Часть 9

      Если бы не солнце, пробивающееся сквозь её веки, Гермиона не была бы уверена, что вообще проснётся. Всё было таким тёплым, её тело налилось тяжестью сна, а ещё — чьи-то ноги мягко переплелись с её собственными… Чьи-то ноги?! Резко проснувшись, она тут же наткнулась взглядом на улыбку Андромеды. Та уже была вполне бодра, опираясь на локоть и с самой милой, самой безмятежной улыбкой, какую Гермиона когда-либо видела на её лице, смотрела на неё сверху вниз. Волосы Андромеды падали на одну сторону лица, разливаясь по подушке на другой, смешиваясь с утренним светом, который изодранные шторы почти не задерживали. — Привет, — промурлыкала она, наклоняясь и заправляя прядь за ухо Гермионы. Гермиона покраснела от такого нежного жеста, чувствуя себя одновременно растерянной и удивительно довольной. — Доброе утро, — пробормотала она в ответ, её голос был хриплым от сна. Она вдруг почувствовала себя неловко. Её волосы наверняка выглядели ужасно — всегда неукротимо пушистые после магической очистки, да и помятая ночнушка, в которой она, конечно, не собиралась спать, не добавляла уверенности. Она начала осторожно высвобождать свои ноги из объятий Андромеды, только теперь заметив, что та спала в коротком шёлковом халате, каким-то чудом пережившем гнев Беллатрисы в ванной. Гермиона дёрнула платье, пытаясь разгладить складки и избавиться от этого поразительного ощущения, когда её голые ноги выскальзывали из тёплого кокона. — Прости, — начала она, отталкивая одеяло, которое каким-то образом обвило лишь её лодыжки, оставив всё остальное тело почти открытым. — Я… эм… не хотела похищать твою кровать. Она попыталась приподняться. К её удивлению, Андромеда даже не попыталась встать. Напротив, она рассмеялась, наблюдая за её смущёнными попытками, и без лишних церемоний потянула Гермиону обратно к себе, быстро чмокнув её в губы. — Ты когда-нибудь перестанешь извиняться? — мягко спросила она, её лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Гермионы. Прежняя тяжесть вчерашнего вечера словно испарилась, уступив место игривой Андромеде и сбитой с толку Гермионе. — Прости, я… — начала Гермиона, но тут же прикусила язык, осознав, что делает. Она с трудом удержалась от того, чтобы не извиниться за извинение за извинение. — Ой. Андромеда рассмеялась, повернув Гермиону так, чтобы они лежали лицом друг к другу. — Ты чудо, — прошептала она, мягко целуя кончик её носа. Гермиона не могла не думать, что не отказалась бы просыпаться так каждое утро. Андромеда вздохнула, мягко притягивая голову Гермионы к себе, к сгибу шеи. — Полагаю, ты права: нам действительно пора вставать. Нарцисса немного помешана на контроле. Уверена, эта ситуация заставит её лезть на стенку, но… мне сейчас совсем не хочется думать об этом. Гермиона полностью согласилась. Это была роскошь, которая ей не часто выпадала, — видеть проблему, маячащую на горизонте, и просто закрыть глаза. Каждый раз, когда она принимала решение что-то отложить, она лишала чего-то необходимого не только себя, но и своих маму и папу. Однако теперь Андромеда могла принять решение за неё, могла согреть их, сделать томными и спрятанными в этом маленьком уголке мира. Свернувшись вот так, Гермиона чувствовала себя маленькой, но рядом с Андромедой она не могла представить, что что-то посмеет вмешаться. Затем воспоминания о каждом другом интимном моменте, который она разделила с этой сестрой Блэк, прорвались сквозь счастливый, полусонный кокон, в котором она наслаждалась, напоминая ей, как часто их взаимодействия заканчивались плохо. Быть вызванной Патронусом, чтобы обнаружить их дом наполовину разрушенным, было более чем достаточным доказательством того, насколько иллюзорным было это чувство безопасности. Андромеда, казалось, почувствовала перемену в настроении Гермионы, повернула руку и стала нежно пропускать пальцы через её растрёпанные после сна волосы. — С тобой всегда что-то происходит, да? — сказала она с легкой насмешкой, но под словами слышалась нотка печали. — В твоей голове снова что-то происходит, что не даёт тебе насладиться спокойным моментом. Гермиона попыталась расслабиться, заставить свой разум поспать ещё немного, но её мысли застряли на вчерашнем… на конце их свидания. — Можно… можно кое-что спросить? — Полагаю, будет банально ответить: «Ты уже это сделала», так что да, конечно. Гермиона слабо улыбнулась. — Ястреб — Патронус твоей сестры? Андромеда выжидала, пока Гермиона продолжит, но когда пауза грозила затянуться до бесконечности, она подсказала: — Да? Гермиона приподняла голову, глядя в глаза Андромеды, размышляя: — Я думала… не могу вспомнить, где это слышала… но я думала, что Пожиратели смерти не могут вызывать Патронуса. — Моя сестра никогда не была Пожирателем смерти, — прошипела Энди, ошеломляя Гермиону резкостью своего отрицания. — Прости, я не знала, — поспешила успокоить её Гермиона. — Я полагала… из-за Люциуса… Андромеда вздохнула и покачала головой, снова притягивая Гермиону вниз. — К счастью, нет. Чтобы стать настоящим Пожирателем смерти, нужно было получить Метку, и даже тогда были те, кто нарушал это правило. Несколько Пожирателей смерти всё ещё сохраняли в душе достаточно счастья, чтобы вызвать Патронуса… или, по крайней мере, один, которого я знала. Поздний директор Хогвартса. Гермиона моргнула, пытаясь связать услышанное с тем, что она читала в газетах и слышала в Министерстве в те времена. Как-то правление Волдеморта казалось невероятно далёким, словно дурным сном. — Директор Снейп? — спросила она. — Я почти ничего о нём не слышала, кроме как в конце, в колонке, где обсуждали, на чьей стороне он действительно был в разные моменты истории. Андромеда пожала плечами. — Гарри говорит, что он всегда был на нашей стороне, и для меня на этом всё. Честно говоря, если бы я не жила под одной крышей с постоянным напоминанием о тех странных годах, я бы предпочла просто… перестать зацикливаться на этом. Прошлое есть прошлое, и всё такое. Наступила тишина: каждая ведьма погрузилась в свои мысли о том, насколько невероятным было бы выбросить годы несчастья в обмен на простую, мирную жизнь. Стук в дверь разрушил фантазию. Люциус крикнул: — Если вы собираетесь валяться весь день, мне нужен кто-то, чтобы спуститься и сказать этим чёртовым подрядчикам, что я могу подписать их работу на этом этапе. Андромеда вздохнула, неохотно отстраняясь от центра кровати и садясь. — Ты ничего не можешь подписать, Люциус. Ты не владеешь этой собственностью. С другой стороны двери послышался презрительное фырканье, и Гермиона была рада, что он не решил просто ворваться. — Я прекрасно осведомлён. Это было всего лишь предложение… помощи. — Помощь, как же, — пробормотала Андромеда достаточно громко, чтобы услышала только Гермиона. — Сейчас спущусь, — добавила она громче. Обе выбрались из кровати, пока шаги Люциуса и его невнятное ворчание затихали в коридоре. — Мне пойти с тобой? — спросила Гермиона, пока Андромеда схватила палочку и быстро трансфигурировала свой халат в облачение, более подходящее для публики. — Мм? — пробормотала Андромеда, надевая туфли, которые носила вчера. — О, нет, это займёт всего минут пятнадцать. — Она бросила взгляд на Гермиону, усмехнувшись, когда её глаза остановились на состоянии волос младшей ведьмы. — Что-то мне подсказывает, что тебе больше понравится душ, чем дискуссия о плюсах и минусах реконструкции и ремонта. Чувствуя, как её пальцы застревают в волосах при каждой попытке их пригладить, Гермиона закусила губу и кивнула. Андромеда улыбнулась ей, подошла ближе и запечатлела на её губах быстрый, но основательный поцелуй. — Не скучай по мне слишком сильно, — сказала она с улыбкой и вышла. Гермиона всё больше убеждалась, что Андромеда действительно замечательно целовалась. Конечно, её прошлый опыт был весьма ограничен, но она была уверена, что уже может утверждать это однозначно.

