Часть 5

— Андромеда? — Гермиона неуверенно позвала, постучав костяшками пальцев в дверь в покои ведьмы. Она сидела в своей комнате достаточно долго, чтобы прийти к выводу, что она совершенно не сможет вечно держать птицу на спинке кресла. Была середина ночи, но у неё было чувство, что Андромеда предпочла бы, чтобы её разбудили прежде, чем гигантская сова разнесёт дом на куски. — Андромеда? — она попробовала ещё раз, чуть громче. — Гермиона? — она услышала изнутри хриплый со сна голос. Мгновение спустя Андромеда открыла дверь, завернутая в шёлковую мантию тёмно-синего цвета, вырез которой был почти неприлично распахнут. Пытаясь и совершенно безуспешно не покраснеть, Гермиона вместо этого твердо перевела взгляд на лицо Андромеды, заметив, что из-за изголовья кровати её волосы растрепались, и ей пришлось самым неумелым образом убирать их с глаз. Это было в некотором роде восхитительно, но в сочетании с количеством обнажённой кожи внизу, это нарушало сердцебиение Гермионы. — Мне действительно жаль будить вас, мэм… — начала Гермиона, но, похоже, Андромеде не так уж хотелось спать, чтобы одарить её укоризненным взглядом за использование обращения вместо имени. — …Андромеда, но, эм-м… — Она действительно не была уверена, как это выразить. — Твоя сестра только что прислала мне большую птицу, и я не уверена, что с ней делать. — Что? — спросила Андромеда, внезапно звуча гораздо более бодро. — Б-Беллатрикс, — добавила Гермиона. — Я проснулась, а на мне просто… просто сидела огромная сова. И… у неё была записка от Беллатрикс. Андромеда отступила в сторону, быстро стягивая свою мантию и завязывая её, жестом приглашая Гермиону войти. — Беллатрикс связалась с тобой? — спросила она. — Садись, — добавила она по-деловому, бесцельно указывая через плечо, когда повернулась, чтобы зажечь лампу позади себя. Гермиона сидела в кресле у кровати, моргая от тусклого света, наполнявшего комнату. Покои Андромеды были устроены так же, как у Гермионы, хотя и с дополнительной дверью в дальней стене. Обстановка комнаты выглядела немного более современной, чем её собственная, с более чистыми линиями кровати и мебели, более светлым деревом, небольшим количеством металла и аксессуарами нежных персиковых и тёмно-оливковых оттенков, которые гармонировали со странными обоями в цветочный узор, обрамлявшими потолок. Это было не то, что Гермиона могла бы себе представить, но Андромеда всё равно прекрасно вписывалась в комнату. — Записка, — добавила Андромеда. — Ты сказала, что она отправила записку? Что в ней было? Гермиона нервно вытащила теперь уже слегка помятую записку из кармана своей мантии и передала её. Андромеда вырвала ту из её пальцев с поспешностью, которая, как осознала Гермиона, царившей во всех её движения. Она казалась гораздо более взвинченной, чем могла ожидать Гермиона, почти безумной. Пергамент был скомкан и отброшен со звуком разочарования. Гермиона машинально наклонилась, чтобы поднять его. — Пусто. Конечно. Черт бы побрал мою сестру и её назойливую… — Что? — спросила Гермиона, ещё раз разглаживая листок и просматривая написанные на нём слова. — Он не пустой… Там написано… Глаза Гермионы выпучились, и она судорожно схватилась за горло, когда её язык, казалось, распух у неё во рту, став твердым и сухим, как пыль, на несколько секунд, охваченных паникой. Ощущение быстро исчезло, оставив Гермиону кашлять и набирать полные лёгкие воздуха. Андромеда стояла позади неё, успокаивающе поглаживая молодую женщину по спине и бормоча слова утешения. Когда Гермиона почувствовала, что к ней возвращается спокойствие, она рискнула вопросительно взглянуть на ведьму позади неё. Андромеда положила руку Гермионе между лопаток, издав тяжёлый вздох, прежде чем заговорить. — Очевидно, моя дражайшая сестра не желает, чтобы я вмешивалась в то, что, по её мнению, является её делом. Она наложила на этот пергамент заклинание секретности. Не навреди, пытаясь рассказать мне, что там написано. Гермиона уставилась на бумагу, перечитывая то, что она считала относительно безобидными словами, которые там содержались. — На самом деле там сказано не особо много, — Гермиона говорила осторожно, опасаясь, насколько терпеливым к ней будет это заклинание. — Но все равно мне жаль. — О, не стоит. Как и во многих маленьких… особенностях, которые возникают при жизни под этими крышами, в безумии моей сестры нет твоей вины. — Андромеда начала расхаживать, явно взволнованная какой-то частью их беседы. Она ходила от окна к двери, к стулу и обратно, халат развевался у неё за спиной. Спустя некоторое время, в течение которого Гермиона нервно теребила бумагу, которую до сих пор держала в руках, другая ведьма наконец заговорила. — Птица. Она всё ещё в твоей комнате? — Да, — ответила Гермиона, радуясь слову, которое она могла произнести свободно. — Она… — Гермиона колебалась, но решила