Часть 11

Гермиона медленно просыпалась следующим утром, ощущая, как её тело сладко протестует против вчерашних событий. Однако, заметив, что она одна, она поспешила подняться. На мгновение её охватило беспокойство, но взгляд тут же упал на клочок пергамента, лежащий на подушке, всё ещё хранящей вмятину от головы Андромеды. Когда она потянулась, чтобы взять его, пергамент ожил, быстро сложившись в пару бумажных губ, и заговорил голосом Андромеды — ясным и лёгким. — Прости, что не сказала тебе об этом вчера, но мне нужно быть сегодня на заседании Визенгамота, чтобы объяснить пожар; Люциусу и Нарциссе тоже придётся присутствовать. Если бы это зависело от меня, мы бы весь день провели в постели. Но, как есть, я буду думать о тебе и вернусь, как только смогу. Клочок взлетел и чмокнул Гермиону в щёку, прежде чем бесформенно упасть ей на ладонь. Она почувствовала, как заливается румянцем, глупо улыбаясь от этой милой магии, и аккуратно разгладила пергамент, прежде чем убрать его в ящик стола на хранение. Её расстроило, что новая возлюбленная будет отсутствовать весь день, но в какой-то мере Гермиона даже почувствовала облегчение. Несмотря на то что ей хотелось бы остаться в постели и наслаждаться безмятежным счастьем в ближайшем будущем, ей нужно было время подумать. Её желудок напомнил, что она пропустила ужин прошлым вечером. Чувствуя себя немного виноватой за то, что проспала, она решила, что это подходящий момент, чтобы снова рискнуть зайти на кухню — пока Люциуса не было дома, а Беллатрикс не могла покинуть свой этаж, — и приготовить что-то простое для себя и старшей сестры. Она с радостью обнаружила, что кладовая была только что пополнена её последними запросами, включая еженедельное лакомство — на этот раз круассаны. Благодаря новым запасам ей удалось полностью игнорировать все варианты, требующие готовки, и сосредоточиться на том, что можно было собрать из продуктов на полках и столах. Вскоре перед ней оказался удовлетворительный завтрак. Однако, приготовив еду, Гермиона поняла, что, скорее всего, не увидит Ромми этим утром. Её поздний подъём в сочетании с решением самой отнести еду Беллатрикс накануне не оставляли оснований ожидать, что эльф придёт за подносом сегодня. Несмотря на свои сомнения, Гермиона чувствовала, что, даже если бы она попробовала найти Ромми, разочарованный взгляд эльфа от осознания, что её храбрость была разовым событием, наверняка заставил бы её добровольно взяться за это снова. Почувствовав, как от внезапного прилива нервов сжался желудок, Гермиона нерешительно сняла поднос и направилась к лестнице. На площадке она не смогла заставить себя просто поставить поднос на пол и уйти. Это казалось слишком похожим на кормление животного или передачу еды через прорезь в двери тюремной камеры. Это было не то, как следовало обращаться с человеком. — Мадам Блэк? — неуверенно позвала она. На мгновение её слова эхом разнеслись по коридору, но вскоре звук затих, уступив место шагам. Беллатрикс появилась из-за угла. Увидев младшую ведьму, она остановилась на мгновение, сузив глаза. — Моя еда опаздывает... и от грязнокровки сегодня что-то подозрительно пахнет, — пробормотала она, приближаясь, пристально глядя в глаза Гермионы, но, казалось, говоря сама с собой. Слишком быстрым движением, чтобы Гермиона успела отреагировать, Беллатрикс выхватила поднос из её рук. Гермиона начала пятиться вниз по лестнице, но Беллатрикс не закончила своё наблюдение. — Вот что это. Практически источаешь запах предателя крови, — усмехнулась она, проходя несколько шагов по коридору, прежде чем устроиться на подоконнике, одна нога согнута, другая свободно