пыли, с облупленными стенами и вечным беспорядком куда уютнее, чем всё здесь.       За ней действительно установили наблюдение. Пустые коридоры, огромная столовая и личная комната. Без окон. И никуда себя не деть. Тюрьма лёгкого режима. Как же близко Джесси был к правде. Единственное, чему она отдаёт должное — учебный полигон, предоставленной Рейесом в качестве помещения для тренировок. Здесь же Эш и проводит большую часть этих злополучных пяти дней. И мечтает надавать Джесси миллион подзатыльников, когда его выпишут. Она до сих пор злится на придурка. Хотя сама бы сделала для Джесси тоже самое. Закрыла бы собой, приняла бы удар. Ценой собственной жизни. МакКри же отделался сотрясением. На нём всё заживает, как на собаке. Но это не значит, что ему позволено ставить её значимость выше собственной.       С остервенелой резкостью она выпускает в расставленные цели всю обойму, дёргает затвор, заряжает магазин и так по кругу. Пальцы немеют, глаза болят в напряжении — это лучше, чем тухнуть в комнате, больше напоминающей изолятор. Элизабет может сойти за ту же гадюку, кусающую саму себя за хвост в истерическом желании отравить переполняющими чувствами хоть кого-нибудь. Деструктивное поведение. Чуть ли не единственная отдушина.       — У тебя с этими мишенями личные счёты?       Плечо соскальзывает. «Катастрофа» чуть дёргается от неожиданности. На стене в парах сантиметров от цели остаётся крошечное пятно от импульсного заряда. Пушки, словно игрушечные. Её драгоценную «Гадюку» конфисковали. Не дело бывалым бандюганам пользоваться огнестрелом в стенах штаба. Эш недовольно ощериваться, повернувшись к Рейесу.       Немногие могут к ней подкрасться.       — Больше так не делай. Мало ли, в следующий раз может отрикошетить прямо в твой лоб.       — На поле боя с оппонентом договариваться будешь, чтобы заранее предупреждал на приближении ста метров? — ухмылка у него примерзая, самодовольная. Справедливости ради, большую часть времени этот гад ходит с угрюмым сложным таблом, грузно топча пол. Будто ему в утренний кофе нассали.       Возразить нечего.       — Ты что-то хотел, босс? — выговаривает Эш со всем присущим ей ядом. Ещё одна отдушина. Маленькая, ничтожная. Хоть какая-то.       — Иди в хоз-отсек. Аллен выдаст тебе новые комплекты одежды. Вонючие шмотки сдашь ему же на утилизацию. — указания он выдаёт сухо. Даже как-то устало. Отсутствие командного тона совсем не сглаживает углы. Рейес определённо располагает талантом играть на нервах. Для этого ему хватает бросить лишь пару слов.       Подобное напрямую связано с эмоциональным раздраем на душе Каледонии. Даже с пониманием простой истины природное упрямство заставляет противиться любому слову своего нового начальника. Большую часть жизни она была сама по себе. Пресмыкаться перед кем-то не в её привычках. Не в её темпераменте.       Это сложнее всего во всей истории. Слушать. И выполнять приказы.       — Я прекрасно себя чувствую и в своём. Благодарю. — она привычно вздёргивает подбородок. Потому что расставаться с одеждой, впитавшей в себя запах сотен побед, не хочет. Да, воняет, но это не просто вещи. Броня, история. И всё, что осталось от принадлежности к собственной сущности. Не считая татуировки «Мертвецов».       Сверкать и блестеть, как каждый сантиметр этого долбанного места Эш не планирует.       — Я сказал: иди. — от ухмылки на его лице не остаётся и следа. Тон сменяется на тот знакомый, рычащий. Рейес подпирает плечом дверной проём, сложив руки на груди. Слишком расслабленно и по-хозяйски. Одна только поза демонстрирует контроль. Этим её точно не напугать.       — Нет.       Интересно, как много нужно, чтобы вывести гада из себя? Он в любой момент может не просто пригрозить ей тюрьмой — воплотить в реальность, напомнив о реальных правах. Эш находит в этом некий азарт. Испытывать судьбу и прощупывать границы дозволенного. Спонтанное решение расколоть этот мрачный орешек травит душу. Очевидно, она с лихвой хлебнёт последствий на совсем уж мелочной причине. Подобные замашки у Каледонии всегда о принципах.       — Знаешь, у нас в подвалах простаивает много хлама. Используем как техническое помещение. Есть место для твоего ручного зверька. Могу распорядиться так, что ты его больше не увидишь. — Рейес кивает в сторону Боба, неподвижной статуей расположившегося чуть поодаль, у стены.       Эш озлобленно скрипит зубами.       — Ты не посмеешь. Мы не так договаривались.       — Он приехал сюда с вами. О том, что жестянка будет везде за тобой таскаться речи не шло.       Он действительно везде ходил за ней. Всегда. Боб её личный залог уверенности и спокойствия. Её друг и неотъемлемая часть. Бесценный. Быстро же этот сукин сын нашёл нишу давления на неё. Эш сама преподнесла чуть ли не единственную свою слабость на тарелочке, повязав бантиком. Ногти с силой впечатываются в кожу, оставляя чувствительные рубцы, когда Каледония сжимает кулак. Хочется врезать Рейесу. От всей души.       