мот - мурашками

***

             Конец августа — это всегда какая-то особенная пора. Ещё вроде бы лето заявляет права на календарь, но по ночам уже откровенно холодно, а утро встречает какой-то совсем не летней свежестью. Когда лето заканчивается — это всегда почему-то особенно грустно. Нет ничего удивительного по факту в смене сезонов. Каждый кореец наблюдает эти явления целых четыре раза в год, благодаря тому, как страна расположена на земном шарике. Казалось бы, ну что особенного в желтеющей листве? Она желтеет каждый год. Каждый год выпадает первый снег. Каждый год летом сезон дождей. Каждый год можно наблюдать весеннюю капель и цветущую сакуру. Но почему-то каждый раз это по-новому удивительно. Видимо, человек так устроен, откуда-то есть в каждом из нас желание удивляться обычным, казалось бы, фундаментальным вещам. Люди приходят и уходят, жизнь меняется, за четыре сезона происходят сотни событий, которые причудливо сплетаются в паутинку будней, создавая красивейшую по сути своей картину бытия. Таких картин около восьми миллиардов на целой планете. И все они абсолютно разные, нет ни одной, которая совпадала бы с остальными полностью по всем деталям, от и до. Но в каждой из таких картин — не важно, где Вселенная её пишет, в ЮАР или в Антарктиде, — присутствует такое явление, как смена сезонов. Уж переход из лета в зиму, каким бы ни был климат, ощущает каждый человек на планете, и насколько это поразительно, что где бы жизнь у человека ни сложилась, а что-то похожее удивляет и эскимоса, и племя в жаркой Африке.       Примерно такие какие-то мысли посещают голову Чонгука к концу августа. Настроение приятно меланхоличное, и какая-то добрая грусть присутствует постоянно. Лето закончится, и не нужно будет идти в школу, или университет, или выходить из летнего отпуска, потому что он не работает и давно закончил учёбу. Для него вообще ничего не изменится, когда календарь перевернёт последний летний лист и ознаменует начало сентября. Но ощущение почему-то никуда не девается. Как будто бы заканчиваются каникулы с Тэхёном, вот эта вот особенная пора в их взаимоотношениях. Чонгук уверен, что они и дальше будут проводить вместе время и заниматься всем на свете, просто присутствует мысль, что закончится «лето» и начнётся что-то совершенно новое.       Ему хочется научиться играть на гитаре, хочется начать вести читательский дневник, хочется по осени ездить в ботанические сады и зачем-то фотографировать каждый листик, хочется чего-то тёплого рядом. Беда только в том, что новых людей рядом не хочется. Как будто бы желание получать тепло у него фиксируется на одном определённом человеке. И он почему-то не видит в этом проблемы, а стоило бы. Почему-то кажется, что стоило бы.       И это странно, пожалуй. Читательский дневник — не по-пацански. И строить дохуя уютные планы на осень с Тэхёном в своей голове — тоже не по-пацански. В чонгуковой жизни и так осталось слишком мало места для вот этого «пацанского». И дневник Чонгук, конечно, не завёл, а вот планов уже настроил, кажется.       — Приехали, — Тэхён с сомнением осматривает парковку, утонувшую в зелени смешанного леса. Как будто бы и нет вблизи никакой турбазы.       Уже выбравшись из машины, они по указателям находят домик администратора, и максимально приятная женщина ведёт их наконец к арендованному Тэхёном шалашу. Это красивое треугольное двухэтажное строение с полностью панорамной стеной. Что-то на модном, aframe-стиль и всё такое. На первом этаже расположена кухонно-гостиная зона, а небольшое пространство наверху занимает кровать.       На прилегающей территории есть мангал и лобное место с кострищем и шезлонгами. А всё пространство вокруг украшено гирляндами из массивных круглых фонариков.       