попробовать. — Она-действительно-могла-бы-это-сделать, — выпалила она на одном дыхании, затем быстро вздохнула с облегчением, когда не почувствовала никаких последствий. На вопросительный взгляд Андромеды она повторила: — Она сказала, что я могу взять её; сову. Она, ах, она знала, что я хотела отправить письмо. Глаза Андромеды расширились, затем сузились до обвиняющих щёлочек. — Когда ты была рядом с моей сестрой? — спросила она необычно пронзительным голосом. — Н-никогда! — Гермиона запнулась, внезапно испугавшись взгляда средней сестры. — Я едва упомянула об этом мимоходом леди Малфой и… Обвинение покинуло тон Андромеды так же быстро, как и появилось. — Ах. Это… да. Она медленно села на край кровати, лицом к Гермионе, где та примостилась на стуле. Она взяла руки младшей ведьмы в свои, и Гермиона почувствовала лёгкое дрожание Андромеды. Она умоляюще посмотрела в глаза Гермионы. — Почему ты просто не спросила меня? — В её голосе звучала почти обида. Гермиона посмотрела вниз. Она всё ещё чувствовала затаённый страх, задаваясь вопросом, почему этот инцидент вызвал такую реакцию у Андромеды. — Я… Я собиралась. Я просто… ты уже так много сделала для меня и… Нарцисса была там, так что я… Голос Андромеды смягчился, её пальцы, почти болезненно сжимающие пальцы Гермионы, наконец отпустили её. — Гермиона, Гермиона. Когда ты научишься? Я здесь ради тебя, ради чего угодно. — Я знаю! Знаю. Ты желала мне лишь добра. Я просто… — Гермиона сделала паузу, не уверенная, стоит ли продолжать. — Я знаю; я просто не понимаю этого… Я не могу этого понять. — Она позволила своему голосу затихнуть, прежде чем снова заговорить. — Я не могу понять тебя, — произнесла она почти шепотом. Андромеда наблюдала за ней, Гермиона чувствовала это, но она не поднимала глаз выше их соёдиненных рук. — Я не имею в виду это в плохом смысле, конечно, но ты… Ты не совсем из тех, кто, по моим ожиданиям, даёт приют в подобных случаях. — Ты не бездомная, Гермиона… — Тогда кто я? Почему я здесь? — Гермиона знала, что её голос был почти опасно повышен, чувство замешательства и отчуждения усилилось за последнюю неделю, несмотря на относительно тёплый приём, который она получила. Её тон граничил с чем-то вроде истерии, которую, как она считала, она способна сдержать. Она не смогла. Она посмотрела в глаза старшей ведьмы: — Если я не бездомная, если я не часть какого-то плана, кем ещё я могу быть? Я больше, чем повар, но меньше, чем прислуга; я делаю меньше, чем мы договаривались, и тем более, но… М-м-м! На её губах были губы. Тёплые, мягкие, неожиданные губы, обрывающие её слова так же эффективно, как намордник и многое другое… приятное. Руки обхватили её щеки. Тёплые, нежные, знакомые руки, удерживающие её там с едва заметным напором. Не то чтобы Гермиона отстранилась. О, нет. Её глаза закрылись, пульс угрожал выскочить из горла, и в её голове было место только для одной мысли. Андромеда целовала её. Поцелуй был целомудренным, но долгим, не оставляя сомнений в том, что он был во многом сознательным. Андромеда отстранилась, образовав пространство между их губами на мгновение, а в глазах воцарилась напряженная тишина. Старшая ведьма нервно улыбнулась, от чего у Гермионы что-то ёкнуло в животе. Теперь она сидела, поцелованная женщиной, которая была не только работодателем, но и её учителем, и она понимала, что это не нормально, понимала, что в воздухе должен быть миллион вопросов, но всё, о чём она могла думать, было Ох. Это было… прекрасно. Это был не первый раз, когда её целовали. В таверне через дорогу работал парень, который украл у неё не один мимолетный поцелуй губами. Он бы зашёл дальше, но Гермиона никогда ничего к нему не чувствовала, и не скрывала этого, когда он попытался ощупать её в кладовой. А до этого был мальчик три года назад… когда отец взял её в Хогсмид на день перед солнцестоянием, они столкнулись с толпой студентов Хогвартса на выходных… Веснушчатый рыжеволосый мальчик поймал её под омелой. Он казался более взволнованным, чем она, но зачарованная омела была зачарованной омелой, и ему удалось смущённо поцеловать её, прежде чем убежать за темноволосым мальчиком в круглых очках. В общем, нет, это был не первый раз, когда её целовали, но, Мерлин, это был первый раз, когда она что-то почувствовала. Её губы всё еще покалывало. — Полагаю, я не должна была этого делать, — выдохнула Андромеда, чуть не поцеловав Гермиону снова одним движением своих губ. — В конце концов, мы знаем друг друга едва ли неделю. Из всех вещей, которые могли обеспокоить Гермиону из-за поцелуя, это было наименьшей из них. Вопреки всему… — Хотя мне кажется, что я знаю тебя гораздо дольше, — пробормотала Андромеда, вторя мыслям Гермионы. — Существует своего рода… близость, которая проистекает из таких странных обстоятельств, как наши. Гермиона судорожно вздохнула. Андромеда до сих пор была слишком близко, взгляд её глаз был слишком