На то, чтобы угомонить бурю уходит пара мгновений. Решение она принимает и того быстрее: молча отворачивается и убирает тренировочное оружие в хранилище. Ей уже от многого пришлось отказаться. Пополнение списка ещё и Бобом она не допустит. Стухнет, ведь, в подвалах этих. Она его слишком ценит. А ведь омник попадает под определение военной техники. Турель в его руке блокируют импульсные браслеты на подобие наручников, но трёхметровый бронированный омник и без оружия может устроить погром. До этого момента она как-то не задумывалась о том, что Бобу позволяется находиться рядом с ней исключительно потому, что Рейес снизошёл. С барского плеча, а не по её прихоти.       Очередное напоминание — здесь она никто. Отброс, которого пригрели просто потому, что были в милосердном расположении духа.       — Идём, Боб.       — В следующий раз, вместо того, чтобы выёбываться, подумай о том, что у вас тут ещё райские условия, малолетняя брюзга. — с едва различимой долей высокомерия произносит Рейес, когда Каледония протискивается мимо него, подарив взгляд полный ярости.       Эш хватило совсем мало времени, чтобы пропитаться ненавистью к этому мудаку. По сравнению с пожизненным сроком в тюрьме строгого режима — да, райские. Но это не значит, что «Катастрофа» не найдёт повод для новой стычки с Рейесом в будущем.       Возможно, ей удастся сохранить хотя бы шляпу.       Гад победил. Битву, но не войну.

***

      Орешек в лице Габриэля Рейеса оказался пиздец каким непробиваемым. Это, мать его, кремень, а не орешек. Эш не хотелось признавать, что этот булыжник ей не по зубам, хотя об этом стоило догадаться с самого начала. Богатый опыт гада даст её недолгим годам жизни десятикратную фору. Таких как она Рейес сам щёлкал как орешки. Или семечки. На завтрак. Каледонии кажется, что тот вообще ни черта не чувствует, пока она из кожи вон лезет. Чтобы извести мудака до бешенства. Чтобы рвал и метал, ровно как она глубоко в душе. Довести хоть до какой-нибудь эмоции. Ей бы угодили даже оскорбления. Серьёзно.       Обладателем ангельского терпения Рейеса тоже не назвать. Элизабет казалось, что, ублюдки забрали у неё всё, кроме достоинства, когда привезли в штаб «Овервотч». А достоинство теперь мешают с дерьмом. Рейес находит свои рычаги манипулирования, демонстрируя совершенно невообразимые навыки психологического давления. Из раза в раз. Получить такой необоримый отпор Эш не ожидала. Пускай, сама на подобных хитростях выживала очень долгое время. Её атакуют её же оружием. Подливают масла в разгорающийся огонь ненависти. И даже она бессмысленна. Потому что Рейес слишком легко отмахивался от этой открытой конфронтации. Будто читает её как долбанный учебник для дошкольника. Каледония никогда не считала себя настолько простой. Но сукин сын умудрился смешать с дерьмом и её самомнение.       Если она отказывалась тренироваться — дохла со скуки взаперти своей комнаты или разбирала и чистила оружие. По десятку приказов перекладывая с одного места на другое, после чего мозг отмирал в желании сдаться и не думать. Грубила — получала в ответ либо игнорирование, либо "малолетняя брюзга", закрепившееся за ней с того злополучного дня их первой баталии умов. Это выносило мозг до тёмных пятен перед глазами. Бесцельно шаталась по коридорам или проёбывалась с Джесси, чтобы потрепаться, понося их дражайшего босса всеми нецензурными выражениями — Рейес отправлял их обоих на полигон. Где они выкладывались до сводящих мышц и отказывающих ног.       Вопреки ожиданиям, МакКри решил не заниматься подобным потреблятством. Не встал на её сторону в этом бесполезном протесте за принципы. Из медпункта тот вышел будто совершенно другим человеком. За долгие годы бок о бок Эш внезапно открывает Джесси с новой стороны. И открытие это становится не очень приятным. МакКри много молчит. Компанию его немногословности составляет почти всегда задумчивое и хмурое выражение лица. Когда Эш щёлкает Джесси по носу, радушным приветствием — не получает привычной подколки или ухмылки. Тот лишь отводит взгляд. Будто бойкот, сука, устроил. Это не вызвало бы в Каледонии поводов для беспокойства, если бы она не знала его как облупленного.       Он не реагирует на возмущение Эш. Он игнорирует провокационное поведение Рейеса. Он делает всё, что ему говорят. И упускает целую сотню возможностей вставить какую-нибудь тупую шутку в его манере. На сто первый раз Каледония начинает серьёзно волноваться. Все попытки растормошить Джесси или поговорить знаменуются провалом. МакКри увиливает. С незнакомым и грузным взглядом. Эш в определённый момент сдаётся и решает его не трогать. Она тупо не знает, что с этим можно сделать.       