***

Даже после долгого, роскошного душа и тщательной трансфигурации своего многострадального платья, Андромеда так и не вернулась, и Гермиона решила, что ей стоит прогуляться. В конце концов, Андромеда не просила её оставаться на месте, а теперь, когда у неё была совершенно новая палочка, исследовать те места, которые она раньше не видела, казалось куда менее пугающим, чем во время её первого несчастного визита. Бродя по коридорам, которые так сильно напоминали те, что теперь сгорели ниже, Гермиона не обнаружила ничего особенно интересного. В отличие от нижних этажей, многие двери здесь были заперты, а некоторые коридоры превращены в тупики грудами сломанной мебели. Она нашла один совершенно не исследованный коридор, но, услышав, как Нарцисса кричит на Люциуса, который отвечал ей с не меньшим негодованием, поспешно свернула за угол, всё ещё не желая вмешиваться в очередной шторм, который, казалось, постоянно бушевал между ними. Она остановилась, осознав, где оказалась. Этот коридор был ей знаком; тёмный, несмотря на свет факелов, без окон, с обрывками когда-то вычурного ковра и стенами, увешанными пустыми портретами. Это было сердце владений Беллатрисы. Хотя она колебалась, осознание того, что сейчас вряд ли могло произойти что-то хуже, чем в прошлый раз, сделало её смелее, и она пошла по коридору уверенными — хотя и очень тихими — шагами. Та самая дверь уже была открыта, не менее странная, чем в её прошлый визит, но, возможно, чуть менее зловещая. Она прошла мимо на цыпочках, почти задержав дыхание, но комната казалась пустой, когда она заглянула внутрь; камин был не разожжён. Гермиона ускорила шаг, пройдя мимо покоев Беллатрисы, продолжая идти к концу коридора и повернув за угол, где обнаружила небольшую нишу с высоким, узким окном. Она отдёрнула слегка затхлую занавеску, скрывающую дневной свет. Глядя вниз на территорию, она заметила свою жалкую попытку восстановить огород, задумавшись, не на эту ли занавеску она смотрела неделю назад. Вспомнив тот момент, она почувствовала холодок, пробежавший по спине, и снова отпустила занавеску, возвращаясь к коридору, откуда доносился голос Нарциссы. Проходя мимо покоев Беллатрисы снова, Гермиона ощутила эхо прошлого визита. Не магия, не принуждение, просто призрачное дежавю, оставшееся ощущение, которое боролось со страхом, всё ещё сидящим в ней. Она смогла пройти мимо, но остановилась сразу за дверью. Оно пустое, будто дразнил её маленький дьявол на плече. Ты прошла дважды и не услышала ни шороха. Медленно она повернулась, сделала шаг ближе и заглянула за дверной косяк. Когда ничего не произошло, она почувствовала прилив уверенности, это головокружительное, пьянящее ощущение того, что ей удалось сделать что-то, чего не следовало. Медленно, тихо, она вошла в комнату. Теперь она могла видеть немного лучше, находясь внутри, так как факелы в коридоре затрудняли разглядеть неосвещённое помещение. Гермиона осмотрела комнату более внимательно… теперь, когда её жизнь не была под угрозой. Камин занимал одну из стен, пол вокруг него был покрыт пылью и обугленными пятнами от давно потухших огней. В углу напротив двери стояла тёмная кровать с балдахином, но занавеси были откинуты и завязаны на каждом столбике, и она явно была пуста. Более того, простыни были аккуратно заправлены, одеяло сложено у изножья, подушки симметрично уложены и не тронуты ни головой, ни локтем; казалось, что здесь никто не спал. Как раз в тот момент, когда она собиралась повернуться к следующей стене, Гермиона мельком увидела что-то прямо у себя за спиной, спрятанное в том единственном уголке комнаты, который она не могла видеть из холла. Как только она собиралась повернуться к следующей стене, Гермиона заметила что-то позади себя, в той единственной части комнаты, которую она не могла видеть из коридора. Когда она поняла, что видит, она не смогла сдержать вздоха, быстро прикрыв рот и укусив собственную руку, чтобы не выдать себя. Там, небрежно устроившись в тонко обитое кресло, всё ещё спала Беллатриса. Сердце бешено колотилось, Гермиона замерла, но, когда стало ясно, что её звук не разбудил спящую ведьму, она медленно опустила руки, заставляя себя дышать ровнее. Это не может быть удобно, подумала Гермиона, пытаясь осмыслить болезненно скрюченную позу: одна нога была заправлена в складки одеяла, наброшенного на неё, другая выглядывала, покоившись на полу. Её позвоночник казался невероятно прямым, слишком жёстким для хоть какого-то подобия удобного отдыха, но голова была наклонена вбок к мягкой спинке кресла, глаза закрыты, лицо расслаблено настолько, насколько Гермиона могла себе представить. Если бы не болезненная морщина на лбу, Беллатриса могла бы казаться почти умиротворённой в этот момент, но даже в тусклом свете факелов из коридора Гермиона могла различить теневые контуры зрачков, дёргающихся под веками, её правая рука сжимала кривую палочку в смертельной хватке на подлокотнике кресла. Беллатриса выглядела преследуемой. Осознав, как долго она стояла неподвижно, Гермиона начала осторожно пятиться к двери, медленно вытаскивая палочку из