многозначительным, слишком отвлекающим; Гермиона понятия не имела, какую роль она вообще должна была играть в этом разговоре. Наконец, старшая женщина отодвинулась, прислонившись к изголовью кровати… напоминая Гермионе, где именно они находятся. — Почему…? — начала Гермиона, но осознала, что было слишком много способов закончить этот конкретный вопрос. Андромеда выбрала один из них. — Почему я поцеловала тебя? — она вздохнула. — По многим причинам. В основном, конечно, потому, что я не могла перестать думать об этом всю неделю. Гермиона почувствовала прилив тепла от её слов, зародившийся где-то в груди и расползающийся во всех направлениях. — И когда ты была здесь, выглядела такой смущённой, такой неуверенной, я хотела, чтобы ты увидела, что я… Конечно, на самом деле я не собиралась этого делать, Гермиона. Меня вряд ли можно назвать гедонисткой… Я пригласила тебя в свой дом не потому что… ну… Возможно, нам стоит начать всё сначала. Гермиона хранила молчание на протяжении всего этого бессвязного монолога, не зная, что сказать, потому что она понятия не имела, о чём думает другая женщина. Чёрт возьми, она сама не была уверена, о чём думает. — Вряд ли я могу… поцеловать тебя, и, уверена, что не собираюсь этого делать, — она изогнула бровь. — На самом деле, я бы очень хотела повторить это снова, если ты позволишь. Позволь мне отвести тебя обратно в то маленькое кафе, Гермиона. Где мы обедали в тот первый день, — голос Андромеды, такой рассеянный, теперь наполнен растущим волнением. — Мы можем снова пообедать, только без разговоров о работе, о моих сестрах, о политических кошмарах; только мы… Гермиона, наконец, заговорила. — Ты… ты приглашаешь меня на свидание, Андромеда? От тона Гермионы губы Андромеды приподнялись. — Хм-м. Да, я полагаю, так и есть. Гермиона знала, о, она знала, что в этой идее было так много неправильного — что это был один из тех моментов, когда лучшим ответом было вежливо отказаться, а затем свалить, исчезнуть, убежать домой — но единственный ответ, который казался вообще возможным после того, как она прикоснулась к этим губам, был: — Хорошо. — Великолепно, — произнесла Андромеда c довольной ухмылкой. Гермионе захотелось поцеловать её. Вместо этого они вернулись к текущему вопросу; пресловутому обстоятельству, в данном случае, в виде совы. Андромеда обнаружила её сразу. Сова перелетела на подоконник и беспокойно расхаживала, явно собираясь поохотиться на какую-то маленькую, беззащитную полевую мышь. Гермиона, не испытывая особой симпатии к проворному маленькому чудовищу, подумала, что птичке будет полезно провести несколько минут взаперти. — Евразийский филин, — как ни в чем не бывало объявила Андромеда. — Одна из любимых пород Беллы; я полагаю, ты должна быть польщена. — Она подошла к сове и протянула руку. — Осторожно, — окликнула Гермиона. — Она кусается. Андромеда усмехнулась. — Меньшего я и не ожидала. Отказываясь потакать привычке совы грызть пальцы, Андромеда сжала указательный и большой пальцы вокруг клюва и легонько потрясла его из стороны в сторону. Когда она выпустила его, птица невинно зевнула, как будто ей никогда не приходило в голову кусаться. — Взрослея с Беллатрикс, ты быстро учишься брать верх над её созданиями… или теряешь несколько пальцев. — Она вернулась туда, где стояла Гермиона. — Она здорова… Если ты накормишь её и разрешишь летать, из неё получится отличный почтальон. — Ты имеешь в виду, что я могу оставить её? — перспектива одновременно привлекла и встревожила её. В конце концов, в то время как магловские дети росли, мечтая о пони, каждый ребенок-волшебник, затаив дыхание, ждал свою первую сову. Гермиона обычно копила кнуты в банке из-под маринадов у себя на подоконнике, пока родители не убедили её в том, что всего через несколько месяцев кормление птицы выйдет дороже, чем сама птица. Итак, да, ей понравилась бы сова, но эта? Она рассеянно провела большим пальцем по всё ещё жгучему следу от укуса. Эта… Он кусается, как ублюдок, которым он и является. Или, возможно — Гермиона не могла не задуматься — она кусается, как ведьма, которая вырастила её. Она действительно хочет птицу от Беллатрикс Лестрейндж? Андромеда, однако, кивнула. — Я не вижу никаких причин почему нет, хотя я бы смотрела за ней в оба. Моя сестра… — она умолкла. — Моя сестра любит играть в игры. Гермиона ощутила покалывание в укушенном месте снова: — Я заметила. Андромеда уловила её движение. — Он укусил тебя? Конечно, он это сделал. — Все в порядке, правда, просто царапина… Гермиона удивлялась, почему она вообще беспокоится. Но Андромеда уже находилась рядом с ней, выявляя маленькую v-образную рану опытным взглядом целителя. Гермиона не привыкла к такого рода заботе. Ни у одного из её родителей не было ни навыков исцеления, ни денег, чтобы платить за это. Не считая одного памятного перелома руки и ужасного случая драконьей оспы, Гермиона