Вывалить переживания не на кого. По душам Каледония всегда говорила именно с МакКри. Это вошло в привычку. Настолько постоянную, что теперь Эш ощущает себя одинокой как никогда. Как до их знакомства. Боб всё ещё с ней. Рядом. Вот только его молчаливая натура не даст ей никакого ответа. Омник всегда был больше моральной поддержкой и защитником, нежели советчиком.       Поговорить с Джесси и просто узнать что с ним творится не получается на протяжении нескольких дней. Их грузят тренировками, изматывающими до крайнего состояния утомления и полного отказа тела. Вечером Эш отрубается без снов. Рейес загоняет их так, будто отыгрывается за все годы террористической деятельности «Мертвецов». Так, будто теперь пытается взять упрямый нрав «Катастрофы» измором. Не щадит того же МакКри, который заработал сотрясение совсем недавно виной самого же Рейеса.       Ни Эш, ни Джесси никогда не были дохляками. Вели активный образ жизни. Знавали и переломанные рёбра, и пулевые ранения, и затяжные погони за или от. Испытывали себя долгими днями без сна и без еды. Разбитыми лицами и адской болью везде, где только можно и нельзя. Жизнь в криминальной нише заставила их хлебнуть целый багаж дерьма.       Рейес же радушно преподносит им ещё одно неприятное открытие — ни черта они из себя не представляют. В какой-то из дней лишение свободы начинает казаться спасением, а не наказанием. Если бы Эш заранее знала что именно олицетворяет спецподготовка, чтобы вступить в ряды тайного подразделения «Блэквотч» — предпочла бы тюрьму. Наверное. Во всяком случае, съезжающее с законного места крыша лелеет эту мысль. Исключительно в виде неозвученных жалоб и капризов. Больше всего на свете «Катастрофа» ненавидит чувствовать себя слабой. Поэтому упёрто поднимает свою тушу каждое утро, стиснув зубы.       Неделя тянется как бесконечная временная петля, из которой нет никакого выхода. Столовая — полигон — столовая — кровать. Замкнутое кольцо. Иной раз не хватает сил даже на поход на ужин.       Когда Эш почти уверяет себя, что привыкнет к этой бешеной гонке с проверкой на прочность в их ковбойскую шайку бандитов приходит изувеченный ниндзя. Даже не изувеченный. На нём нет и живого места. Эш откровенно робеет при первой встрече. От жутких шрамов на всех открытых участках тела. Яркие следы заживших ран опоясывают левый верхний участок туловища. Плечо, руку, шею и грудь. Будто бедного парня пропустили через огромную мясорубку. А потом сшили по кускам. Все остальные части тела либо заменены на импланты, либо покрыты бронёй. Даже лицо. И видя блеск неестественно красных глаз, Эш не распознаёт ничего, кроме тотальной заёбанности и желания убивать всех вокруг. Это отторгает больше всего.       Гэндзи завербовали ещё до их с МакКри появления на базе. На большее объяснение Рейес не снисходит. А Каледонии хочется лишь знать наверняка единственную вещь — это чудовище Франкенштейна не личное творение местных гениев кибернетики. Рейес решает, что лучшим методом поднятия боевого духа и сближения с новым знакомым будет спарринг. Он по очереди стравливает их с новоиспечённым коллегой по нелёгкой судьбе.       — Не жалей их, Гэндзи. Этого несчастного по голове только не лупи, а то остатки мозгов вытекут. — молвит Рейес с чётко различимым предвкушением в голосе и кивает на Джесси. А сам остаётся наблюдать на краю ринга.       Рейес из раза в раз "забывал" о болезной башке Джесси. Но не сегодня. Сразу становится понятно, что мероприятие вполне может закончиться чьими-нибудь похоронами.       Шимада оказывается бешенным во всех смыслах. В резких рывках, подсечках и выпадах. Манёвры искусные, движения отточены. Почти что танец. Он уворачивается от любого удара. С такой лёгкостью, будто его броня нихрена не весит. По пропущенным ударам, прилетевшим ей в под дых и по лицу, Эш честно может утверждать обратное. Рука у Гэндзи твёрдая. Тяжёлая. Напор беспощадный и настолько непредсказуемый, что Эш нечем даже ответить. Гэндзи тупо не достать. Порхает как бабочка и жалит, сука, как пчела. Она вообще больше пропускает и получает, чем даёт отпор. Просто петляет по рингу. Её никто не учил сражаться в рукопашке против долбанного ниндзя, облачённого в хром. Этот-то наверняка гений и владелец чёрного пояса по восточным единоборствам. Всех сразу. Грязные приёмчики с улиц на него не работают — чует за версту любое ухищрение.       Последняя подсечка Гэндзи досадно валит Эш спиной на пол. Бой окончен. И слава, блять, всем Богам.       Гэндзи молча подаёт ей руку, чтобы помочь подняться. Вопреки уязвлённой гордости, Эш принимает его помощь. Её злость адресована исключительно Рейесу. Всегда. Терзает их, как душе угодно.       