свисает, обнажая икру из-за необычного положения юбки. — Ну же, крошка, не спеши уходить. Гермиона была вполне готова поступить именно так. — Прошу прощения за поздний завтрак, — поспешно сказала она, готовясь уйти, но Беллатрикс надула губы, словно капризный ребенок, и, несмотря на неискренность этого жеста, Гермиона замерла. — Тебе... тебе что-нибудь еще нужно? Женщина театрально пожала плечами. — Конечно, нет. Но я тут думала, что, может, ты все еще хочешь услышать ту историю, которую я тебе обещала… — Она замолчала, небрежно махнув рукой. — Но, наверное, нет. В её голосе было столько же угрозы, сколько и обещания, что-то темное и зловещее таилось под игривой легкостью её тона. Тем не менее, эти слова мгновенно вернули в сознание Гермионы все её вопросы о молодости Беллатрикс, и упустить шанс получить хоть несколько ответов казалось невозможным. Она почти забыла об этом жестоком обещании, этом намеке на её прошлое, но теперь оно снова всплыло на поверхность. Гермиона замялась на мгновение дольше, чем следовало, и Беллатрикс, очевидно, поняла, что поймала её на крючок. — Смотри, грязнокровка. Я даже отложу свою палочку. И действительно, та самая палочка, вид которой Гермиона уже начала ненавидеть, была вынута из пояса Беллатрикс и небрежно брошена на пол, лежа на досках, как тёмный коготь, оторванный от лапы огромного зверя. Гермиона долго смотрела на неё, уверенная, что где-то кроется ловушка, что-то, о чём она не подумала, особенно учитывая насмешливый блеск в глазах Беллатрикс. Но, вопреки здравому смыслу, она кивнула. — Хорошо, — пробормотала она, садясь на пол рядом с лестницей. — Признаю, мне действительно любопытно. Пока Беллатрикс доедала завтрак, Гермиона ждала с некоторым нетерпением, но это время позволило ей немного успокоиться. Она старалась не смотреть, но не могла удержаться. Контраст между Беллатрикс и Андромедой был… обезоруживающим. У них было столько общих черт: утонченное строение лица, тяжесть взгляда, аристократическая грация в каждом движении. Но различия были не менее поразительными: общие кудри, светлые и безупречно уложенные у одной, темные и дикие у другой, но одинаково выразительные. Беллатрикс казалась более солидной, в ней чувствовалась сила, которой Андромеда обладала лишь в малой степени, и, конечно, то, как Беллатрикс была изуродована годами заключения. Хотя самые явные следы Азкабана были залечены временем или магией, многое заживало гораздо медленнее. Её лицо всё ещё выглядело более измождённым, чем у других сестёр, скулы резко выделялись на фоне впалых щёк. Кроме того, Азкабан, казалось, изменил её движения. Несмотря на врождённую грацию, в мелких жестах была заметна нервозность, а руки, сжимавшие вилку и поднос, были напряжены, словно в страхе, что кто-то попытается отобрать у неё еду. Беллатрикс, казалось, не замечала пристального взгляда Гермионы, пока не доела последний кусок, после чего отложила поднос на пол и снова встретилась взглядом с ведьмой. — Ну что ж. На чём мы остановились? Гермиона подумала, что вопрос был риторическим, но её пристальный взгляд говорил об обратном. — Ну, ты… ты сказала, что… эм… садовник… — Она не могла заставить себя повторить загадочные слова Беллатрикс и уж точно не могла изобразить её невозмутимость. К счастью, Беллатрикс, похоже, не была в настроении играть в словесные игры. — Ах да, точно. На этом мы остановились. Думаю, я могла бы рассказать тебе эту историю, но… есть способ проще. Прежде чем Гермиона успела понять её намерения, жест рукой и бессловесное заклинание перевернули её реальность. Гермионе потребовалось мгновение, чтобы сориентироваться в туманном мире, где она оказалась. Однажды