Часть 6

Утро четверга ознаменовалось проливным дождем и пронизывающим холодом. Старый дом пропитался непогодой, стены вздулись и отсырели, половицы жгли пальцы ног Гермионы ледяным холодом. Направляясь приготовить что-нибудь вкусное и тёплое для себя и Беллатрикс, она заметила Андромеду и Люциуса, направляющихся к лестнице — рука ведьмы крепко держала его за локоть, ведя за собой. Он пытался стряхнуть её. — Я не ребенок, — прошипел он. — Тогда перестань вести себя как ребенок, — отрезала она, и они ушли. Дом был жутким, как и всё это. Её шаги отдавались эхом, затихая так медленно, что Гермиона не могла сказать, когда она перестала их слышать. Точно так же, как библиотека казалась такой странной без Нарциссы, так и дом казался… темнее… без Андромеды. Дождь мало чем помог, отупляюще барабаня по стеклу, окутывая комнаты ощущением изоляции. После завтрака она вяло бездействовала, чувствуя, как наваливается всеобъемлющая бессмысленность. Заметив, что её мысли приспосабливаются к настроению, созданному унылой погодой, она была приятно удивлена, услышав громкий стук в ближайшее окно. Там была птица, перья которой прилипли к костям из-за дождя, нетерпеливо тычущаяся в окно, чтобы привлечь её внимание. Она поспешила к ней, пытаясь найти защёлку и позволить пяти с лишним футам жалких перьев, возмущённо хлопая крыльями, проникнуть в коридор. Сова была слишком уставшей, чтобы проказничать, позволив Гермионе забрать пергамент, который она несла, прежде чем взлететь на балку над головой и свернуться калачиком, чтобы вздремнуть по-совиному. Свиток, который она сжимала, был пропитан водой, но в целом надпись была защищена от влаги. Её мать писала, что у неё все хорошо, она рада, что Гермиона благополучно устроилась на новой работе, и чрезвычайно благодарна за значительную сумму денег, которую она получила. Гермиона смутно задавалась вопросом, сколько именно Андромеда — или Нарцисса, или какая там ещё чертова ведьма — платила ей, но решила не спрашивать; если это покажется слишком большим — ей будет трудно принять это, но её мать казалась такой взволнованной, что… лучше оставить всё как есть. В процессе откладывания письма, клочок бумаги оторвался от обратной стороны, где он был приклеен к влажному пергаменту. Она почувствовала странный трепет, почти шок, пробежавший по её пальцам, когда она подняла его с пола. Эта бумага была слишком сухой, насколько это было возможно, поэтому Гермиона с некоторым трепетом развернула её вдоль единственной складки. Навести меня. Это всё, что было. Два слова. И всё же Гермиона точно знала, что под ними подразумевалось, кто именно их отправил и почему сейчас, именно сейчас. Беллатрикс. Она стояла там неопределённое время, сжимая клочок в слегка дрожащих пальцах. Она не была идиоткой. Она знала, что лучше не обращать внимания на такой приказ, особенно после всего, что сказала Андромеда, и всё же… Гермиона не могла отложить записку. Она не могла даже сосредоточиться на чём-то другом. Каждый раз, когда она делала несколько шагов в каком-либо одном направлении, она обнаруживала, что открывает её снова, перечитывая. Слова, казалось, запечатлелись в её сознании, дорожки нервов почернели от чернил, нанесённых этими детскими каракулями. Навести меня. Гермиона могла сказать, что было что-то не так. Это не должно было представляться ей таким неизбежным, но независимо от того, сколько раз она отправлялась на кухню, в библиотеку, в свои покои, ноги снова и снова приводили её к основанию той лестницы. Навести меня. Слова были подобны паучьему шёлку, незаметно тянувшему её к третьему этажу, так мягко, что она не замечала собственных оплошностей до того момента, как её обувь коснулась самой нижней ступеньки. Она могла бы повернуть назад, направиться по другому коридору, но это был бы всего лишь вопрос нескольких минут, прежде чем она обнаружила бы, что снова вглядывается вверх по лестнице в тёмные ниши лестничных площадок третьего этажа. Наконец, Гермиона решила, что с неё довольно. Беллатрикс хотела, чтобы она «навестила»? Она, черт возьми, навестила бы. Она придёт и потребует объяснения этих загадочных записок, заклинания секретности, странного, обязательного требования навестить её… Обязательно, поняла Гермиона с проблеском интуиции. Принуждение… Однако к тому времени было уже слишком поздно. Её ноги заблудились вместе с разумом, и она была уже на полпути вверх по лестнице. Она довольно долго стояла на последней ступеньке. Она чувствовала, что всё, что Беллатрикс сделала с этой запиской, давит на неё, но не желала делать последнее движение, не желала полностью посвятить себя этому явно губительному пути. Тем не менее, она не могла стоять здесь весь день, и она могла признать, что извращенное