Когда на ринге её сменяет Джесси, Эш мысленно посылает ему удачу. На слова нет сил. Стиль в драках у них, по понятным причинам, похожий. Для неутомимого чудовища Франкенштейна это больше развлечение, чем испытание. Детский сад. Они с Джесси малолетки, а Гэндзи скользкая отвесная горка, залитая гололёдом, на которую не взобраться. Сколько не рыдай, сколько не вопи. Противник выше их уровня. МакКри держится едва ли дольше. И в конце падает на спину, как и Каледония, парой минут ранее.       — Гэндзи, замечаний нет. Остальные — плохо. — должно быть, Рейес упивается восторгом. В Эш осталось слишком мало жизненного ресурса, чтобы понять наверняка. Чтобы съязвить или доебаться — тоже. Гад, тем временем, безучастно подпирает спиной стенку, оценивая со стороны, — Ещё раз.       Возразить Элизабет не может, поскольку только подкинет ему идей для новых издёвок. Эту пытку она осилит. Битву ей не выиграть. Она понимает. Ни с Гэндзи, ни с Рейесом в частности. Не сегодня.       — Ищите слепые зоны. — советует Рейес в перерыве между очередным позором.       Это становится самым настоящим Чистилищем и последним кругом Ада. Шимада выступает палачом. Эш и Джесси грешными душами, обречёнными страдать вечно. По сути своей выходит какое-то одностороннее избиение инвалидов, а не спарринг. И так четыре раза по кругу, пока Эш не валится слишком уж быстро. Ноги не держат. Под конец этого акта унижения из рассечённой брови стекает кровь. Под одеждой нет живого места. К счастью, смирение настигло её уже после второго боя с ниндзя. А этот даже не запыхался.       — Завтра отдыхаете и зализываете раны. А далее тренировки с Гэндзи, пока не отточите реакцию выше уровня слепых котят. — заключает Рейес, равнодушно взглянув на покалеченное лицо Каледонии, — На сегодня хватит. Разошлись.       Джесси верно подпирает вялое тело Эш собой, таща в медицинский блок, чтобы там ей обработали бровь. Каледонии же хочется тупо забиться в угол и не двигаться. У неё есть один законный выходной на подобную прихоть.       — Габриэль вас совсем не щадит? Выглядите ужасно. — Циглер своим появлением они вводят в непритворный шок. Она сокрушённо качает головой и берётся спасать их побитые лица. Эш не смотрит, как она вскрывает пачку с ватой и вооружается лейкопластырем. Ей есть доверие. Ангеле хватило всего пару минут, чтобы вывести Джесси из едва живого состояния.       — Как будто пол года тусовались в наркопритоне, а когда выползли наружу, сразу же попали под самосвал, который после происшествия остановился, сдал назад и переехал нас повторно? — комментирует МакКри с иронией в голосе. Он не привык жаловаться. Как и Каледония. Сподобился до шутки, значит. Знаменательный день после такой затяжной игры в молчанку.       В груди чувствуется лёгкий уязвляющий укол. Почему именно в присутствии Циглер? Раз уж Джесси не утратил предрасположенность к плохим шуткам и действительно просто отмалчивался всё это время, то где конкретно проебалась сама Эш, внезапно утратившая привилегию в виде главного неизменного слушателя каждой гениальной мысли МакКри? Сейчас этого остро не хватает.       Эш издаёт тихий шипящий смешок, поглубже запирая боль. Ангела только цокает языком и штопает бровь Эш, отпуская с миром после дотошной проверки каждой царапины. Становится едва ли лучше. Разум плавает в каком-то вязком киселе, не желая реагировать на внешние раздражители. Поэтому она не сразу различает движение в приглушённом свете коридора и уже второй раз за день пугается Шимады. Тот бесшумно выплывает на них из тени, светясь красными вставками имплантов. Аки жуткое творение «Нуль-Сектора». Каледонии хватило одного дня знакомства: она не хотела бы оказаться с ним по разные стороны баррикад или встретиться в какой-нибудь тёмной подворотне.       — Я хотел принести извинения за причинённые увечья. — приглушённый и искажённый лёгким механическим скрежетом голос ставит в ступор. Эш успела решить, что Шимада лишён возможности говорить. — Подумал, что он не отстанет, пока не увидит крови.       — Вот уж действительно кровопийца. — Джесси хмыкает, потянувшись было к губам за сигарой, как обычно делал в разговоре. А сигар у него больше нет. МакКри тоже пришлось от многого отказаться. Если именно это является причиной его угрюмости, то Эш даже поймёт. Обнесёт его кучей оскорблений, конечно, но постарается понять. — В таком случае, с этого стоило начинать сразу, герой.       — Не слушай его, у него правда все мозги вытекли. — Каледония обрывает язвительные потоки МакКри. Обычно у них всегда было наоборот. Просто она-то прекрасно знает каким невыносимым тот может быть без никотина, — Это пустяк. Я не держу на тебя обиды, Гэндзи.       И зла тоже. Точно не на него. Шимада только кивает, прежде чем удалиться обратно в тени коридора. История знакомства такая же пизданутая, как и у них с Джесси.       