Это не коттедж даже, небольшой такой домик. Но Чонгуку охуеть как нравится. Он буквально хочет остаться тут жить. Впервые в подобном месте, но, чёрт, если не жить, то определённо хотел бы себе такую дачу.       — Ну всё, молодые люди, располагайтесь. Соседей вы не увидите, все домики на приличном расстоянии друг от друга, внутренними дворами выходят в лес. Если что-то понадобится, вы знаете, где меня искать. Вай-фай есть, дрова для костра сбоку от шалаша в дровнике, если станет холодно, можете включить тёплый пол. Хорошего отдыха. А, и, кстати, грибов море! Если вдруг увлекаетесь, ну, мало ли, можете пособирать, — и удаляется восвояси, а Чонгук зубами скрипит, надеясь, что про грибы Тэхён ничего не услышал.       Да, они снова свалили из города отдыхать куда-то в лес. Да, снова даже не попытались позвать с собой кого-то из друзей. Для Чонгука за последние месяцы такие ситуации стали настолько привычными, что он даже не удивлён. Почему-то сложно представить себе такой отдых с кем угодно из пацанов, вдвоём ли или всей компанией. А с Тэхёном — запросто.       — Ну, как тебе?       — Ну, я так понимаю, отдых будет под стать мне? Максимально пенсионерский? — усмехается Чонгук. Из развлечений в домике только телевизор, за пределами только костёр да природа.       — Э-э-э… если хочешь, можем уехать, ничего страшного, — тушуется Тэхён. Чонгук смущается, ибо обидеть уж точно не хотел. Просто пошутил. Ему нравятся подобные вылазки, а учитывая, что здесь максимальный комфорт и все удобства есть, обстановка кажется более чем прекрасной.       — Я пошутил, — почему он в сто пятьсотый раз за день гладит Тэхёна по плечу — Чонгук понятия не имеет, но тот расслабляется, улыбнувшись, а значит, всё правильно. — Мне очень нравится. Ты взял проектор?       — Конечно.       — Тогда вообще супер. Чем займёмся?       — Ну… готовку я планировал свалить на тебя, во избежание нашей преждевременной кончины от отравления моими шедеврами, а я могу, ну… мангал разжечь и что-нибудь ещё, наверное, могу.       Стабильное разделение обязанностей. Чонгук всегда готовит, а Тэхён вроде бы как на подхвате, но по факту хуи пинает. Но всех всё в целом устраивает. Поэтому, увлёкшись готовкой, Чонгук не особо замечает отсутствие Тэхёна.       — Слушай, — открывается дверь и слышится подозрительное шуршание пакета, — а ты не мог бы немного ингредиентов добавить?       — Каких ещё… ёптвоюмать, Тэхён, — вздыхает страдальчески, замечая в руках у вошедшего полный пакет грибов.       — Я честно просто гулял, деревья там смотрел, траву гладил, потом смотрю, гриб стоит, а потом ещё и ещё, ну не пропадать же добру!       — Ага, и пакет у тебя с собой совершенно случайно оказался?       — Э… ну… а ты что, не носишь с собой пакеты? Вообще все носят с собой пакеты, пакет — это незаменимая в повседневной жизни вещь, он может спасти тебе жи…       — Хорош пиздеть, грибник хуев.       — Ну приготовишь? — смотрит жалостно.       — А что с ними ещё делать… Чистить будешь сам!       — Ладно, ладно. Хотелось бы немного понимания в этом доме, я еду добываю, я вообще добытчик, я охотник, я…       — Я сам почищу!       Обжаривая на сковороде внушительную порцию грибов, — спасибо благословенному Богу, который решил оградить этот лес от поганок, — Чонгук внезапно чувствует охуительно сильное желание посмотреть на Тэхёна. Тот обнаруживается тут же в домике на первом этаже. Развалился на диване, раскидав свои конечности прям вот по-мужицки, ещё руку за пояс штанов засунул и в телик пялится. Ну обормот обыкновенный в естественной среде обитания. А у Чонгука почему-то так сладко в этот момент внутри становится. Аж вот прям хочется подойти и то ли укусить этого идиота за лицо, то ли завалиться на него сверху и… А что «и»? А грибы сгорят, если Чонгук пялиться продолжит.