любопытство уже искушало её, поэтому она собрала все своё мужество, отбросила здравый смысл и позволила себе сделать этот последний шаг. В тот момент, когда её нога коснулась лестничной площадки, она почувствовала, что всепоглощающая потребность рассеялась, исчезла так же внезапно, как и появилась, и она знала, что стояла там полностью по собственной воле. Она почти ожидала, что из тени выскочит фигура, возможно, с резким «Бу!» или, опять же, возможно, со вспышкой зелёного света, которая ознаменует конец её жизни. Но она стояла. Она могла развернуться, спуститься по лестнице и притвориться, что этого маленького проступка никогда не было. И все же… вот она, уже совершившая половину преступления, и, к черту практичность, она не собиралась уходить, не пожав хотя бы часть этой награды. Всего лишь взгляд, подумала она, вглядываясь в темный коридор. Следующий шаг был её собственным — шаг, сделанный исключительно по её собственной воле. Она не могла легко отмахнуться от своего любопытства, и те запутанные мыслишки, которые были так сильно очарованы этой навязчивой персоной нон-грата, влекли её вперед, только вперед. Зал, в котором она стояла, был примечателен только тем, что идеально повторял те, что были внизу. Такие же семейные портреты в безвкусных рамках и потертые от времени гобелены были единственными цветными пятнами на голых каменных стенах, а большая полоса коврового покрытия покрывала только самый центр холодных половиц коридора. Её босые ноги легко ступали, когда она настороженно шла вперед, оглядываясь по сторонам на закрытые двери вдоль этого крыла. Здесь была пыль, но не такой, что скопилась за десятилетия в библиотеке. Достаточно, чтобы отметить, что домашние эльфы не трогали эти залы с тех пор, как прибыла Беллатрикс. На полпути к первому проходу она оказалась перед выбором. Здесь коридор разветвлялся, предлагая ей путь направо, который вел бы глубже в центр дома, или путь, по которому она уже шла, ведущий её к лестнице в дальнем конце, идеально повторяющей ту, с которой она пришла. Она чувствовала, что продолжение движения вперед положит конец этому маленькому приключению как можно скорее. Вместо этого она повернула. Этот коридор был другим. Портреты здесь были всего лишь пустыми рамами и холстом — обитатели бежали от какого-то проклятия, оставившего почерневшие полосы обугленного камня вдоль стен и расплавившего золотую филигрань, которая была их защитой. Пол был цел, но ковёр разорван в клочья. Окон тоже не было, поскольку этот коридор не граничил с внешними стенами. Гермиона громко сглотнула, рефлекторно потянувшись за палочкой, которой у неё больше не было. Как раз в тот момент, когда она собиралась повернуть назад, дверь слева от неё широко распахнулась от чьей-то невидимой руки, проливая свет камина туда, где она стояла со зловещим скрипом. Там была фигура, прислонившаяся к стене у открытого камина: тёмные, тяжелые кудри вырисовывались на фоне танцующего пламени. Она смотрела в огонь, по-видимому, не подозревая о присутствии Гермионы, хотя открытый дверной проём свидетельствовал об обратном. Гермиона затаила дыхание. Она наблюдала, как ведьма нарисовала линию пламени от костра кончиком изогнутой палочки, позволив огню на мгновение заплясать между призрачными пальцами, прежде чем отступить за металлическую решетку. Не отдавая себе просчёт, Гермиона подошла ближе. Едва она сделала шаг через порог, как её ноги вылетели из-под неё, и она обнаружила, что сильно врезалась в дальнюю стену, слишком близко к старшей сестре Блэк, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Тебя никогда не учили стучать? — сказала Беллатрикс, не отворачиваясь от пламени, мелодичным, насмешливо приятным голосом. — Что… — пролепетала Гермиона, неспособная пошевелить ничем, кроме лица, выплевывая волосы изо рта. — Отпусти меня! — выдавила она, голос слишком сильно дрожал, чем ей хотелось бы. В тот момент она почувствовала настоящую панику — не рассчитанный человеческий страх, а неконтролируемый, неотвратимый страх загнанного в угол животного, попавшего в ловушку и готового быть съеденным заживо. Беллатрикс рассмеялась хриплым, диким звуком. — О, маленькая грязнокровка напугана, да? — она повернулась и подошла ближе, оказавшись в поле зрения Гермионы. Она выглядела абсолютно ликующей, на её губах играла улыбка, столь же искренняя, сколь и безумная. — Маленькая грязнокровка думала, что она просто войдёт и скажет «привет», как мило, как она чертовски рада? — последние шипящие слова были подчеркнуты ощущением, как кончик волшебной палочки обводит контур губ Гермионы, прежде чем скользнуть вниз по её обнаженному горлу и остановиться на трепещущей точке пульса. — Что ж, я отдам должное моей дорогой