исцелялась с помощью бинтов и воды, а не магии. Тем не менее, это успокаивающее тепло, эти уверенные пальцы… Гермиону могут избаловать подобные вещи. Вместо того, чтобы прижаться поцелуем к зажившей ране, Андромеда продолжала держать её за руку и использовала её, чтобы притянуть Гермиону с целью другого украденного прикосновения губ; все так же нежно, но на этот раз Гермиона была менее окаменевшей. Она осторожно наклонилась и ахнула, когда почувствовала, как кто-то провел языком по её верхней губе. Она отстранилась, покраснев. — Меня укусили не там, — заметила она, улыбаясь. Андромеда откровенно рассмеялась, снова наклоняясь, приподнимая подбородок Гермионы и крепче захватывая её губы. Гермиона почувствовала этот поцелуй внизу живота, согревающий её изнутри, настаивающий на том, чтобы она сократила расстояние между ними. Как только её руки нашли пристанище в волосах старшей ведьмы, Андромеда игриво прикусила её нижнюю губу. — Теперь ты это сделала, — поддразнила Андромеда, вызвав тихое мяуканье Гермионы, о котором молодая женщина даже не подозревала, что способна. — Может мне расцеловать это лучше? — Теплота переросла в жар, и на этот раз отстранилась очень раскрасневшаяся Гермиона. — Мы не должны, — выдавила она, наконец пытаясь упорядочить свой вращающийся мир. — О? — невинно спросила Андромеда. Гермиона отстранилась и повернулась спиной к старшей ведьме, хотя это потребовало невероятного количества воли. — Это… отменяется. Я не могу… мы не должны… — О, но мы должны, — пробормотала Андромеда, подходя к Гермионе сзади и обнимая её за талию. — Я не буду торопить тебя, но я не слепая. Гермиона вздрогнула. Дыхание Андромеды коснулось раковины ее уха, отвлекающе играя вдоль шеи. — Я… Я даже не уверена, что это значит, — прошептала она. — Я работаю на тебя, Андромеда, — выдавила она. — Я… — Технически, ты работаешь на Цисси. Это её деньги поступают в твою зарплату. — Чт… — Но даже если бы ты работала на меня, я бы сказала то же самое: ни один человек не содержит в себе только одну грань, тем более отношения, — она отступила, оставляя небольшое расстояние между ними. Гермиона снова повернулась к ней лицом. — Нет никаких причин, по которым я не могла бы однажды утром дать тебе урок магии, а после пригласить куда-нибудь пообедать. Гермиона чувствовала, что её возражения ускользают, хотя она знала, что где-то всё ещё существует черта, которую ей не следует пересекать — где-то между приготовлением кому-то трехразового питания и поцелуями в три часа ночи. — Если ты действительно не хочешь меня, Гермиона… если ты действительно находишь это таким неправильным, мы можем вернуться к тому, как всё было раньше… Я не монстр. Я бы никогда не воспользовалась тобой, — она убрала выбившийся локон со лба младшей ведьмы. — Но я думаю, ты тоже этого хочешь. Гермиона, казалось, едва могла сделать ровный вдох, не говоря уже о том, чтобы придумать, как на это ответить, но Андромеда не дала ей шанса. — В любом случае, ты обещала мне обед. Дай мне лишь это, и я отпущу тебе столько времени, сколько тебе необходимо. — Она быстро свистнула, побуждая сову приземлиться на вытянутую руку. Гермиона вздрогнула при виде этих острых, смертоносных когтей на девственной коже. — Я оставлю птицу у себя до утра. Спи сколько сможешь, Гермиона. Сладких снов. С этими словами она ушла. Сон пришел нелегко. Гермиона снова свернулась калачиком под одеялом, но обнаружила, что оно дарило лишь пустое тепло после странной безопасности, которую она чувствовала в объятиях Андромеды. Андромеда. Гермионе нравилось думать, что она не наивна. Она знала, что в этом мире есть женщины, которым нравятся другие женщины, и среди волшебников не было табу на то, что это маггловская сторона. Она даже признала притяжение между ними, хотя твердо верила, что это было всего лишь принятие желаемого за действительное с её стороны. Вопрос был не в том, хотела ли она Андромеду. О, нет, поцелуй более чем доказал это. Вопрос заключался в других вещах. Гермионе хотелось бы верить, что у них могут быть три совершенно разных типа отношений; что на её работу и образование не повлияют несколько поцелуев или… что-то большее. Но она не могла позволить себе в это верить. Даже на занятиях в её словах чувствовалась собственническая нотка — это проявлялось в том, как Андромеда часто прикасалась к ней. Но… Я не возражала. Гермиона почувствовала, что непрошеная мысль всплыла на поверхность, но она не могла этого отрицать. Часть её просто расцвела в чувстве, что хочет, особенно теперь, когда она знала, что это зашло дальше. Эта часть Андромеды вызывала трепет, эта тёмная грань, которую она явно черпала из своих чистокровных слизеринских корней. Смягченная её неподдельной добротой… что ж… это была пьянящая смесь. Гермиона перевернулась, не в силах устроиться поудобнее. Она знала, как проявить благоразумие в этой ситуации. На самом деле, было