Выбор. Глава 3: Беловолосая дева

      Двадцать второго числа Месяца Середины Года солнце всходит удивительно рано, но на этот раз Мерида проснулась ещё раньше.       Она всегда поднималась, стоило только первым лучам солнца забрезжить на горизонте — ещё с детства, когда она каждое утро бойкой девчонкой носилась к отцу в шахту, потому что дома ей не сиделось, или шла с матерью по грибы и ягоды неподалёку от Рощи Кин. Годы шли, а привычка осталась; чем раньше встанешь, тем больше успеешь за день сделать и тем благосклоннее к тебе будут боги, говорила матушка. Ни её, ни отца давно уже нет, но следовать их заветам Мерида не переставала — должно быть, чтобы слишком не тосковать по семье: возможность навестить родные могилы выдавалась редко, а советы родительские помнишь до конца своих дней.       Так что даже теперь, когда солнце проникало в полутёмную комнату на башне через стрельчатое окно под потолком, Мерида обыкновенно была уже на ногах. К тому же, на соломенной подстилке на долгий и крепкий сон можно было не надеяться, а большего Стража Рассвета себе позволить пока не могла — вроде бы форт большой, но давно заброшенный, так что спали, где приткнутся.       Впрочем, на этот раз дело было не в привычках и не в соломенной подстилке. Мерида никогда не считала себя настолько слабой, чтобы после каждого пережитого потрясения мучиться кошмарами или нервными болезнями — этим пусть забавляются избалованные богачи и впечатлительные девицы — однако этой ночью ей действительно плохо спалось. Вероятно, всё дело было в том, что ей совершенно нечем было себя занять днём ранее: когда занят, утомляешься за день и спишь отлично, а тут — маешься от безделья, вот и лезет в голову всякая чепуха. Дурно это, вредно и очень расхолаживает — начинаешь жалеть себя почём зря. Подобные дни и ночи случались редко, но если вдруг приключалось с Меридой подобное, она бывала ужасно недовольна собой.       А вспомнилось во сне ей в ту ночь, действительно, многое. Говорят, перед смертью вся жизнь пробегает перед глазами — а раз сон в каком-то смысле подобен смерти, то, должно быть, и во сне такое тоже бывает. Ей снилось всякое — и дурное и доброе, но и то, и другое неизменно связано было с передрягами и сомнениями, трудностями, потерями, приобретениями, переменами. Полный, в сущности, кавардак.       Не зря ещё в детстве, когда она ныряла на дно реки за редкими камушками, лазила по деревьям, дралась с мальчишками и постоянно прибегала домой с расцарапанными коленками, отец говорил, тяжело вздыхая: «Ох, непутёвая ты девка у нас растёшь».       И в самом деле — непутёвая, наверное.

***

      На плахе — кровь. На лезвии топора — тоже. Через секунду Мериде всё уже кажется кроваво-красным — особенно после того, как её крепко приложили об эту самую плаху головой.       Ещё секунда — и не будет, ни крови, ни плахи, ни топора — и головы, наверное, тоже не будет. Будьте вы прокляты, имперские твари. Мерида ни секунды не боится — в груди клокочет такой гнев, что кажется, будто кровь сейчас пойдёт горлом, настолько обидно, абсурдно и глупо они попались в засаду.       Какой бесславный конец для «истинного короля Скайрима» и его верных последователей.        Мерида, в отличие от своих боевых товарищей, не произнесла секундой ранее пафосных речей о доблести, чести и Совнгарде — и не жалеет: у Братьев Бури пафоса иногда больше, чем дела. Мериду всегда это злило, но их хотя бы отчасти действительно волнует судьба Скайрима, в отличие от Империи, которой, похоже, наплевать на всех, кроме собственной ленивой жадности.       И тем не менее, Ульфрик и его люди — немногим лучшая альтернатива. Тебе бы меньше болтать, Буревестник — как символично и даже смешно, что теперь рот тебе заткнули кляпом. Правда, трепотня твоя страшно заразна: твои воины перед смертью болтают вместо тебя и распинаются о том, как предки их улыбаются им.       Чему тут, блядь, улыбаться?! Все они не заслужили Совнгарда.       Мечтать о Зале Доблести, конечно, пристало бы истинному норду, но что вы собираетесь там рассказать? Как феерично просрали своё правое дело и попались в засаду, будто жалкая кучка мятежных крестьян? Какой же прок от нашей смерти, если мы так и не сделали того, что должны были сделать?       Отблеск солнца на лезвии топора на секунду слепит глаза, и Мерида невольно жмурится — нет, ей не страшно, совсем не страшно, не больно, не горько, сейчас она возьмёт себя в руки и заставит себя взглянуть в последний раз на палача, который через несколько секунд отправит её к праотцам.       Внезапно солнце как будто меркнет — огромная чёрная тень спускается с неба и садится на сторожевую башню.       Ещё секунда — и не будет ни башни, ни плахи, ни топора, а запах крови сменится запахом гари — Хелген будет гореть в огне — но голова Мериды — хвала богам — останется на плечах.

