Часть 10

За два дня до возвращения Андромеды случилось то, чего Гермиона боялась больше всего. Люциус загнал её в угол. Удивительно, что это заняло столько времени, но Гермиона предполагала, что дело скорее в его нежелании заходить в "помещения для прислуги", такие как кухня, чем в отсутствии интереса. Было около полудня, и в холодных залах поместья всё ещё царил пронизывающий холод, поэтому с самого утра, как только она приготовила завтрак, Гермиона не покидала кухни. Она наполнила её теплом, насколько это было возможно, благодаря пылающему огню и огромному котлу с супом. Гермиона мечтала, что приготовит его с запасом, чтобы хватило на всю зиму, даже если никто другой не захочет есть это простое блюдо. Малфой-старший ворвался в комнату в своём обычном стиле, толкнув дверь с излишней силой и бормоча себе под нос: — Эти грязные эльфы не могут даже поддерживать чёртов кабинет в тепле! Он замер в дверном проёме, заметив, что здесь уже кто-то есть. Подобно хладнокровной рептилии — возможно, ящерице — его привлекло тепло, но он явно не был доволен тем, что это место уже занято существом, которое он считал ниже себя. Если бы не суп, Гермиона, возможно, уступила бы кухню на несколько часов, но она не могла оставить его без присмотра. — Разве не слишком рано для обеда? — резко спросил Люциус, когда понял, что она не собирается убегать, как обычно делала, встретив его в коридорах. Глядя на суп, который она помешивала, чтобы не смотреть на него или демонстрировать подчинение, которого он не заслуживал, Гермиона спокойно ответила: — Я просто решила немного согреть дом, сэр. Не думала, что кому-то помешаю. Она нервничала — Люциус подошёл слишком близко, нарушая личное пространство, — но старалась не показывать этого, сосредоточившись на регулировке огня и продолжая медленно и методично помешивать суп. Люциус издал неопределённый звук, подтверждающий, что он услышал её, и Гермиона ожидала, что он либо уйдёт, либо сядет за стол с письмами, которые держал в руках. Но вместо этого он положил бумаги на ближайшую поверхность и просто… стоял, навязчиво близко, но всё же на достаточном расстоянии, чтобы случайный толчок не заставил его отступить. Чувствуя себя загнанной в угол и раздражённой, Гермиона осторожно сделала шаг к нему, жестом указав за его спину: — Простите, мне нужно взять соль. Люциус даже не двинулся, будто не услышал её слов. — Возможно, ты сможешь мне помочь, девочка, — задумчиво произнёс он, сложив руки на украшенной золотом трости в театральной позе. Серебряная голова змеи смотрела на неё зловеще, холодные изумрудные глаза словно проникали в душу. Гермиона постаралась скрыть раздражение. — Да? — спросила она, стараясь звучать нейтрально. — Моя жена последнее время редко бывает дома, и я заметил… тебя я тоже почти не вижу. Ты случайно не знаешь, где она прячется? Кровь отхлынула от её лица, но она надеялась, что тепло в комнате скроет её побледнение. — Нет, сэр. Я стараюсь никому не мешать, — ответила она, изо всех сил стараясь не выдать ни малейшего намёка на секрет Нарциссы. К несчастью, её ответ его удовлетворил. На губах Люциуса мелькнула тёмная усмешка, а в глазах вспыхнул холодный огонёк. — Что ж, это удачно. Если ты не проводишь время с моей женой… значит, она не станет искать тебя, если я… позаимствую тебя на пару часов. Гермиона почувствовала, как у неё в животе всё переворачивается от омерзительного взгляда, который она внезапно уловила в глазах Люциуса. Она ещё раньше гадала, не показалось ли ей, что его поддразнивания были оттенены легким флиртом, но теперь снова столкнулась с этим, и ей стало не по себе от мысли, что она теперь заметно здоровее и лучше выглядит, чем в те дни, когда только попала сюда истощённой и измождённой. Это был не взгляд желания, нет, не желания; желание он бы мог испытывать только к тому, кого видел бы как личность. Это было не желание, это была жадность. Люциус стоял слишком близко, а Гермиона застыла в нерешительности. Если я наложу на него заклятие, даже самое простое, я могу потерять всё. Свидетелей нет. Это будет его слово против моего, и даже если Нарцисса разозлится на него, вряд ли ради какой-то служанки она разрушит весь их брак. Ей отчаянно хотелось, чтобы Андромеда всё ещё была здесь. Андромеда бы ей поверила. — Я… суп… мне нужно… — попыталась она, неуклюже пытаясь вырваться из разговора. — Я не в настроении для супа, — перебил её Люциус, пресёкший