немало способов быть благоразумной. Но, на этот раз, она просто хотела быть глупой. Гермиона громко рассмеялась в тёмной комнате, вспоминая первую ночь, когда она лежала в этой кровати. Она размышляла, что, пока Андромеда хочет её, она может позволить себе остаться, сохранить эту работу, но только если ей удастся сохранять осторожность. Я даю себе хороший совет. Она вздохнула, снова поворачиваясь. Стыдно, что я так ужасно им пользуюсь. С другой стороны, возможно, она всё ещё могла бы это вынести. Может быть, она могла позволить себе это или, по крайней мере, попробовать. Гермиона не была трусихой. Андромеда была загадкой, цветным пятном в мире, окрашенном в оттенки серого, и в своей невозможности постичь её, она была пугающей, вызывающей. Но Гермиона никогда не была из тех, кто отступает перед вызовом. Если бы она отбросила мучительную неуверенность в себе и абсолютную невозможность всего этого, она знала, что жаждала всего, что Андромеда предлагала ей до сих пор: от стабильной работы до трепета перед волшебством, а теперь и волшебством этих поцелуев. И все же, чем дольше Андромеды не было в комнате, тем больше Гермиона могла сосредоточиться на своих мыслях. Действительно ли губы Андромеды были такими соблазнительными, такими сладкими, такими возбуждающими? Она ушла слишком внезапно, чтобы Гермиона успела осмыслить это! Были ли все сводящие с ума эмоции, которые она испытала этой ночью — утром — не более чем остаточным адреналином от пробуждения в темноте из страха за свою жизнь? Гермиона была уверена, что сможет убедить себя в этом. Она должна была. Если она позволит этому, чем бы это ни было, зайти ещё дальше, она может потерять всё, что они построили; хрупкое доверие, чувство безопасности, растущую дружбу… разве этого не должно быть больше, чем достаточно? Больше, чем она могла позволить рискнуть потерей всего, продолжая какую-то дурацкую игру в интимность? В конце концов, разве она не была обязана себе хотя бы этим? Разве безопасность, которую она чувствовала всякий раз, когда Андромеда входила в комнату, не стоила хотя бы небольшой доли доверия? Поверить, что Андромеда может сдержать свое слово и позволить всему вернуться к нормальной жизни, или, достаточно близко, чтобы они могли притвориться, что Гермиона никогда не знала, насколько нежным может быть её поцелуй? ДА. Она думает, что я обязана ей обедом, но я гораздо больше обязана её доверию. Я не могу отказаться от этой жизни ради какого-то мимолетного момента её фантазии или моей собственной. Наконец, она отключилась, последними мыслями, задержавшимися в её голове, были: ты дура, Гермиона Грейнджер, и тогда, во имя Мерлина, что творит Андромеда?

***

Следующее утро ознаменовалось переменами в доме. Она проснулась от звуков из коридора, голос Нарциссы звучал повышенно с холодным, явным раздражением: — Мой плащ, Люциус? Где он? Пауза — голос Люциуса слишком тих, чтобы его можно было расслышать. — Ты думаешь, если я не смогу найти его, я не уйду? — Прозвучал едкий, пустой смех. — Я не собираюсь спорить. Меня не касается, что ты явно перестал заботиться о своем… Черт возьми, Люциус! Акцио плащ! Гермиона осторожно выглянула в коридор. Спор доносился из открытой двери в покои Малфоев. Теперь она могла слышать и Люциуса. — Он не хочет тебя видеть, Нарцисса. Ты не можешь просто оставить всё как есть? Нарцисса вышла из комнаты, одетая в тяжелый дорожный плащ, что побудило Гермиону быстро втянуть голову и прижаться к стене. — Нарцисса! — Гермиона слышала тяжелые шаги Люциуса, преследующего её. — Прекрати это безумие! Нарцисса остановилась сразу за дверью Гермионы. Она прошипела: — Безумие? Что ты знаешь о безумии, Люциус? В то время как её голос был мягким, но язвительным, голос Люциуса был неприятно громким и высоким. — Я окружен им с тех пор, как мы покинули наш дом, Нарцисса! — Наш дом? Наш дом? — Нарцисса рассмеялась фальшивым, холодным смехом, от которого по спине Гермионы пробежали мурашки. — Ты забываешься, Люциус. Сколько бы кошмаров ни таило в себе это место для меня, оно все равно гораздо больше похоже на дом, чем поместье Малфоев могло бы когда-либо быть. Это место, где моя семья всегда… — Я твоя семья! Я твой муж! — О, ты мой муж, Люциус. Я вряд ли смогу это забыть. — Голос Нарциссы был таким пустым, таким затравленным; Гермиона почти чувствовала боль, ярость, борющиеся под этим покровом непробиваемого льда. — Но ты предпочёл Темного Лорда нашему сыну, и ты никогда, никогда не будешь моей семьей. С этими словами она ушла, сопровождаемая едва слышным хлопком аппарации. Люциус выругался и побрёл обратно в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Гермиона осторожно выглянула из-за дверного косяка и обнаружила, что встречается взглядом с Андромедой в другом конце зала. Она со скрипом отстранилась, затем передумала и вышла в коридор. — Я… Я не могла не подслушать… Андромеда