***

      Грибы не сгорели. Но Чонгук пялился. Возможно, день просто такой. Ретроградный Меркурий или что там должно быть ретроградное, чтобы этим фактом объяснить буквально всё?       Чонгук пялился, пока они ужинали, пялился, пока ходили гулять по лесу, умудрялся пялиться, даже когда сели в Геншине дэйлики повыполнять (поэтому, наверное, и не выполнил нихуя), пялился, когда Тэхён костёр разводил и когда тот за пледом для него, замёрзшего, ходил — тоже вслед пялился, и пока с винишком сидели в шезлонгах у костра — пялился. Перестал только в момент, когда Тэ, рассказывая что-то, по коленке его хлопнул и там ладонь и забыл. Сначала Чонгук начал пялиться на свою коленку, которую теперь грела чужая тёплая рука, а потом начал пялиться на костёр, ощущая стук сердца где-то примерно в горле. Настолько сильно, что по барабанным перепонкам буквально долбит. Громче этого только мысль, что, если слишком долго смотреть на тэхёнову руку, тот её быстро уберёт. А этого внезапно почему-то очень сильно не хочется.       Тэхён ведь когда-нибудь выйдет из этого своего состояния «мне прекрасно и без отношений». Он классный, и жена у него однажды будет тоже классная. И это она будет ездить с Тэхёном за грибами, она будет закупаться с ним продуктами в супермаркете перед поездкой на природу, это её коленку будет греть эта ладонь, как вот чонгукову сейчас прям. Только уже не случайно, а намеренно. Тэхён её даже, наверное, будет поглаживать, коленку эту. И Чонгука однажды в вот таком вот уютном вечере рядом с Тэхёном уже не будет. Ему и самому интересно, а где он тогда вообще будет. И с кем. Чонгук гоняет эти мысли по кругу и понимает, что никакую жену для себя лично даже примерно представить не может. А ощущение, что вот так вот, рядом с костром, Тэхён в этой жизни будет сидеть только вместе с ним, настолько отчётливое, что кажется, будто бы Тэхён ему сам это пообещал. Почему бы не загазлайтить самого себя, правильно?       — Ну, я и говорю ему, мол, ты заебал меня уже со своими шарами, ей-богу. Нельзя, что ли, придумать, чем ещё заняться, кроме боулинга. Всё шары катать ходим… идиотизм. Ну, он и обиделся, короче. Вообще не понимаю почему… Ты меня слушаешь, алло? — перед лицом Чонгука внезапно появляется тэхёново недовольное.       — Ну да, — он промаргивается, собираясь с мыслями, — шары катать… это хуёвая затея. Хотя…       — Ты спать, что ли, хочешь? — хмурится слегка. И руку, сука, убирает. Чонгуку хочется схватить её и обратно положить. Но силёнок моральных на такие свершения не хватает.       Зато за эти пять жалких минут, что эта рука Чонгуку коленку грела, он понял больше, чем за последние месяцы постоянных размышлений и раскладывания хрен пойми чего по полочкам. Нравится ему, походу, Тэхён. Не просто как человек и не как друг, а как «вот, блять, засосать бы прям здесь и сейчас» — вот настолько, кажется, нравится.       — Ой бля, нос красный, щас заболеешь ещё, пошли давай в домик, — тянет за край пледа, поднимая с кресла. А Чонгук плетётся за ним осликом на привязи, прибитый осознанием своим внеплановым как та муха хлопушкой.       Тэхён вроде бы как собрался спать на первом этаже на диване, уступив Чонгуку место на кровати на втором этаже. Но перед сном они решают глянуть сериал вместе наверху. Тэ выводит изображение с помощью проектора на одну сторону двускатной крыши, настраивает звук, старается. Фильм выбирал — тоже старался.       