сестре; она выбрала лакомый кусочек. Лицо Беллатрикс было всего в нескольких дюймах от лица Гермионы, они дышали одним воздухом. Гермиона была заморожена больше страхом, чем заклинанием, её губы дрожали слишком сильно, чтобы пытаться говорить. Она зажмурилась, когда палочка была поднята ещё раз, чтобы ткнуть её в щеку, заставив её почти задохнуться. — Но моя сестра совершает ошибку, и я просто не могу этого допустить, не так ли, моя прелестная маленькая грязнокровка? Гермиона почувствовала, как непонимающий всхлип сорвался с её губ. В конце концов, это было именно то, о чем предупреждала Андромеда. Её тянули вверх по этой лестнице словами, которые — хотя, следует признать, странные, насмешливые — казались не менее разумными, чем любые, которые она сама могла бы написать, и всё же она оказалась в логове сумасшедшей. — МОЖНО? — повторила Беллатрикс громче, запустив руку в волосы Гермионы и откидывая голову молодой женщины назад, борясь с противодействием своего собственного заклинания. Гермиона почувствовала, как звуки царапают её горло, но это были не слова, и она знала, что если она произнесет хоть одно, то потеряет их все в приступе страха. Не говоря уже о том, что она понятия не имела, о чем её спрашивала Беллатрикс. Подавив ту панику, на которую была способна, она выдохнула: — Чего ты хочешь от меня? — Её слова были пронзительными от страха, и она могла слышать приближающиеся слезы в своём голосе. Хватка Беллатрикс усилилась, она жёстко дернула её за корни волос, и первые слезы Гермионы были вызваны скорее болью, чем страхом. — О, мне ничего от тебя не нужно. Я хочу, чтобы ты ушла. Моя сестра может иметь дело со мной до конца моей жизни — мне все равно; я не унижусь до того, чтобы использовать тебя, грязнокровка. Гермиона захныкала. Палочка Беллатрисы покинула свое пристанище на затылке Гермионы, сопровождая приглушенное заклинание, слетевшее с губ темной ведьмы. Гермиона закрыла глаза, когда увидела, как веревки начинают обвиваться вокруг её ног, чувствуя, как они ползут по туловищу и связывают руки за спиной, выводя её из равновесия. Она упала на пол, почувствовав, как что-то щёлкнуло у неё в локте, и вскрикнула от боли как раз вовремя, чтобы веревка прорезала путь между её зубами, эффективно затыкая ей рот. Беллатрикс смеялась. — Ах, мне больше нравятся грязнокровки, когда они все красиво завернуты для меня, как маленький непристойный рождественский подарок, — она подчеркнула свои слова, склонившись над Гермионой, быстро и сильно шлепнув её по щеке. Однако рука старшей ведьмы последовала за ударом, задержавшись на обожженной коже в ужасной пародии на ласку. — Даже жаль, что мне придется тебя убить. Отступив наполовину вприпрыжку, она преувеличенно размашисто взмахнула палочкой, широко улыбаясь, когда веревки снова рывком подняли Гермиону в вертикальное положение. Почувствовав, как движение дернуло её за локоть, Гермиона издала приглушенный крик боли из-за веревки во рту. Безумно сверкая глазами, смеясь, Беллатрикс прокричала: — Посмотрим на танец кукол! Случайное движение палочки привело Гермиону к болезненной прогулке, прежде чем резко остановиться, оставив её покачиваться в центре комнаты. Она могла делать немногим больше, чем извиваться и вращать слезящимися глазами — магические оковы были слишком надежны. Она пыталась кричать, пыталась позвать, но рядом не было никого, кто мог бы её услышать. Беллатрикс наколдовала ещё одну веревку, и вид её усилил борьбу Гермионы. Теперь её грудь сотрясалась от силы испуганных рыданий. Это была петля. — Стыдно, дорогуша, что мне приходится быть такой средневековой, — насмехалась она, подходя ближе и проводя смертоносной спиралью по щеке Гермионы. — Но Министерство не доверило мне ни одно из моих любимых заклинаний. — Она надулась, как слишком взрослый ребенок, которому отказали в кусочке шоколада. — М-м-м-м! — Гермиона кричала через веревку, слезы текли по её щекам. Она звала Андромеду, Нарциссу, кого угодно, кого угодно, но веревка беспрепятственно соскользнула ей на голову. Бледные, тонкие пальцы провели дразнящую линию по коже её горла, взад и вперед, взад и вперед, прямо под веревкой. — Ничего личного, — пробормотала Беллатрикс неожиданно мягким голосом. Другой конец веревки взлетел к потолку, проскользнув сквозь кольцо, с которого уже свисала незажженная люстра. Тёмная ведьма с шокирующей нежностью плотнее затянула моток веревки вокруг её горла, одарив молодую женщину почти извиняющейся улыбкой. О, нет, пожалуйста, нет. Гермиона думала, отказываясь от своих бесполезных криков, разум беспомощно бегал кругами. Как только Беллатрикс взмахнула палочкой, натягивая веревку, дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену во вспышке золотого