слегка улыбнулась, явно давая Гермионе понять, что её подслушивание не было проблемой. Она уже была одета; повседневная одежда в маггловском стиле, скорее всего, для в офиса. — Цисси только что сообщили, что её сын остается где-то в Лондоне до суда. — Слушание? — спросила Гермиона, растягивая время, стараясь не думать о том, как ей пришлось отклонить предложение Андромеды той ночью… как только представилась возможность. Андромеда кивнула. — Даже на этом этапе они всё ещё время от времени ловят Пожирателей Смерти. Нарциссе, Люциусу и Драко часто приходится давать показания. Это единственное, что может выманить Драко из Франции. В прошлый раз, когда он был здесь, Нарцисса потратила целую неделю, выслеживая его, просто чтобы обменяться несколькими краткими словами. Сомневаюсь, что на этот раз она согласится на меньшее. — О. Андромеда криво улыбнулась. — Да, «о» примерно выражает итог. — Он… Значит, её сын не хочет её видеть? Андромеда вздохнула. — Давай поговорим за завтраком. На кухне Андромеда поела сама, пока Гермиона готовила еду для Беллатрикс и Люциуса. Пока она готовила, Андромеда объясняла. — Видишь ли, у Драко было несколько тяжелых лет. Он всегда пытался проявить себя перед своим отцом, как это часто делают мальчишки. Когда Нарцисса пошла против Волдеморта… — Гермиона постаралась не вздрогнуть при упоминании имени, — в конце войны Драко воспринял это как предательство и, возможно, что еще хуже, как позор. Цисси пыталась защитить его, но для Драко… казалось, что она пыталась выставить его слабым. — Она предала Сами-знаете-Кого? — спросила Гермиона с легким благоговением. — И она выжила? Андромеда кивнула. — Не один раз, а дважды. Но это не моя история, чтобы её рассказывать. В конце концов, это сыграло небольшую роль в прекращении войны и большую роль в потере её сына. — Это… ужасно. — Она не оставляет попыток помириться, просто поговорить, но она не может последовать за ним во Францию. Точно так же, как Швеция, Финляндия и Бельгия, Франция запретили любые путешествия волшебникам, осужденным за деятельность Пожирателей Смерти. — Но… Я думала… — Она была осуждена, Гермиона. Её помиловали, да, но приговор до сих пор остаётся в силе. — Тогда как её сын может… — Драко так и не предстал перед судом. Было решено, что со всеми, кто всё ещё учится в Хогвартсе, следует обращаться как с несовершеннолетними волшебниками и не осуждать за преступления их родителей. Идиотское постановление, если хочешь знать мое мнение; но никто не выступил против, и наше дорогое Министерство хотело как-то сохранить лицо. В этом смысле дети полезны. Гермиона молчала, пытаясь разобраться в мире, где сын был так зол на свою мать за спасение своей задницы, что сбежал во Францию, что выглядело для Гермионы как самая большая истерика в истории подросткового пубертата. — Итак… значит, она отправилась, чтобы попытаться поговорить с ним, пока он здесь? — Да. О, я уверена, она найдет его, но сомневаюсь, что конечный результат будет лучше, чем в прошлый раз. Он не хочет говорить, и всё тут. Гермиона в тишине доела свой завтрак. В этом доме всё происходило так быстро. Если бы она не поспевала, её бы наверняка раздавили. — Ах, чёрт, — внезапно пробормотала Андромеда, чуть не уронив свою маленькую серебряную чайную ложечку в пустую чашку. — Что? — обеспокоенно спросила Гермиона. — Теперь, когда Цисси нет, я отвечаю за Люциуса, а это значит, что я не могу оставить его здесь без присмотра, и, если Нарцисса не вернется к четвергу, мне придется сопровождать его на суд. — О? — Гермиона подумала, что это прозвучало прискорбно, как и вся ситуация, в которой Андромеда оказалась загнанной в угол своей семьей, но почему это вызвало такую реакцию сейчас — было выше её понимания. — Прошу прощения? Андромеда вздохнула. — Боюсь, нам просто придется отложить наш маленький ланч, Гермиона. — О. — Непрошеная улыбка тронула уголки её рта при воспоминании о прошлой ночи. — Я почему-то сомневаюсь, что присутствие Люциуса за столом напротив создало бы очень… дружелюбную атмосферу, — добавила Андромеда, взяв Гермиону за руки с извиняющейся улыбкой. Улыбка Гермионы дрогнула. Она собрала все свои нервы и силу воли, которых было так мало, когда Андромеда сидела напротив неё — эта аристократическая красавица выглядела почти хрупкой при утреннем свете. — Андромеда, я… Прошлой ночью… Андромеда решительно сказала: — Не надо. Гермиона моргнула. Андромеда знала. Откуда она узнала? Гермиона планировала, что нечто подобное прошлой ночи действительно не должно повториться. Она действительно была такой предсказуемой? Очевидно, была. — Я уверена, что ты подготовила все причины, чтобы не продолжать это, но я также уверена, что ты будешь ходить кругами, и если ты заговоришь сейчас, ты обязательно пожалеешь о том, какой бы ответ ни дала. Мне нужно время, чтобы убедить тебя в своей искренности, Гермиона, но я бы