Для кого старания были — неясно, потому что засыпает Тэхён первым, спустя полсерии «Что случилось с секретарём Ким?».       Чонгук серию решает один не досматривать, не то чтобы там какой-то сюжетный экшн, который Тэхёну никак нельзя пропустить, но смотреть ромком в одиночку как-то тупо и скучно. Он потихоньку, стараясь не разбудить друга, выключает всю технику и отодвигает подальше от матраса, который играет роль кровати. После чего укладывается на бок и что делает? Правильно, опять пялится. Гирлянды, развешенные во внутреннем дворе, они решили не выключать, и те хоть и очень приглушённый свет, но дают. Лежит Чонгук рядом, поэтому ему даже при плохом освещении видно каждую родинку на тэхёновой щеке.       Он долго всматривается в лицо напротив, пытаясь понять, с чего его так разъебало-то. Вроде уже и ответил себе на все вопросы. Ну, просто поехал крышей, хер пойми почему, причин нет. А вроде и как будто бы подумать ещё над этим можно. Чонгук не вчера понял, что свою последнюю детскую любовь давно кому-то отдал. Даже до Джису. На душу гондон не натянешь, и рано или поздно она истрёпывается, если имеешь привычку распыляться. А Чонгук объективно распылялся, хоть и каждый раз искренне считал, что любит. Чем дальше в лес (читай в отношения), тем меньше становилось бабочек в животе, а привязанность к людям росла уже совершенно от тех детских чувств отличная. Каждый человек, кто когда-то впервые влюблялся, помнит свою ту самую, первую детскую любовь. И каждый помнит того человека, которому ту самую последнюю детскую любовь, которую мы в юношестве только учимся испытывать, но щедро раздаём, отдал.       И Чонгук помнит. По ощущениям вот эта вот последняя любовь, которая с бабочками, была лет в двадцать пять. Да, он припозднился, обычно все до двадцати отстреливаются. Смешно, но тот человек ему даже не ответил взаимностью. Это был долгий путь, когда он из друга для девушки пытался стать кем-то важнее, френдзону превратить во что-то большее. Потом закончилось всё быстро — прекращением общения. И это было верное решение со стороны девушки, Чонгук быстро переболел и перегорел. Но больно было, ёбнешься. Если подумать, то, наверное, больнее, чем даже с Джису. И если с Джису он в себе эту боль растил, убиваясь и растягивая ощущения неосознанно неделями, то тогда это произошло как-то резко и вспышкой, такая режущая неприятная боль, как будто осколком чего-то взорвавшегося кусок души отрезало. Эту боль получилось утопить в работе, но Чонгук прекрасно помнит, как это было — как потеря. А боль после расставания с Джису слилась в нечто непонятно-неприятное. Не потеря и не горе, просто тупым ножом по зажившей ране.       Так какого, спрашивается, хуя Чонгука так сильно сегодня штормит из-за этого грибника недоделанного? Давно качелями по ебалу не прилетало? В этом-то случае прилетит не только качелями. Но Чонгук, наверное, растерял уже весь здравый смысл.       Настолько, что ему хватает дурости придвинуться ближе и, оперевшись на локоть, над Тэхёном нависнуть. Тэхён красивый, как хуй пойми что. Да, Чонгук не в состоянии подобрать адекватное сравнение. Но почему-то именно сейчас, несмотря на очевидную тахикардию и тот факт, что живот от волнения сводит, ему до безумия сильно хочется к этому лицу красивому прикоснуться хотя бы пальцами. Тэхён вот, например, трогал его щёку. А свою потрогать не давал. Руководствуясь только такими логичными доводами, Чонгук решает спихнуть всё на вино окончательно, и острожно, панически боясь разбудить, кончиками пальцев оглаживает тэхёнову скулу, а большим пальцем — губы. И да, возможно, он извращенец. И ему придется с этим жить.       — Что ты делаешь? — или не жить. Это, знаете ли, потрясающе похоже на сердечный приступ.       — Да так… бесогоню, — получается даже вполне уверенно, будто так и планировалось.       — Ну, тогда не обижайся, потому что я тоже побесогоню, — Тэхён даже глаза не открывает.       Наверное, поэтому Чонгук не особо улавливает смысл сказанного и понимает, что происходит, только когда его, схватив за затылок, буквально впечатывают губами в губы.       Говорят, что бабочки в животе — это тревожность, а не добрый знак, мол, вот она, твоя большая и светлая. Потому Чонгуку даже радостно, что этих пресловутых бабочек он сейчас совсем не ощущает. Он наоборот от всей этой трясучки, что его могут спалить за разглядыванием, избавляется и резко успокаивается. Просто одним прикосновением к губам как будто бы анестезию на всю нервную систему поставили. Очень странное ощущение. Знаете, как будто долго был в разъездах и наконец оказался… дома? Так банально, но так правдиво.       И поцелуй этот вообще в целом странный. Когда кто-то говорит, что поцелуй с человеком своего же пола ничем не отличается от поцелуя с полом противоположным — это пиздёж. Спросите у Чонгука, он проверил.       Отличается всё: ощущения, губы на ощупь, запах, вкус, реакция организма, просто, блять, какая-то аура у этого всего другая. Наверное, поэтому Чонгук тупит со своей анестезией как скотина последняя и на поцелуй не отвечает. Очухивается только в тот момент, когда Тэхён, не встретив взаимности, пытается отстраниться.       — Куда ты собрался?.. — на выдохе, продолжая не понимать примерно ничего из того, что чувствует, он теперь уже сам перехватывает Тэхёна ладонью за затылок и, удерживая на месте, целует. И это моментально заводит: губы кажутся какими-то совершенно особенными — таких он точно ещё никогда не целовал. Ощущается едва заметная щетина, а руки, которыми его за талию прижимают, кажутся слишком сильными для человека, которого Чонгук в теории мог бы целовать.       Но приятно просто до улетевшей крыши. Чонгук жмётся ближе, Тэхён становится каким-то очень горячим, шея под пальцами Чонгука покрывается испариной, а прикосновения рваные и какие-то нервные слишком. Тэхён громко и часто выдыхает и распаляется как будто бы сильнее даже.       Постепенно голову покидают вообще все мысли, и Чонгук просто отдается моменту — закрывает наконец глаза, расслабляется и позволяет Тэхёну, который словно и сам успокаивается, утянуть себя в глубокий медленный поцелуй. Позволяет играть со своим языком, отзывается на каждое прикосновение, сам путается пальцами в чужих волосах и подушечками гладит за ухом и по шее, кайфуя от своих и тэхёновых мурашек.       И это очень хорошо. Настолько хорошо может ощущаться вода, когда ты не пил несколько суток. Прохладный душ, когда провёл под палящим солнцем минимум неделю. Горячий чай, когда замёрз до онемения конечностей. Чонгук безумно любит целоваться, а у него этого слишком давно не было. И теперь, с человеком, со своим отношением к которому как будто бы уже определился, как и осознал это «мне хорошо, когда он рядом», — он сполна ощущает силу вот этого притяжения, когда тебе человека просто себе хочется без «но» и «если». Без бабочек, без тревожки, без мыслей о том, что это когда-то может закончиться. Ему просто хорошо и спокойно в моменте и хочется растянуть это ощущение, с мурашками, со сладкой негой по всему телу и безумным желанием оказаться к Тэхёну ещё ближе, хотя куда уж ближе, настолько долго, насколько получится.       