***

      На Высоком Хротгаре холодно, но Мерида этому только рада. Ей не помешает взбодриться — ведь она только что побывала, кажется, в ожившей легенде.       Седобородые, способные даже шёпотом своим убить любого, кому не повезёт оказаться рядом, только что убедились в том, что она — Довакин.       Убедиться бы теперь в этом ещё самой, осознать, что не спишь и не грезишь — и понять, что же теперь с собой делать.       Вернуться в Виндхельм и дать знать, что жива? Отправиться в Устенгрев, как ей велели мудрые старцы? Или — в Вайтран, обратно к Соратникам, которые не погнушались назвать её сестрой по оружию?       Столько дорог внезапно открывается перед ней, и от непонимания, какую же выбрать, где-то в груди снова клокочет гнев на себя, которым Мерида обычно замещает и давит страх.       Ты не имеешь права бояться, шепчет она самой себе одними губами.       Порывистый ветер хлещет её по лицу и норовит выдрать до белизны седые волосы из толстой косы — а Мерида лишь сжимает кулаки и решительно смотрит вперёд, будто ему назло.       Колкий морозный воздух вдруг разрезает громкий Крик — ещё недостаточно мощный, чтобы сотрясти горы, но уже вполне способный отозваться в них долгим эхом:       — Fus-Ro!

***

      Солитьюд встречает путешественников величественной гордостью, запечатлённой в камне.       Нынче солнечно — и оттого на Мериду постоянно в изумлении и ужасе оглядываются местные, уж слишком облик её контрастирует с их мирными буднями.       Вся в синяках, ссадинах и царапинах, со свежим шрамом на правой щеке, всё ещё кровоточащим, ярко-красным, с обожжёнными руками, грязная и промокшая, она решительным шагом направляется ко Мрачному замку.       Талморский агент, значит — осмелился бы ты сказать это своим воинам, честно, во всеуслышание, Ульфрик Буревестник? Мерида ещё за сборами в Корваньюнд не находила себе места от злости и досады. Видели боги, она бы хотела плюнуть мерзавцу в лицо да Крикнуть на него посильнее — да только так головы ей было бы не сносить. Королевский дворец в Виндхельме полон стражи, боготворящей своего мятежного храбреца-ярла, а Голос Ульфрика, должно быть, силён: он убил короля Торуга Криком, а Мерида своим Голосом не убила ещё никого. Недо-Довакин — аж думать об этом стыдно и больно.       Вместо того, чтобы опрометчиво устраивать раскардаш в Виндхельме, она придумала другой план — потому и шагает теперь по солитьюдским улицам, распугивая прохожих.       Взгляд у неё такой злой, что кажется, она способна разорвать на куски любого, кто попробует ей помешать — и стража безропотно пропускает её, когда она говорит, что хочет видеть генерала Туллия.       Легионеры внутри расторопнее и суровее — хвала богам, хоть тут у кого-то есть яйца — они останавливают её сразу же, хватаются за мечи и вопрошают, кто она такая и какого скампа ей тут надо.       Вместо ответа Мерида снимает наплечный мешок и открывает его на глазах у изумлённых вояк.       Внутри лежит Зубчатая корона.