она уже упала в воспоминания в антикварной лавке неподалёку от постоялого двора, некоторое время дрейфуя в обрывках памяти старого человека, пока её отец не вытащил её оттуда. Этот опыт подсказал ей, что сделала Беллатрикс: это было воспоминание. Однако, в отличие от того случая, эти образы были четкими, ясными и яркими, лишь слегка размытыми по краям, потому что она была чужой в этом месте. Местность была знакомой — её трудно было бы не узнать, ведь это было поместье Блэков. Однако время явно ушло далеко вперёд, так как территория была безупречно ухоженной. А вот и она, Беллатрикс, стоящая на лужайке поместья спиной к Гермионе. Она резко обернулась с улыбкой, и у Гермионы перехватило дыхание. Она была ослепительно красива: её волосы блестели здоровьем, глаза сияли внутренним светом юности, зубы сверкали в опасно беззаботной улыбке. Уже немного дикая, немного хищная, но дикая от радости, а не безумия. Она была так молода, моложе Гермионы, хотя, возможно, не намного. Рядом с ней стоял мужчина, старше её, но скорее как брат, а не отец. Его черты казались слегка размытыми в памяти, но кожа была загорелой и обветренной от работы на улице, а руки защищены ярко-зелёными садовыми перчатками. Гермиона наблюдала, как Беллатрикс с улыбкой стягивает одну перчатку с его руки, а затем мужчина добровольно протягивает ей вторую. — Давай, попробуй, — сказал он с усмешкой, — но если Друэлла снова поймает тебя в грязи, я не возьму на себя вину. Гермиона видела, как губы Беллатрикс что-то отвечают, но воспоминание угасало, менялось, и она исчезла, прежде чем услышала хоть что-то ещё. Теперь Беллатрикс была одна, всё так же работая в саду, по локоть в цветочной клумбе. Солнце садилось, окрашивая лёгкий туман, который начал стелиться, в оттенки багрового и фиолетового. Гермиона улыбнулась, наблюдая, как Беллатрикс вытирает лоб тыльной стороной руки, оставляя грязный след. Как только она закончила вырывать последние сорняки, до которых могла дотянуться, стоя на коленях, к ней подошла фигура со стороны дома, слишком далеко, чтобы разглядеть что-либо, кроме крепкого мужского силуэта. — Беллатрикс! Сколько раз мать должна звать тебя на ужин, прежде чем ты придёшь? — Голос был низким, явно раздражённым, с нотками гнева, которые казались излишними для такого проступка. — Иду, отец, — поспешно ответила она, лихорадочно стаскивая перчатки, пытаясь пригладить волосы и быстро взмахнув палочкой, чтобы очистить юбку от грязи. Гермиона пошла следом за Беллатрикс, когда та приблизилась к отцу. Когда она подошла достаточно близко, чтобы разглядеть его, он тоже смог увидеть грязь на её лбу. Настолько быстро, что Гермиона вскрикнула и отшатнулась, его рука взметнулась и с силой ударила Беллатрикс по щеке. — Что мы говорили тебе о садоводстве! — прогремел он, сверкая глазами на дочь. — Ты уже не ребёнок. Беллатрикс едва вздрогнула от удара, и даже когда её голова была склонена под напором слов, её спина оставалась прямой и непокорной. — Если я ещё раз застану тебя за работой, что подобает слугам, я сделаю так, чтобы ты выполняла обязанности домового эльфа до возвращения в школу! Мы с матерью воспитывали тебя как леди, и, Мерлин свидетель, ты будешь вести себя как леди. Когда Беллатрикс не ответила, он схватил её за подбородок, резко подняв голову, чтобы встретиться с её взглядом. — Я ясно выразился? Взгляд Беллатриссы был вызывающим, а тон ледяным, но она произнесла лишь: — Да, отец. Воспоминание снова изменилось. Следующий момент оказался в доме, в какой-то комнате в поместье, которую Гермиона не сразу смогла опознать. Беллатрикс, всё такая же юная, лежала на животе, её ноги были