Выбор. Глава 4: Паломник

      Смертным свойственно праздновать.       Свойственно радоваться.       Свойственно пытаться убежать от Бездны вокруг и внутри себя, но они не подозревают, что Бездна бродит где-то совсем рядом, столь же Отвратительная и Чёрная, как их наивные души.       Садовник людей любил ярмарки и празднества — ведь человеческая натура испокон веку так интересна ему, а где ещё наблюдать за людьми, как не во время площадных карнавалов и народных гуляний? Праздник Середины Года — кладезь для Принца Знаний.       Каждый год — а может быть каждый день? век? миллениум? — в один и тот же день Бездна обретала форму и бродила в толпе под маской смиренного пилигрима в чёрных одеждах — он держал путь в Облик, в Оформившееся, в Ограниченное, которого ему никогда не достичь.       Он высматривал отражение Бездны в глазах весёлых и беспечных. Он вселял страх перед ней в сердца тех, кто верил: «Судьба от смерти того спасает, кто сам бесстрашен».       В тот день — уже и не вспомнить, какой именно эры и тем более года — да и не всё ли равно? условность для Бездны — Садовник собирался на ярмарку с особым тщанием, ибо желал он полюбоваться на особый цветок.       Худощавый путник в тёмно-зелёном потёртом плаще хромал по украшенным улицам Вайтрана — очевидно лишний на этом празднике жизни, как говорится в одном расхожем изречении нордов — и привлекал к себе внимание своей медленной, неуклюжей походкой, тростью из узловатой ветки неизвестного в Скайриме дерева, удивительной чернотой своих волос, бледностью измождённого лица, пустым, отсутствующим взглядом слепых-но-видящих глаз — два белёсых пятна посреди лоскута морщинистой кожи. Он привлекал к себе внимание своей неуместностью — ведь Бездна рождена была неуместной. И слепо глазел он _ во все глаза _ на ярмарочные прилавки, на румяных торговок, на детей, резвившихся у домов, на радушных хозяек, готовиших угощения, на магов, творивших на площади чудеса — для всех он был слеп, но на деле видел он сквозь каждую стену, голову, душу, видел во всеобщем веселье отражение Бездны, черноту и бездонную пропасть за красивым фасадом.       Но из всех привлекал его самый праздничный и величественный — дом воинов — зал на холме — ибо пировала там среди верных Соратников дева, подобная по силе самому Исграмору, старому другу, верному врагу.       Йоррваскр, земное подобие Зала Доблести — вот его цель, его чаяние, его Интенция в этот праздничный день.       ...«и я не слышал, чтоб в зал сходилось когда-либо столько мужей достойных, — там достославные расселись по лавам, пир начиная»...       Соратники горды, и Садовнику это было известно — а Предвестница их отличилась, он слышал, в этом особо. А для Принца Знаний не было ничего приятней, чем испытывать гордецов, ибо гордость всегда идёт рука об руку с глупостью.       Мирак, Первый среди лучших, был горделив сверх меры и поплатился за это к великой скорби своего господина, который был готов от него отречься и предать Предателя.       Для осуществления этой, куда более серьёзной Интенции нужен был лишь подходящий Инструмент — и дева, равная Мираку по силе, отлично подходила для этой цели.       Они виделись раньше; бедный Септимий, если бы он только знал, что пригрел змею на груди, что доверил свои знания и тайны лишь с виду благородной воительнице — уж Бездне-то было известно, что благородства не существует, что благородство есть подлость, а подлость порой есть наивысшее благородство. Дева выполнила свою задачу прекрасно: благородная до омерзения, она оказала Септимию услугу и этим приблизила его неминуемую гибель.       И Садовник людей был доволен тем, как она послужила ему. А теперь должна была послужить ещё.       Бездна есть категорический императив. Бездна не приелмет слова «нет», ибо «нет» и «да» суть две стороны одной монеты. Нет добра без зла и зла без добра; одно без другого определить невозможно; живое воплощение подвига и добродетели, Предвестница Соратников, Страж рассвета, служительница Меридии, она отвратительно бела.       А Бездна — отвратительно черна.       Они были созданы друг для друга.       Так думал Паломник, глядя на высокую статную женщину с белыми как снег волосами, которая сидела во главе длинного узкого стола, уставленного яствами.       На первый взгляд она беспечно беседовала со своими братьями и сёстрами по оружию, но внимательный, напряжённый, вечно настороженный взгляд её тёмно-карих глаз очень быстро заприметил незнакомца, которого она никогда ранее не видела в Вайтране. Несмотря на его белёсые слепые глаза, ей казалось, будто путник на самом деле смотрел на неё в ответ и едва заметно улыбался — Бездне нравится, когда её примечают, ведь это свидетельство проницательности.       Хермеусу Море нужны проницательные слуги.       В праздники никто не прогонял бедняков и путешественников — это было не принято, ибо норды хоть и неприветливы, но чтут богов своих, которые завещают привечать каждого в Праздник Середины Года. А кому, как не Херморе, лучше всего было знать волю богов? Паломник понимал, что его не прогонят. Какой абсурд — Бездну прогнать невозможно, ибо часть её навсегда останется с тобой, стоит только раз осмелиться взглянуть вниз.       Ты уже осмелилась однажды, беловолосая дева.       ...«сновали чаши медовой браги среди героев, [...] среди соратников»...       — Чего надобно тебе здесь, путник? — у Предвестницы глубокий, чуть хриплый грудной голос. Она поднялась из-за стола и подошла к нему — присутствие незнакомца её беспокоило, и Бездну это так забавляло. Взгляд её заметно потяжелел, белые брови нахмурились неодобрительно — но Бездна привычна к тому, что смертные ей обыкновенно не рады, ведь они так не любят заглядывать внутрь себя, чтобы невзначай не разглядеть там какую-нибудь дрянь.       На бледном морщинистом лице Паломника заиграла лукавая улыбка.       — Совсем ничего, милостивая госпожа. Мне лишь показалось, что я раньше вас уже встречал, но, вероятно, ошибся: видите ли, я стар и слеп и ориентируюсь лишь на слух. Ваш голос мне показался знакомым.       Бездна всегда лжёт; Бездна всегда говорит правду; Паломник улыбался победно и торжествующе, когда чёрным зеркалом отразил мысли своей собеседницы, ибо это его голос был ей знаком — тот самый вкрадчивый, волнообразный, елейный голос, который нашептал ей однажды на ухо коварный поступок, о котором сожалела она до сих пор.       Она взглянула в его пустые глаза — и Бездна посмотрела на неё в ответ. И так стояли они — лицом к лицу — вглядываясь друг в друга — в самое себя — в зеркало — в Отвратительную Бездну, пока Мерида, дочь Манфрида, наконец не сказала:       — Присядь же, путник, и празднуй с нами. Послушай барда и выпей чарку. Здесь тебе рады.       И он согласился.       Совсем скоро, воинственная дева с белыми как снег волосами, тебе предстоит неожиданная встреча, думал Садовник, и как бы ты ни убегала от Бездны, она заставит тебя совершить путешествие на покрытые пеплом земли, низвергнуть в небытие Первого среди лучших и вверить мне свою душу.       ...«великолепен был пир-винопитие; и не предвидели, не знали витязи Судьбы злосмертной»...       Так закончил       сказитель песню.