её жалкую попытку уйти словами так же, как шагом вперёд он перекрыл её путь к физическому бегству. Его тон явно был рассчитан на то, чтобы звучать соблазнительно, но Гермиона ощутила его как нечто маслянистое и отвратительное, ползущее по её позвоночнику. Гермиона отшатнулась на шаг, когда он протянул к ней руку, но это дало ей лишь временную передышку — ровно на столько, сколько понадобилось Люциусу, чтобы сделать ещё один шаг. Она быстро теряла пространство для манёвра, а её палочка всё ещё дрожала в её безвольно опущенной руке. — То, чего не знает моя жена, не повредит никому из нас, — произнёс он. Уровень отвращения, который она испытала в этот момент, был невообразимым. Бедная Нарцисса. Неудивительно, что она такая… Любое из слов могло бы закончить эту мысль: холодная, отстранённая, напряжённая, постоянно злая на него… но первое, что пришло в голову, было: усталая. Это была её дурная привычка — обострять свои мысли в моменты кризиса. Это даже не помогало, потому что мысли всегда сосредотачивались на чём-то неправильном, на какой-то загадке, которую она разгадывала, чтобы отвлечься от происходящего вокруг негатива. Это работало тогда, когда она была ребёнком, когда могла слушать, как отец прогоняет из кухни какого-то мужчину, пьяного от их самого дешёвого вина, и ей нужно было лишь спрятаться и думать о чём-то другом, чтобы не слышать ругань и звуки чего-то разбивающегося. Она могла притворяться, что мамины слёзы не разъедают её изнутри, если слушала свои мысли вместо этих слёз. Но здесь… сейчас она не могла это отключить. Ей хотелось зарыться в мысли о Нарциссе, Андромеде или готовке и игнорировать нависшую перед ней угрозу, и, к сожалению, она была в этом слишком хороша. В данный момент это не было полезной защитой; это было уязвимостью. Когда он снова протянул руку, её отступление было больше похоже на испуганный рывок, она споткнулась и вскрикнула, едва не выронив палочку. — Тише! — резко прошипел Люциус, тревожно глянув на дверь и придвинувшись ещё ближе, словно его присутствие могло заглушить звук. Но его трость скользнула по мокрому участку пола и ударила Гермиону по лодыжке, заставив её пошатнуться и прижаться к твердой поверхности позади. Она услышала шипение прежде, чем почувствовала жар, и у неё был лишь миг, чтобы ощутить тепло, прежде чем её накрыла боль. Гермиона закричала, отпрянув от котла с супом, к которому она невольно прижималась, и не могла остановить крик боли, который, казалось, вырывался прямо из её обожжённой спины. Люциус принял её вопли за попытку привлечь к нему внимание и грубо зажал ей рот рукой, одновременно прижимая её обратно к горячему металлу. — Тихо, чёрт возьми! Я даже не трогал тебя! — заорал он, его рука ещё сильнее давила на её плечи, не давая ей отстраниться от огня. От жара, обжигающего уже пострадавшую спину, она не выдержала и в ярости вцепилась зубами в его руку. Не думая ни о чём, она ткнула палочкой ему в живот, смутное намерение заклинания мелькнуло где-то на задворках сознания. Искры прожгли его мантию и разлетелись вокруг, заставив Люциуса отшатнуться с проклятием. Гермиона упала на пол, рыдая от боли. Люциус, наконец, заметил обгоревшие лохмотья её мантии и понял, что натворил. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Нарцисса. — Гермиона! Что случилось? Я слышала, как ты кричала… Люциус? — Она остановилась, увидев мужа, прислонившегося к столу и державшегося за бок, и с ужасом уставилась на Гермиону. — Гермиона! — воскликнула она, бросившись к девушке. — О Мерлин… Люциус, что ты сделал? Гермиона сквозь пелену боли слышала, как Люциус заикается: — Я не хотел… я не собирался… я не хотел её убивать, чёрт возьми! Нарцисса подбежала к Гермионе. — О, нет, нет, — прошептала она, дрожащими руками разрывая обгоревшую ткань на спине Гермионы. — Ты можешь исцелить себя? — Ч-что? — прошептала Гермиона, слово едва сорвалось с её губ, прежде чем его сменила жалобная боль. — Ты можешь взять силу от меня? Андромеда учила тебя? Она учила тебя лечить? — голос Нарциссы дрожал от паники. Гермиона попыталась покачать головой, но движение заставило её вскрикнуть. — Чёрт, — выругалась Нарцисса. — Это будет больно. Не дав Гермионе ни секунды на размышления, Нарцисса схватила её за руку и резко дёрнула, аппарируя. Мгновение полёта будто унесло боль, но жесткая посадка была настолько болезненной, что Гермиона наконец, к счастью, потеряла сознание.