подняты за спиной, палочка лежала рядом, а сама она опиралась на локти, читая с толстого свитка, наполовину развернутого перед ней. Она тихо бормотала что-то себе под нос, и, когда Гермиона заглянула через её плечо, она увидела диаграммы трансформации анимага. Однако текст был старым, написанным на каком-то языке, который она не узнавала, выцветшими чернилами. Это явно не был текст, одобренный Министерством. Беллатрикс училась сама, и Гермиона знала достаточно страшных историй, чтобы понимать, что это плохая идея. Но затем, хотя сцена осталась той же, вихрь туманного воспоминания пронёсся между ними, и перспектива Гермионы изменилась. В одно мгновение она больше не стояла рядом с молодой Беллатрикс, а смотрела её глазами. Это казалось ещё более навязчивым, подумала Гермиона, поскольку она чувствовала тени полумыслей, формирующихся, пока Беллатрикс читала, мысли, которые принадлежали другой ведьме. Это было жутко — эти проблески эмоций и сосредоточенности, передаваемые через тонкую связь воспоминания. Чем дольше она смотрела на свиток глазами Беллатрикс, тем труднее становилось различать, какие мысли были её собственными, а какие принадлежали женщине, чьим разумом она невольно делилась. Через мгновение она — нет, Беллатрикс — отложила свиток и поднялась, подойдя к позолоченному зеркалу в полный рост и — Гермиона почувствовала, как её призрачные щеки заливает краска — начала раздеваться. Гермиона не могла контролировать, куда смотрят глаза Беллатрикс, и была благодарна за это, поскольку это означало, что она смотрела прямо в глаза отражению, а не туда, куда Гермиона предпочла бы не смотреть. Затем, полностью обнажённая, её губы начали двигаться, тихо произнося какое-то странное заклинание. На её глазах началась трансформация. Ногти удлинились, зубы болезненно сжались в слишком маленьком рту, и всё тело, казалось, уменьшалось в росте. Внезапно вспышка боли повалила её — Беллатрикс — на колени. Что-то не так, подумала Гермиона в панике. Это слишком медленно, слишком болезненно; так трансформация анимага не должна работать! Она почувствовала, как из её горла вырвался крик, нечеловеческий звук, и она отчаянно хотела, чтобы Беллатрикс повернулась, чтобы увидеть, что происходит, но чувствовала, что что-то не так, кроме агонии изменения. Те теневые полумысли, которые она ощущала в воспоминании… они исчезли. Когда Гермиона осознала, что Беллатрикс больше не думает, боль ушла. Она скорчилась на полу, тяжело дыша совершенно незнакомым образом. Прежде чем она смогла понять плавность своих движений или хотя бы мельком увидеть, какими стали её руки или ноги, Беллатрикс рванулась к одинокой лампе в углу, сбив её и погрузив комнату во тьму. Память после этого стала рваной. Мысли и зрение были фрагментированы и прерывисты, оставляя Гермиону в попытках понять, как они покинули комнату, как она вдруг оказалась на улице и какое маленькое, беспомощное животное она только что схватила своими челюстями. Беллатрикс казалась полностью отсутствующей в собственном теле, оставляя мысли Гермионы в одиночестве в этом инстинктивно управляемом облике. Она могла видеть почти идеально при слабом лунном свете, хотя все выглядело странно плоским, искаженным из-за положения глаз в новом черепе. Когда внезапно яркий свет залил лужайку, где она сидела на корточках, она почувствовала, как уши прижались к черепу, а из горла вырвался рычащий звук, потрясший всю ее грудную клетку. — Эй! — раздался голос. Это был садовник, с поднятой волшебной палочкой, силуэт которого выделялся на фоне света из его комнаты за сараем. Очевидно, он услышал что-то большое, шуршащее вокруг, но было невозможно