рукава. Ещё пара шагов до спасения, но один из половиц предательски издал долгий, низкий скрииииип. В мгновение ока Беллатрикс проснулась, её глаза были дикими, лишёнными человеческого выражения. Палочка поднялась и направилась прямо на Гермиону ещё до того, как голова повернулась, чтобы увидеть, кто посмел потревожить её сон. — Круцио! Гермиона не могла двигаться, не могла бежать, не могла дышать, парализованная ожиданием боли, которая неизбежно должна была последовать за этим словом. Но когда воздух прорезал крик — это была не она, кто его издал. Беллатрикс осела на пол, одеяло скатилось к её коленям. Она тяжело дышала, стиснув зубы, её палочка лежала забытой рядом, а сама она царапала собственное предплечье. — Нет, нет, нет! — прохрипела она, почти шипя слова сквозь зубы. Чёрная ткань её мантии задралась до локтя, открывая взору Гермионы чёрные и красные линии между пальцев Беллатрикс. Гермиона смотрела, не понимая, на изувеченное предплечье. Кровь стекала с единственного свежего красного пореза среди множества чёрных, нанесённых один поверх другого вдоль её руки, словно татуировки или выжженные метки. Даже пока она смотрела, свежий порез начал чернеть, словно кровь внутри воспламенилась и обратилась в уголь. Животный, почти первобытный, больной вид Беллатрикс наконец освободил Гермиону от оцепенения. Что-то происходило, что-то ужасное, и она не могла просто стоять и смотреть, как та истекает кровью. Уже находясь слишком близко для своего же комфорта, Гермиона медленно опустилась на колени рядом с фигурой на полу. — Я могу помочь? — прошептала она. — Нет! — прошипела Беллатрикс снова, пронзив Гермиону взглядом чистой ярости. Та вздрогнула. — Ч-что произошло? Наконец, порез зажил, если чёрная линия могла быть названа «зажившей». Беллатрикс, казалось, собралась с силами, напряжение в её теле всё ещё выдавало невыразимую боль, но она вернула себе часть своей силы. Она отпустила чёрное запястье, протянув его Гермионе, позволяя ей разглядеть изувеченную плоть в нескольких дюймах от лица. — Это? Хочешь знать, что это? Это ты сделала, грязнокровка. Гермиона отшатнулась, а Беллатрикс отдёрнула руку, её смех разрезал воздух. — Ты, они, все, кто называл себя хорошими. — Я не понимаю, — тихо сказала Гермиона, её часть хотела бежать, но другая — жаждала понять. Беллатрикс снова засмеялась, и в этом смехе было больше боли, чем Гермиона когда-либо слышала. — Это мои цепи, девчонка, — прорычала она. — Эта рука, — она протянула то же запястье, — для пыток. Эта, — она сменила руки, задрав рукав другой руки, обнажив такие же чёрные шрамы, — для контроля. А если бы ты видела мою спину, то узнала бы, сколько я убила. Гермиона застыла, пытаясь сложить услышанное и увиденное в единую картину, но не находя логического объяснения. — Они забрали эту магию у меня… — продолжала Беллатрикс, глядя на свои руки, будто потеряв связь с реальностью. — Они смеялись, когда придумывали это, ублюдки из Министерства. «Мы заклеймим её преступлениями», — говорили они. «Одна метка за каждое Непростительное проклятие». Но этого им было мало… нет… они не насытились. «Посмотрим, сколько раз она сломается», — говорили они. «Посмотрим, как она попытается не использовать Непростительные. А если ошибётся? Мы сделаем так, чтобы она никогда не забыла». Гермионе стало плохо. — Это… Министерство сделало это с тобой? Это… это бесчеловечно, это… Когда Гермиона заговорила, Беллатрикс замолчала, медленно подняв голову, словно вспомнив, что она не одна. — Это справедливость, — выплюнула она, но в её голосе уже не было яда, и, хотя казалось, что боль ушла, её глаза оставались пустыми. На мгновение Гермиона совсем забылась. Глядя на эту жестокую картину, она инстинктивно взяла одну из рук Беллатрикс в свои — это за Империус, осознала она с удивлением, — и нежно провела большим пальцем по едва заметным линиям, тем, что пересекали пульс. — Всё это за заклинания, которые нельзя вернуть, и за те, которые ты даже не можешь больше наложить? — прошептала она себе под нос. Вдруг она осознала, что делает, и застыла, медленно подняв взгляд, всё ещё держа запястье Беллатрикс в своих руках. Та смотрела на неё с выражением абсолютного шока. Беллатрикс выглядела ошеломлённой, сбитой с толку и… потерянной. В момент прозрения Гермиона поняла, что, возможно, это был первый раз за десятилетия, когда кто-то, кроме её сестёр, прикасался к ней не для того, чтобы причинить боль. Это как приручать дикое животное, подумала Гермиона, напоминая себе: никаких резких движений. Медленно она отпустила запястье и отступила. Беллатрикс оставалась неподвижной, всё ещё глядя на неё с тем же настороженным изумлением, словно ожидая предательства, удара, заклинания или новых пятидесяти лет в Азкабане. Вместо этого Гермиона сказала: — Мне жаль. С сердцем, бешено колотящимся в груди, Гермиона поднялась, двигаясь всё так же медленно, боясь спровоцировать вспышку энергии, которая наверняка последует за неподвижностью Беллатрикс. Но она вышла из комнаты беспрепятственно — ни проклятия, ни крика «грязнокровка», ни шагов, преследующих её по коридору.