***

В первый раз, когда она пришла в себя, она лежала на животе и смотрела на пару черных туфель. Она ощущала прикосновения пальцев к спине, по обе стороны от теперь уже тупой боли. Даже когда глаза вновь закрылись, она успела почувствовать, как остатки боли начинают исчезать, и последняя мысль была о том, почему она не ощущает тепла, к которому так привыкла, когда её лечила Андромеда.

***

Лицо, которое она увидела, очнувшись, оказалось совсем не тем, что она ожидала. Беллатрикс склонилась над ней, совершенно вверх ногами с точки зрения Гермионы, глядя на неё с выражением почти неуверенного презрения, которое так часто появлялось на её лице в её присутствии. — Белла… Беллатрикс? Что, где… — О, слава Мерлину. Резко, так что закружилась голова, лицо Беллатрикс оказалось отодвинуто в сторону, и его сменило лицо младшей сестры. — Ты очнулась, — сказала Нарцисса. — Где? — снова попыталась спросить Гермиона, чувствуя, как сухость в горле причиняет боль. Нарцисса поняла её достаточно, чтобы подать стакан воды и дать ответ: — Ты наверху. Прости, что пришлось так поступить, но, Мерлин свидетель, я никогда не была целителем. Я не училась этому. К счастью, Белла умеет. К этому моменту Гермиона почувствовала, что начинает приходить в себя. Осторожно она попыталась сесть, ощущая, как спина протестует лишь затекшими мышцами, но не обожженной кожей. Она бросила взгляд мимо Нарциссы туда, где стояла Беллатрикс, отвернувшись, словно ребенок, который притворяется, что ему все равно, о чем говорят. — Беллатрикс меня вылечила? — осторожно спросила Гермиона. Нарцисса пожала плечами. — Потребовалось всего несколько угроз и моя палочка у её горла, но да. Гермиона посмотрела в те светлые глаза, которые теперь казались ей не такими холодными, как раньше, вспоминая страх в них, когда Нарцисса нашла её на кухне. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо огромное. Когда она почувствовала, что неустойчива на ногах, Нарцисса помогла ей встать, подставив руку. Она попыталась направить Гермиону к лестнице, но та покачала головой, отступая в сторону и поднимая руку в молчаливом жесте, прося остановиться. Осторожно она подошла к другой сестре. — Спасибо. Я знаю, что тебе всё равно, но… я всё равно благодарна. Беллатрикс не повернулась к ней, но её плечи слегка поднялись и опустились в пренебрежительном жесте. Тем не менее, это не было оскорблением, и это было больше, чем Гермиона ожидала, так что на её губах появилась слабая улыбка, когда она последовала за Нарциссой вниз по лестнице. Они остановились вместе у дверей комнаты Гермионы, замерев на мгновение, не зная, сколько из того, что произошло, стоит произносить вслух. В конце концов, Нарцисса первой нарушила молчание. — Он за это заплатит, — сказала она, её голос был мягким, но в нём слышалась ледяная решимость. На мгновение Гермиона обдумала множество возможных ответов. Она могла бы потребовать компенсацию и уйти от всего этого, но не могла не задаться вопросом, что это говорит о её жизни, если она всё ещё считает этот сумасшедший дом лучшим выбором, чем её прежнее существование. Она могла бы попытаться использовать то, что пытался сделать Люциус, в свою пользу, но Гермиона не думала, что в ней есть хоть капля манипулятивности. Она могла бы снова разрыдаться, могла бы вспомнить боль и беспомощность, которые захлестнули её больше, чем физическая агония, но что-то в холодном, уверенном, бесстрастном лечении Беллатрикс словно создало ощутимый барьер между тем моментом на кухне и местом, где она стояла сейчас. В конце концов, зная, что не хочет уходить, не хочет вымещать злость на Нарциссе и не хочет больше плакать, она наконец сказала: — Я доверяю вам. Короткая вспышка удивления и облегчения на лице Нарциссы убедила Гермиону, что она выбрала эти три слова мудро.