До кровати Элизабет чуть ли не ползёт. Падает на неё прямо в потной тренировочной форме неподъёмным в ближайшие часы грузом. МакКри бесцеремонно падает рядом. Она не против. Она такая же. Без сил. Эш только чуть двигается, чтобы освободить половину узкого матраса. По юности для них такое было в пределах нормы. Тогда за душой не было ничего, кроме оружия в кобурах и идейности. На одной кровати спать приходилось часто, если таковая вообще была. Вечно в бегах и прятках по обоссанным подвалам или заброшкам. Уже сильно позже они смогли позволить себе какие-никакие человеческие для жизни условия.       Весьма прозаично, что они практически вернулись к той же точке ноль за столь короткий срок. Судьба та ещё сука.       — Ненавижу его. — глаза уже слипаются, но «Катастрофа» всё равно находит в себе силы пожаловаться. Заполнить эту неправильную тишину между ними. И решает сгладить её шершавый образ. Джесси ей много вольностей позволяет. Они друг другу не чужие. Эш укладывает голову на руку МакКри и закидывает свою поперёк его груди. Удобно и уютно. Насколько может быть, когда в горизонтальном положении чётко ощущается боль во всём теле. Несмотря на тонну обезболивающих из запасов Циглер. Они не спасают. Особенно от желания убиться об стену.       — Он, кажется, не так уж и плох. — голос у Джесси сонный, приглушённый от усталости. Из-за отсутствия привычного запаха табака и смолы Эш испытывает дискомфорт. Это уже патология. Он всё равно родной. Хотя последние дни больше похож на тень самого себя.       — Надеюсь, мы не об одном человеке думаем. — на возмущённые интонации у Элизабет сил уже не хватает. Пресностью последних дней жизни пропитались даже склад ума и манеры.       — Гэндзи?       — Рейес.       МакКри только протяжно мычит. В этом звуке нет намёка на хоть какую-нибудь эмоцию. Никакой старой-дорброй экспрессии. Никакой саркастичной усмешки. Никакой реакции, поддерживающей в тонусе. Без этих переменных Каледония чувствует себя хуже, чем могло бы быть. Тупо до невозможности — эта тоска. Она едкая и колючая. О банде, о вечно беззаботном Джесси. А Эш теперь его не узнаёт. Он хоть и рядом — на самом деле будто отсутствует вовсе. Замкнулся в себе и источает нездоровый мрак. Завтра она вытрясет из придурка всю душу. За то, что заставляет волноваться.

***

      У Эш никогда не было выходных в общепринятом понимании. Она никогда не работала за всю свою жизнь. Детство в богатой семье было лёгким с точки зрения любой прихоти. А в последующие годы статус преступницы позволял ей распоряжаться своим временем как вздумается. Хотела отдохнуть — отдыхала, хотела извести себя до изнеможения целым днём на ногах — изводила. Так что Элизабет впервые чувствует вкус долгожданного безделья. Без задач и тренировок. С возможностью валяться в кровати хоть до посинения. Это блаженство. А знать такой жизни она не хотела никогда. По расписанию, когда спать и есть разрешается только по указке. Несмотря на мучительную неделю, просыпается она раньше, чем могла бы. Успела привыкнуть к графику с подъёмом до рассвета. Просыпается уставшей, со свинцовой тяжестью во всём теле. Чтобы прийти в себя Каледонии нужно больше одного дня. Выходной ощущается скорее как издевательская подачка, а не заслуга за труды.       Приходит сонное осознание самой себя в пространстве. В совершенном одиночестве. Рядом нет МакКри. Нет Боба, который нашёл для себя личную пользу в заточении и теперь изредка пропадал в оружейном отсеке на этаже с местными техниками. У омника тоже выходной. Он не обязан таскаться за ней круглые сутки. Одиночество только кстати, чтобы привести себя в порядок. Со всей этой бешеной нагрузкой Эш лишилась сил на поддержание презентабельного внешнего вида. Это не оправдание — крайняя точка безнравственности. Себя она слишком уважает, чтобы одеваться в чёрт разберёт что и демонстрировать всем смотрящим синяки под глазами. И эти идеалы она предала. Теперь предпочитает с утра поспать подольше. А презентабельность никому не нужна. Она вечно то в поту, то в пыли, то в ссадинах.       Жизнь разделилась на до и после облавы. Судьба или карма — не важно. Весь привычный уклад перевёрнут с ног на голову. Собственное самомнение утонуло в грязи. Любые ожидания растоптаны с хрустом её собственных костей. Есть только бессильная ярость. Тюрьмы избежать удалось чудом, но не наказания. Ненавистный «Блэквотч» ставит на путь своеобразной расплаты за все преступления. Хватило всего две недели, чтобы Эш ощутила себя беспомощным и ничтожным существом.       Горячая вода выжигает старые и новые ссадины печатью вчерашнего позора. В зеркало она не смотрит до последнего. Не хочет разочаровываться. Рассечённая бровь выглядит не так плохо, как чувствуется. Остальное оставляет желать лучшего. Тёмные пятна недосыпа залегли под глаза. Лицо кажется бледнее обычного. Никогда она не испытывала неприязни к собственному отражению. Точно самосвал переехал. Да, Джесси можно разбирать на сборник жизненных цитат.       