***

Она хотела расспросить Андромеду об этом, но среди всех хлопот по восстановлению дома разговор о её встрече со старшей сестрой так и не нашёл своего места. Андромеда вернулась в их временно общую комнату всего через несколько минут после её возвращения, и, заметив, как измученно та выглядела, Гермиона решила, что упоминание об этой странной встрече лучше отложить до более спокойного момента. Конечно, где-то в глубине души она помнила, насколько резкой была реакция Андромеды на их предыдущую встречу, и если случившееся между сёстрами действительно привело к пожару, она не хотела становиться причиной новых неприятностей. В конце концов, в этот раз она не пострадала и… узнала что-то новое. Несмотря на все заявления Министерства о гуманности их подхода к преступникам, в них явно был темный оттенок, соперничающий с их высокими идеалами. Проклинать женщину так, чтобы она кровоточила и покрывалась шрамами каждый раз, когда действовала в страхе, было… жестоко, мягко говоря. Это могло бы иметь смысл, если бы такие отметины служили способом реабилитации, напоминанием о том, чтобы больше никогда не использовать магию таким образом. Но поскольку у Беллатрисы не было надежды вернуться в общество и не было опасности повторного применения заклятий, эти мучительные отметины превратились в не что иное, как… месть. Эти мысли преследовали Гермиону весь день, пока она передавала сообщения между Андромедой и Нарциссой, которые спорили о том, как лучше взаимодействовать с подрядчиками, если одна из них должна была оставаться наверху. Перемещаясь между грудами стройматериалов и неустойчивыми лестницами, она не могла перестать думать о тех изуродованных запястьях. Это ощущалось иначе, чем остальные наказания Беллатрисы. Заключение и магические оковы имели смысл как меры безопасности, чтобы облегчить роль Андромеды как надзирателя. Но это? Это средневековая жестокость? Сжигать её заживо за каждую ошибку, навечно клеймить её за преступления Пожирателя смерти? Это казалось таким… детским, таким мстительным. А её реакция… женщина, которая даже не поморщилась, обжегшись в кухонном пожаре, вчера… боль, вложенная в это проклятие, сломала бы любого другого. Гермиона содрогнулась, вспоминая этот крик, который, казалось, до сих пор эхом звучал вокруг.