***

Следующее утро началось для Гермионы без боли, но с неудовлетворённостью от множества вопросов, которые требовали ответов. К сожалению, она знала, где можно найти их: у Беллатрикс. Она почти отказалась от этой идеи, осознавая, что её любопытство — её слабое место, но оставить мысли без ответа означало бы обречь себя на мучительное беспокойство. Гермиона убедила Ромми позволить ей самой отнести завтрак старшей сестре. Бедный эльф сделал слабую попытку её отговорить, но облегчение на его лице было очевидным. Оба домовых эльфа уже давно не спускались дальше верхней ступени лестницы, и даже толкать поднос по полу до дверей Беллатрикс оказалось для них слишком страшно. Гермиона осторожно поднялась наверх. Она не была безрассудной: держа палочку перед собой, она приготовила защитное заклинание, готовое сорваться с губ. Беллатрикс ждала её на самом верху лестницы, сидя на полу, привалившись к стене, и смотрела на неё с хищной ухмылкой. Она даже не выглядела удивлённой сменой доставщика завтрака, а когда заметила палочку Гермионы, засмеялась. — Можешь убрать это, дорогуша, — промурлыкала она. — Я не в настроении играть. Это было не слишком успокаивающее заявление, но Гермиона... поверила ей. В какой-то степени. Не опуская палочку, она осторожно обошла верхнюю ступеньку и медленно села на пол напротив тёмной ведьмы, зеркально повторяя её позу. Подтянув ноги к груди, она зажала палочку между коленями, по-прежнему направляя её на фигуру напротив. Некоторое время они молчали, и Гермиона чувствовала себя странно, просто глядя на Беллатрикс через небольшое расстояние, разделяющее их, пока та ела французские тосты. Наконец, Гермиона решилась. У неё был вопрос, и хотя Беллатрикс редко бывала откровенной в ответах, возможно, сейчас, в её редком хорошем настроении, это был шанс. — Ты... ты меня вылечила. Это не был вопрос, поэтому Беллатрикс, прекратив есть, ничего не ответила, лишь склонила голову набок. — Почему... почему это не... — Гермиона замолчала, не зная, как сформулировать то, что она хотела спросить. Почему это не чувствовалось... приятно? Почему не было тепла? Почему это не утешало? Почему это не было... захватывающе, как когда тебя лечит Андромеда? Когда стало ясно, что Гермиона не закончит свой вопрос, в глазах Беллатрикс появился странный блеск. — Ты думаешь об Энди, не так ли? Прежде чем Гермиона успела подумать: Почему я всё ещё не научилась быть осторожной?, Беллатрикс уже достала палочку из своих тёмных одежд. Бессловесное заклинание заморозило Гермиону на месте, как и раньше, но в этот раз Беллатрикс прошептала: — Тихо, питомец, не кричи. Она подошла к Гермионе медленно, с поднятыми ладонями. Гермиона знала, что, если она позовёт на помощь, Нарцисса прибежит наверх. Но воспоминания о том, как она была парализована в присутствии Беллатрикс и раньше, сковали её ум странным, почти сверхъестественным жутким спокойствием, зацикленным на "не трогай меня, пожалуйста" и "что ты задумала?". Однако выражение лица Беллатрикс было другим. Оно не излучало ненависть и ярость, как в прошлый раз. Это был взгляд цели, сосредоточенности. Очень медленно она подняла палочку и прикоснулась её кончиком к щеке Гермионы. — Больно будет только миг, — мягко сказала она, её голос звучал почти по-детски, и Гермиона почувствовала, как её разум содрогнулся. Беллатрикс была права: тонкий порез палочкой лишь слегка саднил. Это было почти хирургически точно, и ощущение контроля за этим движением оказалось странно... утешительным. — Видишь? Я всё ещё могу причинить тебе боль, если мои намерения... — она хихикнула, холодно и жутко, — чисты. С этими словами она прикоснулась пальцем к порезу, и он мгновенно зажил. Беллатрикс оказалась быстрее, чем Андромеда, но её лечение оставляло ощущение пустоты, а резкая смена боли и её исчезновения вызывала у Гермионы почти тошноту. — Почему это... чувствуется как... ничего? — наконец, спросила она. Беллатрикс рассмеялась и шёпотом произнесла заклинание, возвращая порез на её лице. — Это не то, что ты хочешь знать, не