Тэхён и целуется именно так, как Чонгуку нравится. Без ненужной в такие моменты скромности, влажно и с напором, но в то же время особенно мягко и нежно. Будто бы и ведёт в поцелуе, и уступает на поворотах. И Чонгук чувствует, как потихоньку его окутывает не лёгкий шёлк влюблённости даже, а тяжёлое бархатное полотно какого-то совершенно незнакомого ему чувства. Когда не трясёт и не ломает, не волнует и не будоражит, а спокойно и уверенно тянет куда-то в водоворот и присутствует чёткое понимание, что назад дороги не будет. Да, Чонгук определённо хотел вот так целоваться. Когда вы оба отдаётесь близости по максимуму, когда губы и языки сталкиваются и словно сражаются в попытке сказать: «Мне этот поцелуй сейчас нужнее и для меня он слаще». Когда целуешь не просто потому, что целоваться — это приятно. А потому что это сейчас охренеть как необходимо, и если бы нужно было выбирать — дышать или целоваться, то Чонгук бы сдох, но выбрал второе.       Сколько это всё длится — неизвестно. Притормаживает Чонгук, когда уже готов стянуть чужие штаны, потому что объективно чувствуется, что мешает этот предмет одежды обоим, и сильно. Притормаживает лишь для того, чтобы дать и себе, и Тэхёну отдышаться и принять решение: идут они дальше или не станут торопиться. Чонгук бы поторопился. Он сейчас охренительно пьяный, и не от вина. Кроет накатившим облегчением от того, что, кажется, наконец действительно про себя всё понял. Не так уж и долго думать пришлось, всего-то несколько месяцев. Или тринадцать лет? У него слишком давно было невнятное ощущение, что что-то происходит, но не было понимания, что именно. Сейчас понимание есть, и он бы зашёл в этот момент так далеко, насколько это возможно, и похуй вообще на здравый смысл. Но он даёт возможность решиться и Тэхёну тоже, чтобы не давить, чтобы показать, что готов подождать, потому что доверие между ними дороже сиюминутного удовольствия. Для этого он останавливается, но не для того, чтобы…       … разрушить всё нахуй.       Потому что Тэхён как-то заторможенно отстраняется. Чонгук и сообразить ничего не успевает, а тот подскакивает с матраса и, промычав что-то вроде: «Мне нужно попить», сматывается на первый этаж.       Чонгуку всё ещё слишком хорошо, и он всё ещё ждет, что Тэхён сейчас поднимется и вернёт ощущение, мол, вот же — пазл собрался.       Потом проходит минут десять, и он начинает чувствовать, как температура падает и становится буквально холодно от того, что рядом Тэхёна больше нет.       А когда он выглядывает со второго этажа вниз и видит сидящего, уткнувшись лицом в ладони, Тэхёна на диване, становится охуительно не по себе. «Только, блять, не это…»       — Эй… — собственный голос звучит непривычно хрипло.       Тэхён поднимает взгляд. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, Чонгуку нихрена в таком освещении не видно, но до него быстро доходит. Этот придурок жалеет, что поцеловал. И подниматься обратно Тэхён не планирует. И любая сказанная сейчас фраза сделает только хуже. Поэтому Чонгук отворачивается первым и с ощущением, что, походу, сейчас проиграл что-то охуительно внушительное, сначала выиграв, но не успев даже уловить сполна радость от выигрыша, возвращается на кровать.       Удивительно, пришибленный всем и сразу, Чонгук не гоняет до утра мысли в голове наперебой, а засыпает моментально.