***

После третьего ужина, доставленного домовыми эльфами из Косого переулка, Гермиона снова оказалась в комнате, которую Андромеда заняла для них. Не зная, как завести разговор о спальных местах теперь, когда она не была настолько уставшей, чтобы случайно заснуть на кровати, она наконец спросила после душа и переодевания во временную ночную одежду: — Эм… я знаю, что вчера уснула здесь, но, может, мне… пойти куда-то ещё? Найти другую кровать? Андромеда, уже откинувшаяся на подушки, подняла бровь. — Ты хочешь спать где-то ещё? Гермиона покраснела, заикаясь: — Я… нет… то есть… я не хочу… — она замялась, запутавшись в словах, пока Андромеда не откинула одеяло рядом с собой и не похлопала по матрасу. — … ничего предполагать, — закончила она сдавленно. Андромеда улыбнулась, села и буквально потянула Гермиону на кровать рядом с собой. — Хватит. Спи. Так Гермиона снова оказалась, свернувшись калачиком рядом с этой ведьмой — этой женщиной, которую она знала совсем недолго, но рядом с которой чувствовала себя как дома больше, чем где-либо ещё.

***

Дом снова начинал походить на здание. Все внешние стены были восстановлены и очищены, даже самые обгоревшие внутренние помещения теперь, хоть и в основном пустые, больше не выглядели обугленными. Нарцисса проводила большую часть дня внизу, избегая Люциуса, оставляя Андромеду настаивать на возобновлении уроков Гермионы. Её новая палочка была чудесной. Она чувствовала её. Это был не просто кусок дерева, из которого исходят заклинания, нет; палочка казалась частью её самой. Будто какая-то преграда между её магией и миром исчезла, и то, что раньше требовало концентрации и усилий, теперь давалось с лёгкостью. Не всё, конечно. Она всё ещё не достигла уровня, на котором могла бы быть, если бы училась в школе, но Андромеда продолжала хвалить её прогресс, выглядя просто в восторге от успехов Гермионы с новой палочкой. С ничем иным не занятая, Андромеда почти весь день обучала её, прерываясь лишь на обновления от Нарциссы или перекус. Однажды, ближе к закату, Гермиона заметила Беллатрису, наблюдающую за ними из тени, прямо в поле её зрения, но скрытую от Андромеды. Беллатриса, казалось, не осознавала, что её заметили, её взгляд был прикован к месту, где только что исчезли искры магии, и на её лице застыло странное выражение. Глаза сузились, задумчивые, но её нос словно морщился от отвращения. В конце концов, их взгляды встретились, и Беллатриса растворилась в тенях. В тот день Гермиона её больше не видела.

***

Просыпаться рядом с Андромедой на третье утро в их комнате наверху казалось слишком… естественным. Она начинала привыкать к этому: засыпать, обнятая теплыми руками, и просыпаться от нежного поцелуя и мягкой беседы. С Андромедой всё было слишком просто. Почти слишком просто, чтобы быть реальностью. Попасть в эту стадию отношений по воле обстоятельств было, мягко говоря, интересно, ведь привычка засыпать и просыпаться вместе казалась… пропуском нескольких шагов. Тем не менее, работы должны были закончиться к середине дня, всё, что оставалось в хранилище, вернётся к закату, и всё вернётся на круги своя. Или, по крайней мере, к тому подобию нормальности, которое существовало в этом доме. Когда Гермиона оставалась одна, она чувствовала себя… старой. Это было нечто неуловимое, но тишина и отсутствие контакта, казалось, старили её больше, чем годы. Часто, даже когда вокруг был шум и суета — на работе в Министерстве или в детстве в гостинице, — она всё равно оставалась невидимой, и это её утомляло. Именно это делало новую жизнь невозможной для отказа. Андромеда заставляла её чувствовать, что она больше никогда не будет одинока. Даже сейчас, сидя одна, ожидая, когда в комнате послышатся шаги, чтобы начать переносить вещи вниз, она знала, что Андромеда вернётся. Она войдёт, принеся с собой присутствие, ясное и свежее, как глоток из фонтана молодости, и Гермиона чувствовала, как она краснеет от предвкушения, пьянея, словно от эльфийского вина. В конце концов, всё заняло больше времени, чем ожидалось, и последний фургон с магической техникой уехал далеко за полночь, но дом снова стал прежним. Когда Гермиона закончила переносить свои вещи с третьего этажа, она ещё раз посмотрела наверх с лестничной площадки. Она почти чувствовала, как вновь опускается завеса тайны между тем местом, где она стояла, и миром Беллатрисы. Ей позволили краткий взгляд, но теперь её снова запирали. Хотя она видела её всего два раза, у неё было странное ощущение, что Беллатриса наблюдала за ней гораздо чаще, чем она это замечала. И она не могла не задуматься: будет ли третья сестра скучать по постоянной суматохе или обрадуется, что её снова оставили в покое?