так ли? — прошипела она, явно наслаждаясь моментом. — Ты хочешь знать, почему это не чувствовалось так. Её пальцы вернулись, на этот раз касаясь пореза, и Гермиона ахнула от боли, которая тут же сменилась глубоким, ошеломляющим жаром. Это было невероятно, несравнимо с целительным теплом магии Андромеды. Это было пламя, ад, обжигающее, прожигающее ее не комфортом или легкой, пьянящей радостью, а желанием. Этот жар был темным, пьянящим и таким откровенно сексуальным, что Гермиона могла слышать, как она задыхается, словно издалека, закатывая глаза, чувствуя, как ее тело напрягается против заклинания, удерживающего ее на месте, когда она пыталась не уйти, а приблизиться к источнику всей этой страсти. Она чувствовала, как дрожат ее бедра, как силы полностью покидают ее, когда каждое нервное окончание между порезом на щеке и ее внезапно напрягшимся клитором было обожжено силой Беллатрикс. Она была вне себя от желания. Она никогда не хотела, чтобы это заканчивалось. Но в одно мгновение ведьма с диким смехом отдернула руку, оставив Гермиону дрожать, задыхаться и невероятно, мучительно возбуждаться. — Потому что, питомец, мы можем сделать так, чтобы это чувствовалось как угодно, — сказала Беллатрикс с фирменным взглядом, полным презрения. — А моя сестра знает, как сделать так, чтобы ты её жаждала. С этими словами она покинула лестничную площадку, оставив Гермиону на полу. Она не двигалась довольно долго; ноги не держали ее. Слова Беллатрикс эхом отдавались в ее голове: "Моя сестра знает, как сделать так, чтобы ты её жаждала". Она все еще чувствовала остаточные последствия силы Беллатрикс, чисто сексуальное тепло, которое она влила в ее кровь через маленькую царапину на лице, и она не могла не чувствовать себя по-другому из-за успокаивающего прикосновения Андромеды. Беллатрикс, должно быть, думала, что Андромеда делает это с ней, соблазняя ее своим исцелением. В каком-то смысле, предположила Гермиона, Беллатрикс была права. Но Андромеда манипулировала ею гораздо более тонко, чем Беллатрикс в своей явной демонстрации. Андромеда, должно быть, поняла, как сильно Гермиона желала этого комфорта, этой безопасности, и, как и сказала Беллатрикс, это был идеальный штрих, чтобы заставить Гермиону никогда не захотеть уходить. Гермиона не была уверена, должна ли она злиться или нет. Она не была уверена, что может.

***

После этого... просветляющего столкновения Гермиона была готова сделать что угодно, лишь бы отвлечься от нарастающего жара, который снова и снова возвращался к центру её осознания в виде приглушённой пульсации между ног. Если успокаивающая магия Андромеды помогала ей сохранять хладнокровие ещё несколько часов после прикосновений, то вызывающая насмешка Беллатрикс продолжала тлеть под кожей, перерастая в тёмное возбуждение, которое Гермиона была не в силах подавить. Она не решалась снова зайти на кухню после того, что произошло там вчера, а Нарциссу не видела с самого утра, когда та, размахивая палочкой, загнала Люциуса в одну из боковых комнат с тяжёлой деревянной дверью и запечатала её изнутри. Гермиона какое-то время оставалась в своих покоях, пытаясь написать письмо матери, но события последних двух дней напрочь лишили её способности вести непринуждённый тон в разговоре с мамой. Как только она собралась сдаться и отправиться в библиотеку одна, дверь внезапно распахнулась, и Гермиона оказалась втянута в водоворот рук и мантии. Она не успела понять, что происходит, пока её спиной не коснулась стена, а губы не накрыли поцелуем, лишившим её дыхания. Только тогда она осознала, что Андромеда вернулась. Огонь, который едва тлел в ней с момента столкновения с тёмной стороной исцеляющей магии, вдруг разгорелся с новой силой, захватывая её изнутри, требуя подчиниться властным рукам, что притягивали её ближе, и губам, которые грозили поглотить её целиком. — Ты... ты рано вернулась, — выдохнула она, едва сумев вернуть контроль над собственным голосом. В Андромеде было что-то необузданное в этот момент. Она была одета в маггловскую