света. — Отпусти её, Белла. Нарцисса стояла в дверном проеме, её глаза сузились от гнева, палочка была направлена прямо на сестру. Беллатрикс лишь рассмеялась, взмахнув палочкой, заставив Гермиону подняться на цыпочки в отчаянных попытках найти опору для своих связанных ног на гладких досках пола. По мановению палочки Нарциссы веревка была перерезана, и Гермиона рухнула в кучу. Она вскрикнула, когда снова упала на поврежденный локоть. В комнате вспыхнул свет, когда две сестры обменялись быстрым залпом безмолвных заклинаний, но все закончилось прежде, чем она смогла повернуть голову достаточно, чтобы увидеть короткую дуэль. Когда ей удалось протиснуться в другую сторону, она обнаружила Беллатрикс прижатой к дальней стене — как раз там, где она сама была всего несколько мгновений назад. Палочка Нарциссы прижималась к углублению её горла. — О, перестань, Цисси. Почему ты должна портить мне веселье? — несмотря на шаткость её положения, глаза Беллатрикс сияли, грудь вздымалась, она сияла. Голос Нарциссы был презрительным и пронзительно холодным. — Потому что Андромеда не относится к твоим играм так доброжелательно, как я, Беллатрикс. Темноволосая ведьма надулась. — Цисси… — Ни слова больше, Белла. Она не принадлежит ни одному из нас. Гермиона полагала, что ей следовало бы возмутиться тому, как Нарцисса обратилась к ней, будто она была не более чем вещью, которой можно владеть, но в данный момент она могла чувствовать только мучительную благодарность за то, что жива. Нарцисса заставила сестру замолчать заклинанием и быстро повернулась к Гермионе, сбросив веревки, которые до сих пор связывали её. Она судорожно глотала воздух, руки взлетели к горлу, несмотря на боль, вызванную таким движением в локте. Она медленно села, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лицом, дрожа. Нарцисса опустилась на колени рядом с ней, успокаивающе положив руку на плечо. — Ты можешь идти? — прямо спросила она, и Гермиона была рада практичному вопросу, поскольку он вернул её в настоящий момент. Она медленно кивнула и встала, крепко прижимая поврежденную руку к животу. — Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе. Нарцисса склонила голову в принятии благодарности. Подойдя к двери прежде справедливой ведьмы, Гермиона обернулась и обнаружила, что её взгляд столкнулся с глазами темноволосой женщины у другой стены. Она не прекращала улыбаться, смех танцевал в её затуманенном взгляде, хотя она не могла издать ни звука. Её кудри упали на лицо, лицо, которое Гермиона впервые смогла рассмотреть, не испытывая немедленного страха за свою жизнь. В ней было что-то, напоминающее Андромеду; бледная кожа, темные круги от бессонных ночей, от которых образовались синяки под глазами. И всё же, если лицо Андромеды было смягчено добротой, то лицо Беллатрикс было ожесточенным, заостренным, потрепанным её собственными поступками и временем, проведённым в Азкабане. Высокие скулы — фирменный знак её семьи, здесь были острее, а высокий орлиный нос казался почти болезненно гордым. К ней вернулась часть её красоты со времен фотографий, которые Гермиона видела, когда впервые сбежала из Азкабана, но это была резкая, призрачная красота, и всё то неумолимое безумие сохранилось. Нарцисса разговаривала со своей сестрой: — Андромеда разберётся с тобой, — сказала она, отворачиваясь и выводя Гермиону из комнаты. Андромеда встретила их на полпути вверх по лестнице, явно спеша к ним. — О, слава богу, — воскликнула она, заключая Гермиону в объятия. Гермиона не смогла сдержать небольшого вскрика от боли, что побудило Андромеду отступить. Её глаза потемнели от ярости, которую Гермиона никогда раньше не видела у этой сестры. — Что она с тобой сделала? Тебе больно? Не в силах подобрать нужные слова, Гермиона просто кивнула. — Где? — резко спросила Андромеда. — Мой локоть, — выдавила она. Теперь, когда адреналин перестал бежать по её венам, она чувствовала боль гораздо острее. Она не думала, что сможет выпрямить его, если попытается. — Я… я думаю, что-то может быть сломано. Андромеда с шипением втянула воздух, её руки дрожали от гнева, когда она положила их по обе стороны от раны Гермионы. Нарцисса замолчала, когда Андромеда начала заклинание исцеления прямо посреди лестницы. Гермиона могла бы заплакать от облегчения, когда почувствовала, как это прекрасное, успокаивающее тепло разливается по ней, обволакивая её расшатанные нервы так же, как физическую боль. Её веки затрепетали, и она почувствовала, что откидывается назад, когда жар усилился, концентрируясь в её руке и оставляя ощущение полного обмякания в других местах. Андромеда что-то пробормотала Нарциссе, и Гермиона почувствовала, как младшая сестра обхватила её за талию, нежно поддерживая. Жар