***

После трёх ночей с Энди, трёх потрясающе интимных, но совершенно целомудренных ночей, Гермиона почти не могла заснуть внизу. Её комната была почти такой же, как раньше: кровать такая же удобная, простыни такие же мягкие, но она больше не была тёплой, как руки Андромеды. Ей не хватало этой близости на уровне души, в месте, которое она едва понимала, но чувствовала каждой частью себя. Она ворочалась часами, каждый раз, закрывая глаза, видя горящие здания и почерневшие руки. Андромеда заметила её усталость на следующее утро, нежно погладив её щёку, когда нашла её с чашкой чая на кухне. — Почему ты такая уставшая? Гермиона попыталась отмахнуться, пошутив: — Разве ты не знаешь, что неприлично говорить женщине, что она плохо выглядит? Андромеда села рядом, взяла чашку из её рук и поставила на блюдце. Наклонившись, она подарила Гермионе быстрый поцелуй, лёгкое прикосновение губ, за которым последовал мягкий шёпот: — Ты можешь быть одновременно красивой и уставшей. Гермиона покраснела от смущённого удовольствия. — Если тебе станет легче, — продолжила Андромеда, — у меня тоже была не самая лучшая ночь. Она смотрела прямо в глаза Гермионы. Было ясно, что её слова — приглашение. Признать, почему она плохо спала, сказать, что ей нужна Андромеда, которая примет её. — Я скучала по тебе, — прошептала Гермиона, опустив глаза к столу. — Рада знать, что я не одна, — мягко ответила Андромеда. Комната Гермионы пустовала той ночью.

***

Осень сменила зиму так незаметно, что перемена застала обитателей поместья Блэков врасплох. Снег укрыл дом, заставляя эльфов сновать туда-сюда, поддерживая огонь в каминах. Отношения обитателей дома изменились столь же тонко, как и погода после пожара, но все предпочитали игнорировать всё, кроме того, что касалось их лично. Люциус и Нарцисса, насколько могла судить Гермиона, с момента возвращения в свои комнаты не сказали друг другу ни слова. Нарцисса проводила больше времени в библиотеке, чем Гермиона, но всё же находила время для уборки и совместного чтения. Однако их странная связь через литературу, позволявшая игнорировать различия, больше не казалась такой простой. Теперь, когда Нарцисса знала, что её сестра встречается с Гермионой, разговоры затихали, не успев начаться, оставляя лишь тихий шелест страниц и напряжение, мешавшее сосредоточиться. Гермионе понадобилось несколько дней, чтобы убедить себя, что проводить каждую ночь в постели Андромеды непрактично. Ещё несколько дней — чтобы убедить в этом Андромеду. Когда она впервые упомянула о возвращении в свою комнату, Андромеда ответила с явной соблазнительностью: поцелуи с почти болезненной страстью, руки скользили по её бокам, а глаза ярко горели, вызывая Гермиону заставить её потерять контроль. Гермиона почти сдалась. Хотела сдаться. — Энди? — едва выдавила она, зная, что редкое сокращение имени привлечёт внимание. Те желанные губы дрогнули в улыбке, а пальцы нежно коснулись её щёки. — Хм? Гермиона поцеловала её ладонь: — Ничего. Я… ничего. Это сработало. Андромеда дала ей время. Уроки продолжались, и Гермиона чувствовала, что поступила правильно.

***

Однако отношения Гермионы больше всего изменились не с Андромедой и не с Нарциссой. Там, где когда-то Беллатрикс была безмолвной тенью где-то над ее головой, теперь она почти постоянно присутствовала на нижних этажах. Когда Беллатрикс впервые спустилась вниз, Андромеда сразу же отреагировала на это предупреждение, но когда та стала всё меньше времени проводить на третьем этаже и, казалось, не причиняла никакого вреда, Андромеда перестала вмешиваться и позволила ей быть. Как только Беллатрикс перестала находиться под постоянным надзором младшей сестры во время своих визитов, она начала находить Гермиону в одиночестве. «Привет, питомец,» — стало её привычным приветствием каждое утро, когда Гермиона заходила на кухню. Первые несколько раз, когда она находила Беллатрикс, прислонившуюся к столу или стойке и ждущую её в неосвещённой комнате, Гермиона едва не умирала от страха. Её первый испуганный вскрик, казалось, доставил Беллатрикс какое-то странное удовольствие, но когда её простого присутствия стало недостаточно, чтобы напугать молодую женщину, Беллатрикс изменила свою тактику. Если раньше она уходила после первых секунд, смеясь как безумная, покидая комнату, то вскоре она начала задерживаться, наблюдая за Гермионой с жуткой интенсивностью, выбирая самый неподходящий момент, чтобы встать и уйти, часто сопровождая свой уход зловещим предостережением вроде: «Берегись этих ножей, грязнокровка.» Гермиона думала пойти к Андромеде и рассказать ей о происходящем, но с того дня, когда она стояла на коленях рядом с изломанной женщиной, скрывающейся под жестокостью Беллатрикс, она начала испытывать к ней странное любопытство. Кроме того, кухня была её пространством, её территорией, местом в этом доме, где она чувствовала себя наиболее комфортно. С тех пор как она перестала ночевать в комнате Андромеды, старшая ведьма тоже перестала искать её на кухне, оставляя Гермионе это рабочее пространство столь необходимого уединения. И вот, когда эта небольшая, практичная комната начала казаться ей местом, которое принадлежит ей, Беллатрикс решила всё испортить, и Гермиона знала, просто знала, что жаловаться Андромеде означало бы признать поражение. Но насмешки Беллатрикс вскоре перестали быть пассивными. Если раньше казалось, что старшая сестра просто забавляется, то вскоре стало ясно, что дело принимает более мрачный оборот. Она начала активно издеваться над Гермионой, её предупреждения становились всё более личными, настаивая, что если она останется в этом доме дольше, то погибнет. Это не было завуалированным посланием. Тем не менее, несмотря на все оскорбления, угрозы и предостережения, Гермиона просто… игнорировала её. Она быстро поняла, что пытаться вступить в разговор бессмысленно, но если она продолжала заниматься своими делами, словно Беллатрикс не существовало, та в конце концов сдавалась… и уходила. Это была странная битва воли, и пока Гермиона не реагировала, она чувствовала себя победительницей. Однако в конце концов ей суждено было проиграть.