хотела сделать это подальше отсюда, на данный момент. — Она сделала паузу, явно погруженная в свои мысли. — Возможно… возможно, нам следует пока оставить всё как было. Только до тех пор, пока Нарцисса не вернётся и я не получу обратно несколько минут моего скудного личного времени. Андромеда поднялась, убирая посуду, как будто это не она только что вырвала всевозможные метафорические коврики из-под ног Гермионы. — Оставить всё как было? — Гермиона недоверчиво задумалась. Она встала на слегка дрожащих ногах, чтобы присоединиться к Андромеде у раковины, передавая свою тарелку в цикл ополаскивания, наколдованный Андромедой. Взмахом палочки Гермиона взяла на себя работу по дому. Как бы часто Андромеда сама не убиралась, Гермиона всё ещё чувствовала себя странно, позволяя это. — Только на эти несколько дней. Я имела в виду то, что сказала, Гермиона. Я не позволю тому, что у нас уже есть, смешиваться с тем, что у нас… может быть скоро. Если я хочу удержаться от чего-то… к сожалению, — Андромеда, взявшая последний из стаканов, напугала Гермиону, быстро поцеловав её в затылок, как раз в верхней части позвоночника. — Тогда нужно, чтобы наше первое… свидание прошло очень, очень далеко от конкретных… искушений… которые этот дом вмещает. Гермиона вздрогнула, её тело решило преобразовать свое тепло в румянец на щеках и жар внизу живота. Андромеда положила пальцы на поясницу Гермионы жестом, который начинал казаться более естественным, чем их отсутствие, когда она отстранилась. Ни за что на свете Гермиона не могла найти ни одного из своих тщательно сконструированных опровержений в голове. Лучшее, что она смогла выдавить, было: — Я не уверена, что проживу неделю, если это твоя идея противостоять искушениям. Гермиона прикусила язык, немного пораженная собственной дерзостью. Андромеда озарила комнату ярким, раскатистым смехом. — О, очень хорошо. Возможно, меня убедят быть с тобой помягче до нашего небольшого обеда.

***

Вскоре Гермиона узнала, что у неё и Андромеды были очень разные представления о том, как «быть помягче». Хотя их уроки продолжались как обычно, так же продолжались и затяжные прикосновения, напряженные взгляды, бесстыдный, но тонкий флирт, который, теперь, когда Гермиона могла распознать, что это такое, держал её в постоянном состоянии смущения… и тоски. С каждым днём Гермиона замечала всё больше и больше о старшей ведьме, маленьких деталях, которые вряд ли имели значение, но которые неожиданно привлекли её. То, как она всегда описывала своей палочкой крошечный круг перед произнесением заклинания, или как дневной свет выделял красно-каштановые оттенки в её волосах, которые были скрыты светом факелов, или то, как её тёмные выразительные глаза время от времени меняли оттенок коричневого или черного. Утро было похоже на сон наяву, моменты похожей на мираж нормальности, чтобы скрыть напряжение, возникшее между двумя ведьмами, — напряжение, которое наверняка сведет Гермиону с ума, если Нарцисса скоро не вернётся.

***

После того, как Нарцисса уехала на неделю, в библиотеке стало одиноко. Хотя она по-прежнему отводила около часа на уборку каждый день, Гермиона обнаружила, что не может сидеть одна и читать, скучая по присутствию кого-то, с кем можно было бы поговорить. Андромеда всё ещё часто была занята во второй половине дня, и близилось следующее утро, чтобы свести её с ума. Если она слишком долго бродила по дому, она обязательно натыкалась на Люциуса, и она не чувствовала необходимости слышать его едкие комментарии или видеть его презрительную усмешку больше, чем это было необходимо. Вместо этого она начала проводить все больше и больше времени в садах и лужайках, исследуя пейзаж, который, казалось, возник из кошмара какого-нибудь садовника или из фантазии дикого существа. В необузданных просторах этих земель была красота: дикая, нетронутая красота, которую Гермиона едва ли видела, живя там, где были более распространены булыжники, чем трава. Были места, которые лес полностью восстановил — молодые деревья пускали корни, как узловатые колени сквозь давно высохшую траву, искусно вырезанные камни были перевернуты и утопали в лишайниках и папоротниках. Магия этих мест заключалась в тропинках, по которым ходила Гермиона; сверкающий жемчужный камень явно был заколдован, чтобы противостоять наступлению природы. Местами кустарники росли с обеих сторон, образуя естественную арку над головой, на выращивание которой садовник мог бы потратить годы. Путь вёл в другие места, которым немного не хватало романтики дикой природы. За домом был огород, где тощие помидоры боролись за место среди сплошного покрова полусгнившей капусты, а единственное растение — фасоль — безвольно свисала с наклоненного шеста. Дальше ряды фруктовых деревьев боролись за землю среди сотен своих собственных саженцев, которые проросли, когда ни одна птица не прилетела, чтобы разбросать