был сильнее, рос, распространялся, выискивая также все более мелкие повреждения, ожоги от веревки на ее запястьях, лодыжках, шее, покрасневшую кожу там, где Беллатрикс дала ей пощечину, кожу на пальцах ног, которая натерлась до крови о доски пола. Она почувствовала, как у неё подкосились колени и голова откинулась назад, но Нарцисса удержала её от падения. Её глаза закрылись. Постепенно жар угасал, превращаясь в тепло, как будто магия Андромеды оставляла её, нежно лаская саму кровь и кости. Придя в себя, она заметила, как сильно опирается на Нарциссу, и попыталась слишком быстро отстраниться; вместо этого она упала вперед в ждущие объятия Андромеды. Исцеление вызвало у нее почти головокружение, и она обнаружила, что улыбается старшей ведьме, поднимает руку к ее щеке и шепчет: «Привет». Хотя Андромеда всё ещё была явно расстроена, она выдавила бодрую улыбку в ответ, взяв Гермиону за руку и помогая ей встать. — Давай отведем тебя вниз, — ответила она, обнимая Гермиону за талию. — Потом мы сможем поговорить. Слова Андромеды пробили радостный пузырь, оставленный исцеляющим заклинанием, внезапно напомнив Гермионе о том, что именно она сделала сегодня. Она ослушалась единственной вещи, о которой просила её Андромеда, и даже не могла обвинить в этом Беллатрикс — по крайней мере, не полностью. Три женщины спускались по лестнице в тишине, каждая погруженная в свои мысли. В конце Нарцисса провела их в гостиную — одно из многих редко используемых мест, спрятанных за безликой дверью в непримечательном коридоре. Пока Гермиона и Нарцисса усаживались на противоположных концах длинного дивана, Андромеда начала расхаживать по комнате. Она начала что-то говорить два или три раза, но обрывала себя прежде, чем законченное слово смогло нарушить тишину. Каждое её движение говорило о возбуждении, затаённом гневе, и Гермиона почувствовала, что откидывается назад на подушки позади, боясь момента, когда часть этого гнева обратится на неё. Наконец, Андромеда повернулась к ней лицом. — Что на земле могло в тебя вселиться? — прошипела она, явно пытаясь не сорваться окончательно. Гермиона выпрямилась, решив объяснить хотя бы ту часть, которую могла. — Она прислала мне ещё одну записку, — сказала она, заставляя себя встретиться с огнём во взгляде старшей ведьмы. — С моей совой. Её совой. Я думаю, она написала это по буквам. Вот так, из Андромеды ушла вся борьба. — Она всё ещё у тебя? — спросила она, устраиваясь на диване между своей сестрой и Гермионой. Гермиона выудила из кармана своей мантии уже изрядно потрепанный лоскуток. Андромеда передала его Нарциссе, которая подержала его всего мгновение, прежде чем поджечь своей палочкой. — Принуждение. Сильное. Оно до сих пор было активно, — объяснила она. Андромеда застонала, закрыв лицо руками. — Будь она проклята. Будь проклята моя сестра и все её чертовы игры. Она знала, что я позволю тебе оставить эту птицу. Я так старалась держать тебя подальше от неё, а она все равно знала, как заманить тебя. Нарцисса добавила: — Это было просто принуждение, Андромеда. Это сработало бы только в том случае, если бы какая-то часть Гермионы изначально захотела подняться туда. На вопросительный взгляд Андромеды Гермиона неохотно кивнула: — Мне жаль, правда, жаль, но я… мне всегда было любопытно. Просто… зная, что она была там, наверху, никогда не видев её даже мельком… Я понятия не имела, что она это сделает… Я не могла представить, что она… Андромеда протянула руку и погладила тыльную сторону руки Гермионы. — Я не собираюсь тебя ругать, — сказала она. — У меня такое чувство, что ты более чем поняла, почему я хотела держать тебя подальше, после всего этого. Гермиона кивнула, чувствуя, как её охватывает огромное облегчение. Больше всего она боялась, что потеряет доверие Андромеды. Андромеда нежно сжала её руку в знак ободрения, и Гермиона лениво пожалела, что они не одни, что Андромеда не может притянуть её в свои объятия и заставить чувствовать себя в безопасности — так невероятно безопасно, как могла только она. Нарцисса поднялась с другого конца дивана и приняла ритм расхаживаний Андромеды. — Ты не можешь так легко её отпустить, Дромеда, — сказала она. — Я сомневаюсь, что она понимает, насколько ей сегодня повезло, насколько опасной может быть Беллатрикс. Если бы Министерство не связывало её таким образом, если бы она всё ещё могла творить Непростительные… Я никогда бы не смогла добраться сюда вовремя. — Как вы вообще догадались искать меня? — спросила Гермиона. Она не хотела показаться неблагодарной, но, насколько она знала, у Нарциссы не было причин находиться где-либо поблизости, по которым ей удалось это чудесное спасение. Нарцисса начала нервно теребить рукоять своей волшебной палочки