***

Утро выдалось ужасным. Мокрый снег и град не давали ей спать, ледяные удары, казалось, вот-вот пробьют не только окно Гермионы, но и её череп. Она была измотана, её мучила головная боль, а Беллатрикс сидела за её спиной, играя с ножом и бормоча: «Ты никогда не задумываешься, что станет с твоими бедными родителями, когда ты умрёшь здесь?» Наконец, потеряв терпение, Гермиона резко обернулась и выкрикнула: — Ты вообще умеешь делать что-нибудь, кроме как мучить людей? Беллатрикс выглядела ошарашенной, её глаза сузились. — Нет, — холодно ответила она, но Гермиона уловила странную неуверенность в этом единственном слове. — Нет? — осторожно переспросила она, откладывая в сторону кастрюлю, которую сушила. — А ты когда-нибудь любила что-то ещё? Беллатрикс фыркнула и презрительно ухмыльнулась: — Если ты хочешь спросить, играла ли я в куклы, когда была маленькой чистокровной девочкой, я их тоже пытала. Это было неудивительно. Впечатление, которое Гермиона сложила о ведьме за последние недели, — когда та не была полностью пугающей — напоминало детское. Её издёвки часто напоминали Гермионе ребёнка, отчаянно пытающегося привлечь больше внимания, и этот образ помогал прогнать часть здорового страха, который она всё ещё испытывала к явно нестабильной женщине. Тем не менее, после этой короткой паузы на лице Беллатрикс мелькнул странный, болезненный взгляд. — Я выращивала растения, — тихо сказала она на мгновение. — А потом съела половину садовника, и на этом всё закончилось. Челюсть Гермионы отвисла от ужаса. — Ты что? Беллатрикс разразилась хохотом: — О, испугала девочку, да? — Она сделала паузу, её выражение стало задумчивым. — Если поднимешься наверх, питомец, я могла бы рассказать тебе историю… Неудивительно, что Гермиона отказалась. Позже, однако, этот образ не давал ей покоя. Я съела половину садовника. Первой мыслью был оборотень, но вскоре она отмела эту идею. Даже в полнолуние третий этаж был таким же зловеще тихим, как всегда. Она поделилась своей второй мыслью с Андромедой. — Ты когда-нибудь хотела стать анимагом? — спросила она в конце их следующего урока. На лице Андромеды мелькнула тень, но она покачала головой с улыбкой: — Нет, меня это никогда особо не привлекало. — А твои сёстры? — осторожно уточнила Гермиона, надеясь на большее. Медленно Андромеда кивнула: — Беллатрикс. Сейчас она ворона. Но так было не всегда — Азкабан изменил её. — Ворона? — скептически переспросила Гермиона. Андромеда слабо рассмеялась: — Да, знаю, не самое королевское создание, но гордое; хитрое, гладкое, умное… любит блестящие вещи и мёртвых. Несмотря на мрачность слов, Гермиона не смогла сдержать смеха: — О, Мерлин, это действительно не должно быть смешно, но… — Слишком точно, чтобы не быть, да? Прежде чем Гермиона успела спросить, кем Беллатрикс была до того, как «Азкабан изменил её», Андромеда быстро вернула её к уроку, ясно дав понять, что тема закрыта. Тем не менее, осознание того, что Беллатрикс действительно может становиться животным по своему желанию, добавило новую степень к её подозрениям о судьбе садовника. И это только усилило её любопытство.