понять, сколько из нее он действительно мог видеть. — Убирайся отсюда, пошла вон! Зверю-Беллатрикс эта идея явно не понравилась. Ее рычание усилилось. Красные искры вылетели из конца его палочки, ударяясь о землю всего в нескольких дюймах от того места, где она находилась. Однако Беллатрикс была слишком далеко от человеческого облика, чтобы бояться. Вместо этого это ее разозлило. В вихре движений она бросилась к свету, игнорируя боль, когда вторая волна красных искр задела мех на ее плече. Слишком быстро для того, чтобы он успел снова колдовать, ее когти вонзились в его грудь, а зубы впились в его горло. Звук рвущейся плоти постепенно угас, когда воспоминание снова стало расплывчатым. В следующие мгновения Гермиона была невероятно рада, что больше не смотрит на происходящее глазами Беллатрикс. Теперь она видела, как невероятно юная Андромеда нашла Беллатрикс, уже в человеческом облике, стоящую на коленях над окровавленными останками садовника и жалобно рыдающую, прижимая его тело к своему обнаженному, испачканному кровью торсу. — Белла! — закричала Андромеда. — Белла, что случилось? Ты в порядке? — Уходи, Цисси, — едва прошептала Беллатрикс, голос хриплый и пустой. Цисси? — подумала Гермиона, ошеломленно глядя на девушку. Она была уверена, что перед ней Андромеда, но лицо оказалось более узким, а возраст — слишком мал для среднего ребенка в семье Блэк. Это была не Андромеда, а Нарцисса, но в этом воспоминании ее волосы были темными, как у обеих сестер. — Белла! — вновь вскрикнула эта юная, темноволосая Нарцисса, замерев в нескольких футах от места трагедии. На мгновение показалось, что Беллатрикс полностью потерялась, что она не собирается реагировать. Затем Гермиона поняла, что та что-то шепчет, почти бормочет, словно мантру, повторяя одни и те же слова все громче и громче: — Я могу это исправить. Я могу это исправить. Все будет хорошо. Я не хотела. Я все исправлю. — Белла, он мертв! — всхлипнула Нарцисса, подойдя ближе и пытаясь оттащить сестру от тела. Она тоже плакала, слишком мала, чтобы полностью осознать происходящее. — Белла, отпусти! — Нет! — закричала Беллатрикс, и в этом крике была магия. Это слово вырвалось из нее волной мучительной силы, сбив Нарциссу с ног и заставив стаю скворцов с визгом сорваться с ближайших деревьев. Прежде чем Нарцисса успела встать, Беллатрикс прижала руки к окровавленной груди садовника, прямо над его сердцем, глаза горели безумием, и она начала произносить заклинание на том же древнем языке, что и в спальне. После того, что этот язык сотворил с первой трансформацией Беллатрикс в анимага, Гермиона была ужасно напугана тем, что могло произойти дальше. Она чувствовала, как волосы встают дыбом на ее затылке. Что бы Беллатрикс ни делала, это было темное заклинание. Она ощущала силу в нем — злобную, жирную, вытекающую из ладоней юной Блэк в тело под ними. Она также почувствовала, когда что-то пошло не так. Заклинание словно сломалось, вспышка болезненно-зеленого света вырвалась из-под рук Беллатрикс и волной прошлась по земле вокруг. Начался хаос. Все животные поблизости внезапно начали визжать, убегать, стремясь как можно быстрее покинуть место происшествия. Те, кто не успел убежать, падали замертво, оседая на землю безжизненными кучами. Гермиона, глядя на кролика, который рухнул рядом с ней, с ужасом наблюдала, как его мех теряет цвет, а кожа словно схлопывается, превращаясь в нечто совершенно неузнаваемое. Когда волна смерти закончилась, тело садовника исчезло полностью, не оставив ни следа, даже крови на коже Беллатрикс. Беллатрикс резко отпрянула, задыхаясь, с ужасом глядя на свои руки. Она встала, отчаянно обернувшись