странным, взволнованным движением. — Ты звала меня, — ответила она. Глаза Гермионы расширились. — Или, скорее, Андромеду, или меня, или любого другого, кто мог бы помочь, — добавила она. — Я… я становлюсь очень… настроенной на людей, с которыми провожу время. Это был первый раз, когда Гермиона услышала, как Нарцисса звучит не совсем идеально. Когда её голос затих, Андромеда закончила объяснение. — Нарцисса — опытный окклюмент и легилимент. Хотя она не часто практикует легилименцию, она всегда может услышать, когда кто-то, кто ей небезразличен, — Нарцисса одарила её леденящим взглядом, — когда кто-то, с кем она провела время, нуждается в её помощи. Я и понятия не имела, что ты заметишь это на таком расстоянии, Цисси. Андромеда, казалось, почти… подкалывала свою сестру, насмешливо изогнув одну бровь. Взгляд Нарциссы оставался твёрдо устремленным, и Гермиона задалась вопросом, было ли здесь что-то, о чём ей не следовало знать. — Трудно не слышать, когда разум кричит сегодня так громко, как у Гермионы, — прошипела она. Неуверенная в развитии происходящего в комнате, Гермиона попыталась разрядить странное напряжение: — Я очень благодарна, несмотря ни на что, — вставила она. — Я постараюсь не беспокоить вас своими, э-э, мыслями слишком часто. К ее удивлению, её слабая попытка вести себя непринужденно вызвала у Нарциссы едва заметный смешок. — Не волнуйся, девочка, — ответила она. — Если ты не почувствуешь такого же ужаса, как сегодня, я сомневаюсь, что услышу что-нибудь от тебя. Я знаю, что лучше не прислушиваться к обычным мыслям; это был бы идеальный способ возненавидеть всех вокруг и сойти с ума. Гермиона почувствовала облегчение. Хотя она знала, что всегда будет благодарна за то, что легилименция Нарциссы спасла ей жизнь, она не была уверена, как бы смогла жить, если бы у ведьмы была привычка ежедневно совать нос в чужие умы. Мысли Андромеды, казалось, были в данный момент где-то далеко, она смотрела вдаль. Её голос был тяжёлым. — Если бы ты не нашла её… Добралась бы я сюда вовремя? Что она сделала, Цисси? Когда ты послала мне Патронуса… Гермиона в беде… — она вздрогнула. — Я аппарировала сюда так быстро, как могла, но… — она снова замолчала. Нарцисса вздохнула с бесстрастным лицом: — Я думаю, вам двоим следует поговорить. С этими словами она стремительно вышла, оставив Гермиону и Андромеду одних в безымянной комнате. Две ведьмы долгое время сидели в тишине. Затем, к её собственному удивлению, Гермиона начала плакать. Она пыталась остановиться, пыталась сказать себе, что все кончено, с ней все в порядке, но, похоже, это не помогло. Теперь, когда Нарциссы не стало, она, казалось, не могла собрать достаточно сил, чтобы не дать своим эмоциям выплеснуться на поверхность. Андромеда протянула руку и заключила Гермиону в объятия, отчего та заплакала еще сильнее. — Ш-ш-ш-ш, — пробормотала она, поглаживая волосы Гермионы. — Она больше не причинит тебе боли. Я никогда не позволю ей снова причинить тебе боль. Гермиона дрожала, слезы бесшумно капали на воротник мантии Андромеды. Андромеда крепко прижала её к себе, одной рукой запустив Гермионе в волосы, как якорь, другой поглаживая вверх и вниз по спине, успокаивая её. — Я думала, что умру, — выдохнула она. Произнеся это вслух, она, наконец, позволила части ужаса рассеяться. Андромеда позволила ей отстраниться, но, когда Гермиона попыталась отодвинуться в сторону, она мягко опустила плечи младшей ведьмы, положив её голову себе на колени и возобновив нежную работу по запуску пальцев в волосы Гермионы. Гермиона обнаружила, что свернулась калачиком на спинке дивана и сбоку от Андромеды, и она, наконец, снова почувствовала себя в безопасности. — Не могла бы ты рассказать мне, что произошло? — спросила Андромеда. — Я не собираюсь давить на тебя, но, пожалуйста, мне нужно знать. Гермиона обнаружила, что слова даются ей легко. Она ничего не упустила, даже своего, по общему признанию, идиотского решения продолжать посещать покои Беллатрикс, даже после того, как принуждение закончилось. Андромеда даже не дрогнула от своих мягких, ровных поглаживаний по голове Гермионы, когда молодая женщина заговорила, пока Гермиона не пересказала часть того, что сказала ей Беллатрикс. — Она сказала, что ты совершаешь ошибку. — Андромеда замерла. — Она сказала, что не может этого допустить. Хотя реакция была краткой, Гермиона отложила это в памяти, продолжая рассказывать о том, что произошло. В конце концов, Андромеда дрожала больше, чем Гермиона, с явным гневом. — Как она посмела, — заговорила она грубым голосом с явной сдержанностью. — Когда я поднимусь туда, я… — Пожалуйста, — вмешалась Гермиона. — Пожалуйста, не делай ничего, о чем ты пожалеешь утром. Андромеда, казалось, даже