***

В самом начале декабря Андромеда уехала на неделю. — У Теда день рождения, и я… я чувствую, что должна провести его с его семьей, — объяснила она за несколько дней до отъезда. — Они в основном маглы, так что мне нужно быть осторожнее в дороге, но я вернусь, как только смогу. Гермионе было странно думать о покойных муже и дочери Андромеды. В волшебной культуре не было необычным, когда потерявшие партнера люди полностью меняли свою жизнь, поскольку процесс старения между двадцатью и шестьюдесятью годами либо задерживался и происходил резко, либо был почти незаметен. Однако представлять себе ту прежнюю жизнь Андромеды Гермионе было неуютно. Чтобы занять себя, она проводила все больше времени в библиотеке, занимаясь исследованиями. С тех пор как Андромеда рассказала, что Беллатрикс была анимагом, эта тема завладела умом Гермионы. Правда, книги, которые она находила, были сухими и наполненными предостережениями о высоком уровне мастерства, необходимом для превращения. Фраза «не пытайтесь без присутствия и наставничества лицензированного инструктора по анимагии, зарегистрированного в Министерстве» прочно отпечаталась у нее в голове. Тем не менее, одна из книг обсуждала связь между формой анимага и патронусом, и Гермиона с интересом наблюдала за тем, как Нарцисса вошла в библиотеку. Та заметила ее взгляд, отложила свою книгу и присоединилась к Гермионе, сев напротив. — Почему ты так смотришь на меня? — спросила она. Гермиона смущенно улыбнулась. — Простите, мадам, я просто… задумалась. — О? Это были самые длинные слова, которые они обменялись за последнее время, и Гермиона ухватилась за надежду, что в отсутствие Андромеды Нарцисса снова станет менее холодной с ней. — Я думала… вспоминала и… размышляла о заклинании Патронуса. Ответ Нарциссы поразил и обрадовал ее. — Я могла бы научить тебя, если хочешь. Это вполне в пределах твоих возможностей. — Правда? — с надеждой спросила Гермиона. Нарцисса выглядела слегка забавляющейся. — Конечно. Все, что нужно, — это счастливое воспоминание. — Правда? — повторила Гермиона, слишком поздно осознавая, что начинает звучать, как заезженная пластинка. — Я знаю, что оно было создано для использования волшебниками, работающими с дементорами, и видела, как его используют для передачи сообщений, но знаю не так уж много. Нарцисса кивнула, сняла плащ с плеч и взяла палочку. — Это заклинание, которое ближе всего к чистой доброй воле. Надежда, радость, любовь… те самые вещи, которые заставляют нас хотеть жить. — Она оценивающе посмотрела на Гермиону. — Это может быть сложно, в зависимости от твоего настроения. Оно сработает, только если ты сосредоточишь все свои силы на одном счастливом моменте. Смотри. Движение палочки было простым, и Гермиона увидела, как Нарцисса уверенно произнесла: — Expecto patronum! И вот он, прекрасный серебристый ястреб, вылетел из кончика палочки Нарциссы и поднялся к потолку библиотеки, освещая вихри пыли своим сияющим следом. Гермиона подумала, что это, возможно, самое красивое, что она видела в своей жизни. — Я буду впечатлена, если у тебя получится даже бесформенный патронус с первых попыток, так что не расстраивайся, если животное не появится несколько дней. Ты знаешь заклинание? Гермиона кивнула, тихо повторив: — Expecto patronum, — а затем произнесла достаточно громко, чтобы Нарцисса услышала. — Отлично. А воспоминание? Снова кивнув, Гермиона сразу вспомнила первый поцелуй с Андромедой. Она старалась не покраснеть. — Давай посмотрим. — Expecto patronum, — произнесла она, взмахнув палочкой. Ничего. — Expecto patronum! — Она углубилась в воспоминание, вспоминая ту радость, что она тогда ощутила. — Expecto patronum! Нахмурившись, она посмотрела на свою палочку. С тех пор как она здесь, Гермиона чувствовала, что ей не отказывают в магии. Все, чему учила ее Андромеда, давалось ей, пусть и не идеально. — Почему не работает? — Причин может быть множество, но обычно дело в воспоминании. Часто первое, что приходит в голову, не самое подходящее. Иногда в нем слишком много чего-то одного — слишком много радости или любви, но недостаточно надежды, — или воспоминание просто не такое счастливое, как тебе кажется. Почему-то спокойное пренебрежение Нарциссы к тому, что Гермиона считала одним из своих самых приятных воспоминаний, ее задело. — А вы о чем думаете? — раздраженно спросила она. Взгляд Нарциссы заставил ее похолодеть. Гермиона быстро отступила. — Извините, я не хотела… это наверняка личное, я просто… Нарцисса отмахнулась от извинений. — Ничего страшного. На самом деле это воспоминание о моем сыне, Драко, когда он был совсем маленьким. — Грустная улыбка мелькнула на ее лице на мгновение, но затем непроницаемая маска вновь заняла свое место. — Со временем оно стало горько-сладким, но все еще самое сильное из моих, и оно меня никогда не подводило. Гермиона почувствовала, что вторглась во что-то очень личное, и не знала, как отступить. Между ними повисло молчание, отягощенное прошлым, которого Гермиона не знала. Однако слова Нарциссы пробудили в ней что-то, и на этот раз, поднимая палочку, она вспомнила лицо своей мамы, когда та узнала о ее «повышении» в Министерстве. Это была ложь, конечно, но гордость и любовь, которые она видела каждый раз, когда приносила «хорошие новости», были единственным, что поддерживало ее в самые тяжелые дни. — Expecto patronum! — произнесла она тихо, но уверенно, и из кончика палочки разлилось серебристое свечение. Горько-сладкое, как и говорила Нарцисса.