семена из неубранных плодов. Гермиона снова удивилась отсутствию животных. Тут и там были мелкие насекомые: бабочка, собирающая нектар, паутина, все еще покрытая росой, но ничего крупнее; ни птиц на деревьях, ни жаб в гниющих листьях, ни белок, спешащих собрать орехи перед зимой, ни рыбы в пруду, задушенном лилиями. Это было жутко — нет, это было грустно. Что-то здесь произошло, что-то нанесло земле шрамы, которые природа не в состоянии залечить. Гермиона могла чувствовать это — затяжную тьму, наблюдающую за ней, как глаза на затылке. Оглянувшись на дом, Гермиона мельком заметила колышущуюся занавеску в окне третьего этажа. Она на мгновение задержала взгляд. Был ли это первый признак жизни с этого иллюзорно пустого этажа или просто дразнящий ветерок? Она повернулась обратно к деревьям. Библиотека была её проектом, но сейчас это казалось странным, как будто отсутствие леди Малфой превратило её пребывание там в своего рода нарушение границ. Хотя, сады… Она никогда особо не любила растения, не то чтобы, но она была здесь, и всякому другому, казалось, было наплевать, так что она может что-нибудь сделать, не так ли? Странная тьма, населявшая землю, была сильнее возле маленькой хижины, в которой жил садовник, поэтому Гермиона как можно быстрее забежала в пыльный сарай для инструментов и вышла из него, прихватив большую лопату, маленький совок, секаторы и несколько древних садовых перчаток. Во вторник и среду она начала возиться с огородом. Практикуя свою нескованную магию в процессе, она заколдовала лопату, чтобы та подняла массу кочанов капусты, пытаясь вдохнуть немного жизни в помидоры. Она наблюдала за маленьким бобовым растением, зная, что должна выбросить его, но чувствуя странную привязанность к единственному, жалкому выжившему. Она оставила все как есть, расчистив почву вокруг него, чтобы дать ему шанс на спасение. Она могла бы сделать почти всё это с помощью магии, но это почему-то казалось жульничеством, когда вся магия поместья была неспособна вместить столько природы, просто оттолкнуть её взмахом волшебной палочки. Кроме того, спешить было некуда — у неё не было реальной цели работать здесь; просто способ скоротать время. Андромеда заметила её возвращающейся в поместье в среду вечером и на мгновение выглядела ошеломлённой, как будто увидела привидение. Однако она быстро пришла в себя, и её очень позабавили её перепачканные грязью локти и сухие осенние листья, шуршащие в складках рукавов мантии, скомканные у предплечий. В тот же вечер она, наконец, отважилась войти в комнату, куда Андромеда поместила сову Беллатри… теперь сову Гермионы. Она отнеслась к этому настороженно, но подумала, что сейчас не время отправлять маме это письмо. Все шло хорошо — вплоть до того момента, когда она сунула палочку под мышку, чтобы завязать письмо. Со счастливым воркованием проклятая сова схватила палочку Гермионы своим клювом, похожим на смертельную ловушку, и довольно небрежно переломила деревяшку надвое. — Нет! О, плохая птица! — воскликнула Гермиона, выхватывая по две веточки с обеих сторон от совиной ухмылки. Тем не менее, она улетела самым профессиональным образом, письмо было в безопасности, поэтому Гермиона подумала, что, может быть, она снова впустит её. Со вздохом она аккуратно выровняла расщепленные концы палочки — вечно тщетный рефлекс, чтобы все выглядело правильно, хотя нынешний ремонт, скорее всего, был безнадёжен. Она рассказала об этом Андромеде за ужином, и Андромеда забрала у неё осколки. — Я зайду в магазин волшебных палочек после суда, — настаивала она. — Пока у меня есть палочка, которой ты пользуешься больше года или около того, достаточно будет выбрать новую — тебе не нужно будет присутствовать там. Гермиона отчасти сходила с ума от волнения; с момента своего приезда она ни разу не выходила дальше чем на милю за пределы поместья, она была бы не против провести утро в магазинах, но она почему-то сомневалась, что однодневная прогулка с Люциусом хоть как-то улучшит её настроение. Вместо этого она просто сказала: — Спасибо. Той ночью Гермиона снова лежала без сна, гадая, какой день наступит завтра: рассвет, который оставит её одной из двух человеческих душ в поместье. Тишина над её головой каждую ночь начинала пугать её. Было что-то неправильное в такой тишине, тишине в доме, где даже шепот отдавался эхом. Сама неестественная тишина рассказала Гермионе кое-что о третьей сестре, чего не было в маленькой заметке; казалось, Беллатрикс пыталась спрятаться за тишиной запотевшего стекла, тишиной настолько невозможной, что она мало что могла замаскировать. Точно так же, как тени движутся даже за самыми тусклыми стеклянными окнами, присутствие Беллатрикс ощущалось в комнатах над её головой. Гермиона не имела ни малейшего представления, что там происходит, но из-за всей этой скрытности она могла сказать, что это наверняка должно быть что-то большее.