Изнывающий желудок гонит Эш из кровати на правах обессиленного от физической нагрузки организма. Если бы не примитивные человеческие потребности, то она и с места бы не сдвинулась. В столовой в это время уже пусто. Время завтрака прошло почти два часа назад. МакКри здесь же. Сидит за столом с какой-то незнакомой девчонкой напротив. Каледония приветственно хлопает его ладонью по плечу, приезмляясь рядом.       — Доброе утро. — улыбка у Джесси не натянутая, добрая. Для разнообразия. Эш даже на секунду опешила от неожиданности. Забыла уже, как это выглядит. Постоянно ходит смурной, словно щенок побитый. Недалеко от правды, впрочем, — Я забил тебе завтрак.       Он двигает к ней тарелку. Внушительная порция омлета и жареного бекона, покрывшегося жиром. Тосты с маслом и кофе. Самым паршивым, где бы то не было. Всё уже, разумеется, остыло. А голодной Эш плевать абсолютно. Она, чёрт возьми, обожает бекон. И Джесси об этом знает.       Её герой на это утро.       — Поразительно, что после всех приключений на твою непутёвую голову мозги в ней всё ещё работают. — вместо благодарности на пробу метает колкостью Эш. Взаимообмен любезностями у них что-то вроде традиции. Последние дни Джесси ей отчего-то в этом отказывал. Ни на что не реагировал должным образом.       Делать лишние телодвижения и идти разогревать поздний завтрак не хочется. Эш готова наброситься на бекон сиюминутно же. Аристократический этикет не позволяет. Хотя рядом с поглощающим еду МакКри кто угодно сойдёт за знатного сноба.       — Кажется, кто-то не в духе. — встревает девчонка. Она всё это время с интересом разглядывала Каледонию. Открыто, но несмело. На вид ей лет четырнадцать, плюс-минус.       — Не, она всегда такая. — шутливо отмахивается Джесси и заговорщически наклоняется к той ближе, — На самом деле обожает меня.       Девчонка смеётся неожиданно застенчиво и мило. В отражении меткого и дерзкого взгляда Эш как будто на секунду видит саму себя. А вот это правда цепляет.       — Эш. — представляется «Катастрофа», отпив холодного отвратительного кофе с таким видом, будто это самый изысканный напиток.       — Я Фария. — она задорно кивает, всполохнув косички у лица, с заплетёнными в них бусинами.       Что ребёнок вообще делает в штабе военной организации? Наверняка дочурка какой-нибудь местной шишки. Эш знает как это бывает. Война родной город Эш не затронула. Кампания родителей работала в обычном режиме. После восстания машин Боб покинул их семейство на несколько лет. В затяжные рабочие будни и даже выходные оставить её иногда было не с кем. Эш приходилось торчать в отцовском офисе часами, умирая со скуки.       Вот только конкретный индивид, кажется, умудряется найти себе развлечение даже среди военных. И преступников.       — Так играем или нет? — Фария вновь нацеливает своё внимание на МакКри, положив перед ним колоду карт, — Ты же понял правила?       — Конечно.       Знала бы эта мелочь с каким шулером только что связалась. Обыграть Джесси в тот же «БлэкДжэк» или «Техасский холдем» Эш не удавалось никогда. Ни разу за всё время их знакомства. Да хоть во что-нибудь. В какой-то момент Элизабет тупо зареклась садиться с ним за один игральный стол. В бедную юность, когда банда только-только основалась, эта его аферистская особенность или талант, как его не назови, отлично спасала в качестве подпольного заработка. Без разбитых лиц дело тоже не обходилось тоже.       — Карты? — Эш с иронией ведёт бровью, глядя на Джесси. — Серьёзно?       — "Верю — не верю" на пачку хлопьев. Желаешь присоединиться? — МакКри направляет Каледонии фирменную обезоруживающую ухмылку. Засранец прекрасно знает, что хорош в этом. Простая истина. Это его поле боя.       — Я с тобой в карточные игры не играю. Любые. И ты об этом осведомлён.       — Почему? — Фария, неуёмный ребёнок, интересуется с искренним любопытством, заставив Эш прикусить язык.       — Не умеет проигрывать. — Джесси подмигивает ей, не глядя замешивая колоду.       — Увидишь. — многообещающе кивает Каледония, не обращая внимания на провокацию придурка.       — Жуй свой бекон, пока я его не утащил, зануда. У меня рука лёгкая, ловкая. Даже не заметишь.       Фария откровенно над ними забавляется. Тихо смеётся в ладонь и сромно рассматривает обоих. В этом детском конфликте они никак не могут сойти за террористов. А девчушка, кажется, вообще не в курсе с кем села за один стол.       Каледония обрывает самодовольство МакКри, пихнув того локтем в бок. Угрожать расправой над беконом низко с его стороны. Но это мелочи. Кому расскажи — не поверят. Эш действительно успела соскучиться по знакомой беззаботности Джесси. Сегодня он как будто подменился обратно. С маской непринуждённости в каждой усмешке и развязности в каждом движении. «Катастрофа» впервые пытается посмотреть на ситуацию с другой стороны. Возможно, угрюмость МакКри — метод адаптации к резко сменившейся обстановке.       