одежду: облегающий алый свитер и джинсы, которые оказались куда привлекательнее, чем Гермиона могла себе представить. Её волосы были распущены и касались шеи и плеч Гермионы, оставляя тысячи шелковистых прикосновений. Но взгляд её был острым, почти диким. — Мерлин, как же я скучала по тебе, — прошептала старшая ведьма, глядя в глаза Гермионы с такой силой, что та едва смогла дышать. В одно мгновение губы Андромеды оказались на её шее, осыпая её поцелуями вдоль линии горла, пока она не добралась до нежной кожи за ухом. Задержавшись там на мгновение, она прошептала: — Я хочу тебя. Часть Гермионы попыталась отступить, взглянуть на всё рационально, понять, почему она так отчаянно жаждет прикосновений Андромеды, и побороть следы магии Беллатрикс, что всё ещё пылали в её венах. Но эта часть была слишком мала. Слишком ничтожна, чтобы противостоять тому, что уже несколько недель тянуло её к Андромеде, что заставляло её желать узнать, каково это — принадлежать этой женщине. Подогретое её возбуждением, здравомыслие не имело ни единого шанса. — Д-да, — прошептала она, голос дрогнул, когда зубы нежно прикусили кожу на её шее, оставив лёгкую боль, тут же смягчённую тёплыми губами и языком. — Да? — переспросила Андромеда, словно не ожидала, что Гермиона окажется настолько готова. — Да, — выдохнула Гермиона в ответ. — Да? — переспросила Андромеда, требовательно, почти рыча, выговаривая слова, словно прося подтверждения. Вместо того чтобы повторить сказанное, Гермиона притянула Андромеду обратно в поцелуй, на этот раз беря инициативу в свои руки и чуть прикусив нижнюю губу женщины. Отстранившись и стараясь не выглядеть настолько отчаянной, как она себя чувствовала, Гермиона заметила, как ее зрение сузилось, сосредоточившись только на лице Андромеды: полные губы, чуть приоткрытые, темные глаза, тяжелый взгляд. Каждая точка их соприкосновения становилась для Гермионы центром притяжения, она буквально таяла от прикосновений пальцев на своей талии, едва удерживаясь на ногах, которые вдруг стали предательски слабыми. Андромеда провела большим пальцем вдоль линии ее подбородка, и взгляд Гермионы снова скользнул по неожиданной красоте маггловской одежды: длинные ноги, обтянутые темным денимом, манили, словно прохладный горный ручей в жаркий летний день. Сопротивляться желанию прикоснуться оказалось пыткой, поэтому Гермиона сдалась, позволив Андромеде притянуть себя ближе, чтобы она могла положить руки на эти манящие бедра. Она чувствовала силу в каждом движении Андромеды — всегда сдержанной, как натянутая струна, готовой в любой момент выплеснуть энергию. Одним быстрым движением Андромеда прижала ее к кровати, снова касаясь губами шеи. Гермиона выгнулась, издав хриплый вдох. — Сними, — пробормотала Андромеда, безуспешно дергая за пояс ее мантии. Когда одежда проигнорировала ее просьбу, Гермиона краем глаза заметила взмах палочки, а следом ощутила, как кожа покрывается мурашками, обнаженная внезапно и полностью. — Так лучше, — хрипло выдохнула Андромеда, прожигая взглядом ее тело, едва прикрытое функциональным нижним бельем. — Ты тоже... пожалуйста, — прошептала Гермиона, чувствуя себя уязвимой, но в то же время жаждущей увидеть эту женщину без преград между ними. Словно соглашаясь, Андромеда сделала полшага назад и стянула через голову свитер. — Если маггловская одежда для чего-то и создана, так это для того, чтобы снимать ее перед сексом, — пробормотала она с легкой усмешкой. — А мантии только мешают. Наблюдая за медленным процессом, как Андромеда расстегивает джинсы и высвобождает ноги из ткани, Гермиона была склонна согласиться. Когда Андромеда оказалась перед ней, обнаженная, за исключением двух полосок темного шелка, которые только создавали иллюзию скромности, дыхание Гермионы перехватило от желания… и от внезапного прилива нервозности. Внезапно осознание того, что она никогда раньше не делала ничего подобного, нахлынуло, почти парализуя ее страхом. — Мы... можем сделать это медленно? — осторожно спросила она. Взгляд Андромеды, наполненный