не слушала, поэтому Гермиона вместо этого попыталась отвлечься. — Что она имела в виду, говоря о твоей «ошибке»? Вот оно — это замирание, это напряжение рефлекторных мышц, кричащих о чем-то, чего старшая ведьма явно предпочла бы не слышать. Через мгновение Андромеда, запинаясь, приступила к объяснению. — Белла всегда знала, что у меня есть определённые… склонности. Несмотря на странную двойственность наших отношений сейчас, она всегда была моей старшей сестрой. Мы… общались в Хогвартсе. Пока она соблазняла каждого чистокровного в общей палате Слизерина, я признавала, что никогда ничего не чувствовала к мальчикам, чистокровным или же нет. Она всегда была добра ко мне, когда дело касалось этого вопроса, даже поощряла. Но когда в ужасно банальный момент отец застукал меня целующейся с близкой подругой, то… Белла не смогла защитить меня. Хотя она пыталась. Она всегда хотела защитить меня… и я не могла видеть, насколько болезненны для неё эти попытки. Полагаю, остальное ты знаешь. Я сбежала, вышла замуж за мальчика, которого любила как друга, и родила от него ребенка, намеренно отдалившись от своей семьи, отдалившись единственным доступным мне способом от Беллатрикс, совершив немыслимое — выйдя замуж за магглорожденного. Глаза Гермионы были широко раскрыты; она впитывала все это печальное, преследующее прошлое, удивляясь миру, в котором выросли сёстры. — Теперь, когда я привела тебя сюда… Белла, должно быть, поняла, что я была… заинтересована в тебе. Меньше всего её волнует, кого я собираюсь добиваться — лишь бы я никогда больше не позорила фамилию семьи, — цинично закончила она. — Моя сестра не одобряет твой статус крови, — добавила она ровным голосом. — И, по-видимому, она скорее убьёт тебя, чем позволит мне это. Гермиона знала, что что-то было не так. В этом было что-то, не звучавшее правдой, что-то гораздо более глубокое, что-то большее. Она знала, что это было там, скрывалось в этой вздрагивающей реакции, не совсем объяснимой данной историей. Расчётливая манера, в которой Беллатрикс попыталась убить её, говорила о чем-то большем, чем простая ненависть к крови. Что-то из того, как Беллатрикс настаивала на том, что она даже не будет использовать её. Использовать для чего? Нет, Андромеда рассказала ей не всё. Андромеда, однако, казалось, находилась совершенно в другом месте. — Она почти отняла это у меня, — прошептала она, наклоняясь ближе. Андромеда нарушила сосредоточенность Гермионы поцелуем, заставив её выпрямиться и завладев её ртом на одном дыхании. Её губы были настойчивыми, повелевающими; требовали, чтобы Гермиона открылась ей и сдалась. Она сделала это добровольно. Если на её губах был вкус безопасности и желания, то на губах Андромеды был вкус страсти. Она была непримиримой собственницей, запуская пальцы в кудри Гермионы, говоря ей каждым нажатием губ, каждым касанием языка, каждым украденным вздохом, что Гермиона принадлежит ей, и никому, даже Беллатрикс, не суждено отнять это у неё. И, о, это было именно то, что Гермионе нужно было почувствовать: это лёгкое, насыщенное желание. Бессмысленное желание, которое старшая ведьма вытягивала из неё этими похожими на лисьи зубами, прикусывающими её нижнюю губу, этот успокаивающий язык, который растоплял смутные, наполовину сформированные вопросы или мысли о сопротивлении. Ни одна из женщин не слышала, как открылась дверь, но резкий звук прочищения горла заставил Гермиону отпрянуть назад, оглядеться и постараться взять себя в руки. Нарцисса стояла в дверном проеме с непроницаемым выражением лица. Расстояние между ними начало сокращаться, в горле Гермионы внезапно пересохло, руки затряслись. К удивлению Гермионы, Андромеда не выглядела ни в малейшей степени расстроенной. Она снова спокойно прислонилась к Гермионе, почти защищая её рукой на талии. — Позволь мне поговорить с девушкой, Андромеда, — холодно сказала Нарцисса. Гермиона подавила всхлип. В этот день и так было более чем достаточно невероятных ситуаций, и, вполне возможно, это было на одну больше, чем Гермиона была способна пережить. Андромеда окинула свою сестру оценивающим взглядом. — Не терроризируй ее, Цисси. Она и так достаточно натерпелась сегодня. Без дальнейших церемоний она встала и ушла, оставив сильно покрасневшую Гермиону беспомощно цепляться за диванную подушку, в то время как Нарцисса села на стул рядом с ней. — Я… это не… Вы не… — Гермиона запнулась, затем остановилась, поняв, что, по правде говоря, ей абсолютно нечего сказать в своё оправдание. Пытаясь не разрыдаться, она наконец сказала: — Я могу собрать вещи и уехать утром. — О, нет, я здесь не для того, чтобы увольнять тебя, девочка, — заверила её Нарцисса. — Нет, я знала с того момента, как моя сестра привела тебя