Отчего-то, этот вывод кажется ей неправильным. Реакция на любую негативную эмоцию выучена на зубок. Джесси искромётно плюётся иронией и сарказмом на всё окружающее. Бесится и травит всех всепоглощающим провокационным взглядом. Теперь МакКри будто избегает раздражители. Избегает её. Избегает, блять, самого себя.       Она правда слишком хорошо знает Джесси.       Хлопья Джесси не выигрывает. Совершенно по-джентельменски поддаётся. Она чётко это видит намётанным взглядом. Умение Эш распознать, когда МакКри блефует ещё ни разу не помогло ей его обыграть.       Разумно было смыться из столовой сразу же после того, как Фария довольно захрустела хлопьями. Девчонка действительно была дочуркой местной шишки. Это они поняли быстрее, чем Джесси успел упрятать колоду карт в карман. Эмоцию на лице Аны Амари, обнаружившей драгоценное чадо в компании отпетых бандитов, прочитать сложно. Их никто не ограничивал в коммуникации с местными. И всё же. Что-то подсказывает, что влетит и им и ей. С места происшествия их как ветром сдуло.       — О чём ты только думал, предлагая малолетке карточные игры? — бесцеремонно развалившись на кровати Джесси, решает поинтересоваться Эш.       О чём он вообще в последнее время думает?       — Она сама предложила. — Джесси, расположившись в компьютерном кресле — компьютера тут, к слову нет — за столом, пожимает плечами, зависая взглядом на какой-то незримой точке прямо над головой Каледонии.       — Великолепное оправдание. Нам рядом с героями войны и их отпрысками даже дышать запрещено, надо думать. А ты как всегда, постеснялся мозгами раскинуть?       Джесси усмехается. Эш ощущает внутри хлёсткий отзвук раздражения. Нет, не похоже, чтобы он её избегал. Просто когда они остаются наедине, Джесси по какой-то причине погружается в состояние бренности, сука, бытия. Она не сразу поняла. А когда поняла волнение как рукой сняло. Потому что нет, блять, в поведении МакКри никакой логики. У Каледонии нет чёткого плана как вывести его на серьёзный разговор по душам и вытряхнуть правду. Любой другой на её месте закрыл бы на это глаза. Но Эш не привыкла отступаться.       Она привыкла рубить наотмашь, напрямую. С присущей ей резкостью.       — Мне это надоело. — спустя две минуты молчания заявляет она, поднимаясь на ноги. Пресс жалобно ноет на такую махинацию. Плевать. Куда невыносимее давиться этой недосказанностью, — Что с тобой происходит?       Она ни в коем разе не претендует на знатока в психологической сфере. Просто искренне хочет помочь. Просто выслушать, чёрт возьми. Джесси всегда спасал её от сомнений. А теперь просто отмахиваются как от назойливой мошки. Эш начинает деструктивно злиться. Деструктивно для всех.       Она не любит чувствовать себя ненужной.       — Что со мной происходит? — вместо нормального ответа выдаёт Джесси. В глазах поддельное непонимание и явное намерение включить тупого. Если в случае с Рейесом битва умов была заведомо неравна, то с МакКри они могут посоревноваться в упрямстве на равных. Тут всё честно.       — Я не тупая, Джесси, не прикидывайся. Ты избегаешь необходимости нормально говорить и даже смотреть на меня, как только мы остаёмся вдвоём. — Каледония нависает над ним непоколебимой стеной, уперев ладони в ручки кресла. Будто запирает. Не сбежать.       А он и не сбегал никогда. Но всё равно был на расстоянии. Как далёкая звезда, от которой свет доходит с опозданием. Как где-то за гранью, где она не может его достать. Не физически, но ментально. Ей сложно найти этому название.       МакКри довольно быстро сдаётся. Отводит взгляд. Но стоически не раскалывается. Снова молчит. Долго. Испытывает терпение, хотя прекрасно знает чем это грозит. Каледония может развернуться и уйти. Устроить ему ответный бойкот вселенского масштаба. Да, по-детски. Да, категорично. Зато сработает.       — Это нелегко.       Хоть что-то. Победой это не назвать. До тех пор, пока ей чётко и ясно не скажут, в чём вообще дело. Мысли она читать не умеет.       — У тебя было время, чтобы разложить свои закостенелые извилины по полочкам, чтобы обсудить проблему. Но вместо этого ты строишь из себя несчастного мирского, блять, страдальца в экзистенциальном ужасе. Либо ты сейчас отвечаешь мне на вопрос, либо я устрою тебе такую игру в молчанку, что сам же приползёшь ко мне побитым щенком.       И вдруг лёд трескается. Громко, почти осязаемо. Джесси посылает ей читаемый озлобленный взгляд. Морозный, прошибающий до костей. Глаза в глаза. Так, как смотрят на тех в кого верили, но разочаровались. Насыщенная реакция, которой Эш так не хватало. Рассудок моментально остужает — она конкретно перегибает палку на поводу собственных желаний. Она хотела и хочет его поддержать. Хочет, чтобы всё стало как раньше. Но это совершенно не даёт ей права давить на него. Упрекать в чём-то. Он ведь ничего плохого не сделал.       