желанием, смягчился состраданием; улыбка, которая тронула угол ее губ, была той самой, которая когда-то заставила Гермиону влюбиться в нее, еще в лифте Министерства. — Конечно, — мягко сказала она, беря лицо Гермионы в ладони. — Ты доверяешь мне? Гермиона беспомощно кивнула, вновь утопая в поцелуе. Андромеда обвила ее шею рукой, и Гермиона чувствовала, как бешено пульсирует кровь под ее пальцами. Поцелуй начался нежно, но быстро стал требовательным; в нем чувствовалась собственническая уверенность, заставляющая терять голову. Гермиона провела руками вдоль обнаженной спины Андромеды, наслаждаясь легкими дрожами, которые вызывали ее прикосновения. Достигнув застежки бюстгальтера, она замерла, не зная, стоит ли брать на себя эту инициативу. Андромеда отвлекла ее, мягко уложив на кровать и перекинув ногу, чтобы оказаться сверху. В одном движении она освободилась от белья, убрав задачу из рук Гермионы. Покачиваясь бедрами над ее животом, Андромеда смотрела на нее взглядом, вновь наполнившимся дикой страстью. — Я обещала тебе медленно, — простонала она, — но я слишком сильно тебя хочу. Вид этой красивой женщины, потерявшей самообладание от желания, окончательно разрушил последние остатки страхов Гермионы. — Нет, — ответила она твердо, притягивая руки Андромеды к своей груди и прижимая их крепко. — Не слишком сильно. Никогда не слишком сильно. Делай, что хочешь. Увидев на лице Андромеды тень сомнения, Гермиона добавила решительно: — Прикоснись ко мне. Это была последняя команда, которую ей пришлось отдать за эту ночь. Хрупкая решимость Андромеды сломалась, и она быстро скользнула ладонями под ткань, которая тщетно пыталась скрыть напряжённые соски — явное свидетельство возбуждения Гермионы. Тихо произнесённое слово заставило исчезнуть последние предметы одежды. Наклоняясь вперёд, Андромеда не стала дразнить, сразу нашла один из болезненно напряжённых сосков и провела по нему языком, прежде чем захватить губами. — Мерлин, — выдохнула Гермиона, но привычное восклицание удивления казалось недостаточным в этот момент. Когда Андромеда выпустила сосок из своих губ с последним лёгким укусом, Гермиона всхлипнула: — Энди, — и поняла, что будет повторять это имя снова и снова, судя по тёмному блеску в глазах женщины напротив. — Тебе это нравится, — прошептала Андромеда, звуча невероятно довольной. Она зажала соски между большим и указательным пальцами, тихо посмеиваясь, когда Гермиона вздрогнула и прикусила губу. — Ммм, нравится, да? Для Гермионы это было почти слишком. Она никогда не чувствовала своего тела настолько живым, настолько острым, настолько напряжённым и готовым взорваться, отчаянно жаждая любого прикосновения, которым Андромеда могла бы одарить её голодную кожу. — Пожалуйста, — выдохнула она, не зная, чего именно просит, но полностью доверяя Андромеде. Она ощущала, как лёгкое предвкушение оргазма разливается по коже её бёдер, и не могла решить, хочет ли она закончить прямо сейчас — быстро, резко, отчаянно — или чтобы Андромеда заставила её отложить это, тянуть её выше, пока она не достигнет предела, прежде чем рухнуть вниз. Она редко испытывала оргазм сама, не находя особого удовлетворения в своих нечастых экспериментах, но уже знала, что этот раз будет другим. Собрав волю в кулак, Гермиона заставила свои ногти перестать вцепляться в плечи Андромеды. Вместо этого она скользнула пальцами ниже, осторожно касаясь кончиков сосков женщины, что вызвало тихий стон, который невероятным образом усилил её возбуждение и уверенность. Когда она спустилась ещё ниже, чтобы взять в руки мягкий вес каждой груди, Андромеда ослабла, уткнувшись лбом в её плечо. — Я должна… Я должна быть с тобой, — прошипела Андромеда. — Сейчас. Пока я ещё могу себя контролировать. Она скользнула ниже по телу Гермионы, раздвигая её бёдра и опускаясь на колени между ними. Аккуратно притянув Гермиону ближе, обхватив её талию пальцами, Андромеда поцеловала её живот. — Ох! — Гермиона чувствовала, как её бёдра дрожат, и схватилась за одну из рук Андромеды, чтобы удержаться. Она