***

      Погребальный костёр оставляет рваные отблески на тёмно-серых облаках, затянувших ночное небо.       Слёзы на глазах Мериды тоже блестят.       Она украдкой смотрит на своих братьев и сестёр по оружию, убитых горем; видит, как Вилкас до сих пор бросает в её сторону взгляды, полные ненависти и злобы.       Если бы она могла посмотреть на себя со стороны, она смотрела бы так же.       Кодлак Белая Грива мёртв, и это её вина.       Головы гленморильских ведьм, которые она совсем недавно с такой лёгкостью отделила от костлявых тел и притащила в Вайтран, до сих пор лежат в наплечном мешке и кажутся теперь непосильной ношей.       От отчаяния хочется выть и плакать в голос, кричать и рвать на себе волосы — но вместо этого худощавое девичье лицо с резкими, чуть угловатыми чертами остаётся пугающе спокойным. Это спокойствие каменной статуи; спокойствие человека, замурованного в стену так плотно, что не слышно воплей ужаса.       Всю ночь она будет читать дневник старого воина, сидя на постели в его покоях, и там наконец-то даст волю слезам.

***

      — Назови мне хотя бы одну причину, по которой я не должна сейчас же убить тебя.       Мерида сурово глядит на женщину, которую только что обнаружила в Крипте Ночной Пустоты.        Разного рода нечисть она ненавидит сызмальства — с тех самых пор, как поселившиеся неподалёку от Рощи Кин одичалые вампиры растерзали её мать. Они долго терроризировали округу, и Мерида тогда мечтала перебить их — всех до одного — когда вырастет. А теперь, наконец, выросла и никогда кровопийц не щадит.       В Роще Кин уже давно никто не видел вампиров.       — Ну... Как минимум потому что тебе, наверное, хочется понять, что вообще происходит? — огрызнулась незнакомка. Мерида взглянула на Свиток, который та держала в руках.       — Допустим. И что происходит?       — Вот именно в этом я и хочу разобраться! — устало и зло вздыхает вампирша. — Потому я и прошу тебя помочь мне добраться домой. Ничего я с тобой по дороге не сделаю, ну! Обещаю.       — Вампир? Обещает? Серьёзно?       — Слушай, если мне мои чувства не изменяют, твой запах как-то очень смахивает на запах вервольфа, так что кто бы говорил...       Мерида уже готова сорваться, но вовремя останавливает себя. В конце концов, прозвучало справедливо, хоть и обидно. Она сомневается; вампирам нет веры — а эта женщина, если судить по её же собственным словам, очень древний вампир. А значит, и очень опасный.       И тем не менее, в её увещеваниях есть доля правды. Изран отправил Мериду сюда разобраться, что происходит, а не просто бездумно перебить всех и вся.       Она искренне надеется, что рискует не зря и игра стоит свеч, а потому опускает меч и убирает его в ножны.       — Как хоть зовут тебя? — спрашивает.       — Серана, — уже спокойнее отзывается её собеседница, видя, что опасность миновала. — А тебя?       — Мерида. Будем знакомы. Ну что же, идём, Серана. Есть идеи, как отсюда выбраться?       Они едва заметно, не без скепсиса, но и не зло улыбаются друг другу.

***

      Мерида помотала головой и провела руками по лицу, пытаясь прогнать наваждение: припоминать собственные сны, конечно, увлекательно, но не весь же день копаться в собственном прошлом.       Нужно вставать; впереди целый день, и, Шоровы кости, едва ли он будет проще, чем все предыдущие.       Рядом завозился, подвывая и гавкая, её верный пёс Хеорот; Мерида потрепала его чёрно-белую холку и прижалась своим лбом к его мохнатому лбу. Хаски ласково лизнул её в щёку.       — Доброе утро, проказник. Как всегда с самого утра готов к приключениям, неугомонный ты комок меха, м?       Хеорот залаял громче, и Мерида, уже почти забыв и о снах, и о тревогах, и о событиях прошлого, хороших и не очень, рассмеялась в ответ.       Её лицо освещало солнце, проникшее в полутёмную комнату на башне через стрельчатое окно.