***

      Чонгук очень влюбчивый, это уже упоминалось? И пока он не получил внятного отказа, он никогда не сдаётся. Ему слишком нравится идея кому-то безраздельно принадлежать, дарить и получать тепло, строить жизнь как-нибудь вместе и бесконечно прикасаться к человеку в физическом и ментальном плане. Ощутив хоть малейший намёк на влюблённость, он становится абсолютно неумным и нерациональным. А когда чувство появляется сильное — пиши пропало, без жестокой встряски просто так от него не избавиться. Поэтому, проснувшись утром, Чонгук не думает первым делом, что всему, включая дружбу, пришел беспросветный пиздец. Он вообще не делает никаких выводов, кроме тех, что сейчас важны. Он всё понял про себя, всё понял про свое отношение к ситуации и к Тэхёну, и независимо от того, что об этой ситуации думает тэхёнова сексуальная ориентация, член у Тэхёна вчера стоял не на соседку из соседнего подъезда. И целовался Тэхён не с администраторшей. Вот что важно. Такие эксперименты не ставят над близкими друзьями, а значит, по приколу Тэхён его поцеловать не мог. Как минимум, не такой человек, который пожертвует дружбой, чтобы просто попробовать. Раз поцеловал, получается, хотел. Раз горел рядом от прикосновений и обнимал, как самое дорогое, получается, нравилось. А с сомнениями и прочей хуйнёй разобраться можно и в процессе. Желательно совокупления, потому что за моральную травму из-за прерванного таким образом вчерашнего поцелуя возмещать Тэхёну придётся с процентами.       Чонгук объективно считает себя слишком тупым, чтобы распознавать какие-то невербальные сигналы, мол, дела с ним иметь не хотят, пока ему не сказали прямо. Поэтому, обнаружив молчаливого и какого-то серого Тэхёна за столом с кружкой кофе в руках, он не окунается в страдание, не сматывается куда-нибудь за пределы домика, лишь бы нервы и себе, и ему не мотать. О нет, он собирается домотать оставшиеся. Чтобы дома Тэхёну было о чём подумать. И он просто усаживается напротив (тут же, кстати, расценив тот факт, что кофе приготовили и ему, как позитивный знак) и со своей фирменной наглой ухмылочкой начинает теперь уже в открытую на Тэхёна пялиться.       Тот бормочет «доброе утро», начинает суетиться и собирать вещи. Чонгук следит за каждым его шагом, отмечая, где и как бы он Тэхёна сейчас зажал, допивает свой кофе, помогает со сборами и решает лишний раз пока не трогать. Ни руками, хотя пиздец хочется, ни разговорами всякими — это ещё успеется. Не такой уж Чонгук и неприятный человек, ненадолго в покое оставить может.       До города они едут молча, так же молча Тэхён высаживает Чонгука у дома. Телефон молчит ровно неделю, прежде чем Чонгук решает, что пора бы устроить кое-кому встряску, чтобы не расслаблялся и либо принимал Чонгука совсем и полностью без оговорок, либо слал сразу нахуй вот прям насовсем, без херни вроде «давай просто дружить». Чонгук дружить уже не хочет, он хочет разговаривать ночами напролёт, целоваться каждые пять минут и трахаться, хоть и не совсем понимает, как они это будут делать, учитывая, что опыта у обоих не имеется. Почему-то кажется, что Чонгук в своих ощущениях не ошибся. Их общение стало совсем другим, и они уже давно не были просто друзьями друг для друга. Это уже было ближе, чем дружба, с того самого момента, как они вышли тогда в дождь из кальянной. Тэхён поцеловал первым, Тэхён никогда не отталкивал, Тэхён с удовольствием шёл на любой тактильный контакт, заботился и оставался рядом. Очень вряд ли по фазе съехал один только Чонгук. Существует вероятность, конечно, что Тэхён нихрена такого не хотел, вообще поцеловал неосознанно, ну, случайно своим ртом на чужой упал. Но Чонгук об этом не думает, как и о том, что давно уже понял: останься он сейчас вообще без Тэхёна в своей жизни — и его это, скорее всего, разрушит к хуям до самого основания. И очень сомнительно, что он себя потом сможет снова по кирпичикам собрать.       Он как раз обувается, чтобы поехать к Тэхёну без предупреждения, когда судьба решает всё за них обоих одним телефонным звонком.       Открытие Чон Чонгука номер четыре — влюбляются не в лица, не в фигуры и не в пол. А с Тэхёном ему хочется, чтобы что-то кроме дружбы у них получилось.