сжала её сильнее, когда Андромеда поцеловала ещё ниже, едва касаясь нежной кожи, соединяющей её бедро с центром. Когда лёгкое дыхание скользнуло по сверхчувствительной плоти Гермионы, она больше не могла держать глаза открытыми. — Твоя кожа горит, — с восхищением произнесла Андромеда, скользя ладонью вверх по внутренней стороне её бедра. — Это я сделала с тобой? Слабый смешок сорвался с губ Гермионы, зная по выражению на лице Андромеды, что та прекрасно осознаёт свой эффект. — Мне нравится, как ты ощущаешься, — продолжила она, касаясь Гермионы лишь обратной стороной пальцев в самом центре её желания. Гермиона сдержала звук, который мог бы показаться ей неловким, но Андромеда не собиралась это терпеть. — Не сдерживайся. Один палец скользнул по доказательству её возбуждения. — Я чувствую, как близка ты, и едва прикоснулась к тебе. Это сводит меня с ума. Мышцы живота Гермионы напрягались и подрагивали так, как она даже не подозревала, что могут. В голосе Андромеды звучала срочность, пока этот единственный палец продолжал мучить её своим лёгким присутствием. — Открой глаза. Гермиона прикусила нижнюю губу, когда первое нежное движение пальца Андромеды по её клитору едва не заставило веки снова сомкнуться. — Открой, — прошипела Андромеда, и Гермиона почувствовала силу этого слова всем своим телом. Когда Андромеда убедилась, что Гермиона будет ей подчиняться, она вновь наклонила голову. Её пальцы скользнули ниже, мягко изгибаясь и проникая внутрь, пока жгучее тепло её языка скользило по клитору Гермионы. Гермиона не могла вспомнить, как дышать, не говоря уже о том, чтобы держать глаза открытыми, но, видя склонённую голову Андромеды между своих ног, глаза, глядящие на неё из-под характерно тяжёлых век, это было невозможно отвести взгляд. «Хорошая девочка», — прошептала она, начав двигать пальцами с большей целеустремленностью, задавая ритм, подталкивая, дразня, приближая всё ближе и ближе, пока Гермиона не знала ничего, кроме этого ослепительного края мучительного удовольствия, и затем, с одним уверенным, глубоким движением, не перенесла её за грань. Когда Гермиона смогла наконец говорить, она лежала в объятиях Андромеды, всё ещё дрожа от остаточных эффектов этого умелого прикосновения. Она была измотана — умственно, физически и эмоционально, — но тепло, всё ещё мерцающее под кожей другой ведьмы, заставляло Гермиону решиться подарить ей хотя бы частичку того, что она сама только что испытала. Смело проведя ладонью вниз по телу Андромеды, Гермиона скользнула под тонкую полоску шёлкового белья, которое упрямо держалось на её бёдрах. Выражение удивления на лице Андромеды в этот момент было бесценным. — Гермиона, тебе не обязательно... — Я хочу, — настойчиво перебила её Гермиона, нервничая и неуверенная, но зная, что не из тех, кто берёт удовольствие, не предлагая ничего взамен. — Признаюсь, ты... заставила меня почувствовать себя совершенно измотанной, но мне нужно почувствовать тебя. Мне нужно узнать тебя, узнать, что ты... В этот разгорячённый момент Гермиона не была уверена, готова ли она озвучить свои сомнения, но Андромеда, казалось, чувствовала их и не проявляла никакой сдержанности, когда была уверена, что именно этого Гермиона хочет. Она скользнула своей ладонью поверх ладони Гермионы, направляя их вместе вниз и погружая два пальца Гермионы внутрь себя вместе с одним из своих. С дикой, почти звериной страстью, она начала двигаться, принимая удовольствие от их переплетённых рук, и Гермиона могла лишь наблюдать с благоговением, как женщина брала своё наслаждение. Андромеда не продержалась долго, но интенсивность выражения на её лице в момент кульминации была одним из самых болезненно красивых зрелищ, которые Гермиона когда-либо видела. Она боялась даже моргнуть, боясь разрушить связь, которую ощущала между их руками и глазами, но в какой-то момент Андромеда отстранилась. Отодвинув одеяло, Андромеда укрыла их обеих, притянув Гермиону ближе и прошептав ей на ухо: — Спи, ты прекрасное создание. Я буду здесь, когда ты проснёшься.