Просто волновал разум и душу.       — Ничего я тебе не должен. — рычит Джесси тоже злобно. Как тот же Рейес. Только более пылко. Они ссорились, бывало. А сейчас это вовсе приобретает какой-то иной смысл. Отчаянный. Он ощутимо пихает Эш в плечо, побуждая отстраниться. — Опять занесло чувством собственной важности?       Каледония без возражений отходит на пару шагов назад. И резко втягивает носом воздух, чтобы успокоиться. Этой проклятой привычке требовать от всех быть удобными для неё сложно противостоять. Это из детства. Родительские замашки. На этой волне ей совсем недолго превратиться в собственную мать.       Хорошо, что МакКри может выдать пинка на эту тему. Удержать её обороты и направить в правильное русло. Плохо, что она сама не всегда может это отследить. Сука. Только Джесси из раза в раз умудряется заставить Эш почувствовать себя куском дерьма. И Боб тоже.       — Ты прав. — соглашается Элизабет, сменяя тон на более тихий. Примирительный. А сказанного уже не воротить. Она отводит взгляд в сторону. Со стыдом за излишнюю пылкость и грубость. Стыд у неё редкое явление, — Я просто волнуюсь, Джесси. За тебя.       МакКри снова молчит. Грузно давит ожиданием. Одно ясно точно — они слишком близки, чтобы необратимо рассориться. Найдутся компромиссы, как всегда находились. Но ей не хочется обижать его. Её занесло. Он ведь действительно ничего ей не должен. В банде «Мертвецов» находились те, кто ходил по струнке из-за прихотей Эш. С МакКри они во всём были на равных. Уважали друг к друга. А Джесси и вовсе редко получалось вертеть, как хотелось.       Тишина тяготит воздух, как и застывшие слова. Джесси думает не так что бы и долго — для Эш будто бы целую вечность.       — Извини. — оттаивает он первым. Как и всегда. Более отходчивый. Осторожно подходит и тепло кладёт ладонь ей на предплечье.       В такие моменты Элизабет от случая к случаю думает что МакКри намного лучше неё. По разным причинам. Потому что Эш слишком гордая. Слишком упрямая. Слишком холодная. И ещё много чего слишком. В отрицательных характеристиках.       — Ты меня тоже. — Эш кладёт свою ладонь поверх пальцев Джесси, чуть сжимает. Она не всегда умеет признавать собственные ошибки. Это ей всегда было костью в горле.       А Джесси нетерпеливо дёргает головой. Каледония затыкается, не намереваясь больше перебивать. Они и так редко говорят в последние дни.       — Я мог бы убить Киллиана на месте. И должен был. Потому что ещё тогда понял насколько он сгнил. — слова он подбирает колеблясь, с нетипичной тяжестью, — Ты ведь тоже почувствовала?       Она смотрит на него, тратя добрых полминуты, чтобы переварить. И еле сдерживается, чтобы не поддеть его повторно. Нет, правда придурок! Это только лишний раз доказывает, что эмпатия у него на сотню уровней выше, чем у Элизабет. Потому он был всё это время таким потерянным. Прокручивал роковой момент снова и снова, травил душу. Какая уже к чёрту разница? Никакой серой морали нет. Киллиан предатель. Трусливый и не достойный ни банды «Мертвецов», ни жизни. И тех денег, что получил за их головы. Эш смогла отпустить это. Они не знали, насколько Киллиан гнилой. Теперь знают. И могут только жаждать расплаты. А Джесси замкнулся в себе. Взял всю вину на себя.       — Джесси. — Элизабет предупредительно рычит и цепко хватается за колючий подбородок Джесси второй рукой, царапнув кожу ногтями. Она совсем легонько встряхивает эту тупую голову, — Даже с гнилой вонью мы не могли знать чем всё закончится. Мы вместе его отпустили. Это не наша вина, а его. Ответственность на нас обоих. О чём вообще может идти речь? Уёбок и грязи из под моих ногтей не стоит.       Джесси измотано проводит свободной ладонью по нижней части лица. Ей отлично видно эту убийственную жажду в дозе никотина прямо сейчас. Он всегда много курит, когда нервничает. Хотя понятие "много курить" напрямую связано с естественным состоянием МакКри. Он просто всегда много курит.       И Эш обещает себе, что достанет ему эти долбанные сигареты или сигары — да что угодно, чем можно затянуться — любой ценой. Найдёт способ. Хочется то ли наорать, то ли пожалеть эту бестолочь. Эш не раздумывает долго. Выбирает второй вариант. И просто, но настойчиво притягивает Джесси к себе ближе, чтобы крепко обнять.       — Блять, МакКри, не забивай себе голову этой хернёй, иначе я самолично вскрою твою черепушку и проведу лоботомию. Ты понял меня?       — А если после этого я стану похожим на Боба?       — Я скончаюсь от счастья. — нагло врёт «Катастрофа».       Она уже осознала и признала, что без тупых шуток и комментариев МакКри жизнь становится тусклее на несколько тонов. Джесси впервые за долгое время смеётся, щекоча дыханием шею. Тоже тускло и неуверенно, но это уже прогресс.       Дышать становится легче.