сюда, что она собирается преследовать тебя, даже если сама не осознала это для себя. — Она усмехнулась. — В конце концов, это семейное. Несмотря на странный характер этого загадочного замечания, её следующих слов было достаточно, чтобы Гермиона почти выбросила это из головы. — Нет, моя сестра может делать всё, что захочет, даже с грязнокровкой. Она делала это и раньше, и я вряд ли прогоню её снова из-за чего-то столь относительно… тривиального. В живых не осталось ни одного чистокровного, который мог бы позволить себе быть… разборчивым. Однако, поскольку я привыкла к твоему присутствию — я даже признаю, что ты заслужила моё невольное уважение — я подумала, что должна предупредить тебя: моя сестра не так… чиста в намерениях, как тебе может показаться. Когда слова встали на место в голове, Гермиона хотела возразить, защитить Андромеду, но Нарцисса не закончила: — О, я действительно верю, что она желает тебе добра, но ты не должна забывать, что всеми нами, кто живет здесь, в некотором роде правит наша старшая сестра. — Я не… — Ах-ах-ах. Ты прекрасно понимаешь, на что способна Беллатрикс. Гермиона вздрогнула. Это было правдой. — Просто… имей в виду, в следующий раз, когда моя сестра предложит тебе какое-то место в своей жизни. Точно так же, как Беллатрикс заперта в этом доме, Андромеда тоже в ловушке. Беллатрикс владеет ею, дорогая, владеет её разумом, жизнью и душой. Слишком поглощенные личными мыслями, ни одна из женщин не обратила внимания на странный выбор обращения Нарциссой.

***

Чувствуя глубокую усталость после многочисленных столкновений этого дня и стараясь не задаваться вопросом, что за разговор происходил наверху между Беллатрисой и Андромедой, Гермиона рано легла спать, слишком долго нежась в обжигающей ванне, как будто тепло могло смыть призрачное прикосновение тяжелой веревки и притворно нежных пальцев, которые она до сих пор чувствовала на своей шее. Поцелуй Андромеды был гораздо более эффективным очищением, но слова Нарциссы оставили у неё горький привкус во рту и слишком много мыслей, чтобы позволить комфорту казаться таким простым или освобождающим, как это было всего несколько часов назад. Она попыталась сесть без сна и почитать, но поймала себя на том, что подпрыгивает от мерцающего света свечей, пока не забралась так глубоко под одеяло, что света уже не хватало, чтобы разглядеть текст. Сон пришел с поразительной легкостью. Как это часто бывает в снах, обстановка представляла собой своеобразный калейдоскоп типичных мест, в которых она, возможно, была, возможно, видела, но не могла надеяться точно определить среди своих воспоминаний о сне. Это было замкнутое пространство, скорее похожее на часть лондонского метро, но оно было явно освещено каким-то невидимым солнцем, а газон под ней порос весенне-зеленой травой. Она не могла чувствовать траву. На самом деле она не присутствовала здесь. Нет, она была просто наблюдателем, в то время как персонажами, вызванными её разумом, были три сестры, помещенные в пародию на бессмысленное действие. Там была Андромеда, стоявшая босиком в траве и со злостью смотревшая вниз на что-то, зажатое в её руке… веревка… нет, поводок. Следуя линии, которая вела от пальцев Андромеды, жесткий удушающий ошейник, обернутый вокруг шеи Беллатрикс, её бледные пальцы с острыми ногтями теребили края толстой ленты на её горле. Хотя ошейник явно впился в плоть на шее, она спокойно боролась с ошейником, и при этом Беллатрикс явно направляла их движение по траве, таща за собой сопротивляющуюся, но беспомощную Андромеду, перекрывая для этого себе доступ воздуха. И там была Нарцисса, сидевшая на траве через дорогу, смотревшая на своих сестер с выражением поистине душераздирающей печали, глазами, полными отчаяния, наполненными эмоциями, которые она никогда бы не показала в реальности. Она не сделала ни малейшего движения в сторону жестокой сцены между другими сестрами, и, при ближайшем рассмотрении, Гермиона увидела тяжёлые позолоченные кандалы, сковывающие тонкие запястья и прикованные к земле лодыжки. С кандалов странно капало на солнце, и Гермиона увидела, что они были вырезаны из мерцающего льда. С безразличием, встречающимся только в снах, Гермиона ещё мгновение наблюдала, как Андромеда спотыкается о требовательные движения Беллатрикс, как Беллатрикс проводит алую царапину сбоку от своей шеи, пытаясь просунуть ногти под жестокий обруч своего воротника, и как одинокая слеза бесцельно скатывается по щеке Нарциссы, чтобы присоединиться к маленьким лужицам тающего льда на траве вокруг неё. Она отвернулась. Сон уже рассеивался, когда она проснулась, оставив только затяжное чувство замешательства и осознание того, что три сестры снова укоренились в другой части её жизни.