туда, где упала ее сестра. — Цисси! Она не двигалась, все еще лежа там, куда отбросила ее магическая волна гнева Беллатрикс. Гермиона задержала дыхание, иррационально напуганная, хотя знала, что Нарцисса не умерла в этот день. Однако эта юная Беллатрикс не знала этого и рыдала, тряся плечи своей сестры. — Цисси, проснись! Проснись! Гермиона сглотнула, видя, как цвет медленно исчезает из волос и бровей Нарциссы, начиная от корней и доходя до кончиков. Этот зловещий, неостановимый процесс был завораживающим и пугающим. — Пожалуйста! — всхлипнула Беллатрикс, и — как и в тот момент, когда она оттолкнула сестру от себя, — Гермиона почувствовала силу в этом единственном отчаянном слове. Беллатрикс прекратила попытки разбудить Нарциссу и вместо этого обхватила ее в безнадежных, сокрушающих объятиях. Гермиона наблюдала через плечо Беллатрикс, как губы Нарциссы разомкнулись в едином дрожащем вдохе. Медленно глаза Нарциссы приоткрылись, и рыдания Беллатрикс сменились на выражение чистого облегчения. Возвращение к реальности оказалось неприятным. Гермиона чувствовала себя плохо. Темная магия, словно липкая тень, пропитала ее кожу, а вкус садовника — мясистый, мрачный, отвратительный — все еще ощущался в горле, грозя навсегда отучить ее от мяса. — О, Мерлин, — прошептала она, глядя на Беллатрикс с новой смесью ужаса и жалости, которую старшая ведьма вряд ли оценила бы, но которую Гермиона не могла не испытывать. Заглянув в разум Беллатрикс, она обнаружила, что это было место пугающее даже до этого момента: жестокие амбиции, израненная гордость, шрамы от сурового воспитания отца и всепоглощающая тяга защищать сестер и становиться лучше. Но тогда Беллатрикс все еще казалась ей человеком, пусть и израненным. Теперь же Гермиона видела, как что-то сломалось внутри разума темной ведьмы — что-то непоправимое, что только усугублялось долгими годами смерти, заключения и пыток. Пытаясь отдышаться и собраться, Гермиона встретила взгляд Беллатрикс своим. — Этого более чем достаточно, правда? — В глазах темной ведьмы блеснул странный огонек. — Ужасная штука, правда. — Я… я даже не знаю, что сказать, — пробормотала Гермиона, задаваясь вопросом, что заставило Беллатрикс пустить ее так глубоко в свои воспоминания. — Мне невероятно жаль, что это произошло с тобой… — Жаль? — прошипела Беллатрикс, внезапно поднимаясь и направляясь к Гермионе. Та попятилась, испугавшись горящего гнева в глазах другой женщины. — Грязнокровка снова извиняется; всегда извиняется, — выплюнула она. — Я ничего не могу сделать с "жаль". Беллатрикс наклонилась так близко, что их носы оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Ты должна бояться, девочка. Должна дрожать, пятиться от меня, представляя, как я разрываю тебе горло, как сделала это с ним. Ты должна думать, как легко мне было бы снова подвесить тебя и сломать твою милую маленькую шею. Ты должна понимать, что я могла бы убить собственную сестру, и это должно заставить тебя выйти вон за ту дверь. Когда Гермиона уже собиралась применить заклинание, чтобы оттолкнуть Беллатрикс, та сама отстранилась. — А вместо этого я получаю "жаль". Начинаю думать, что у тебя склонность к смерти. Гермиона осталась на полу, снова чувствуя себя уязвимой и потерянной в попытках понять слова Беллатрикс. Действительно ли она думает, что я буду бояться ее больше после этого? — задумалась она. Внезапно до нее дошло: Беллатрикс, вероятно, так и думала. Проведя столько времени в Азкабане и общаясь только с Пожирателями смерти и Темным Лордом, она, возможно, уже давно забыла, что такое сочувствие. Гермиона боялась Беллатрикс — любой здравомыслящий человек боялся бы, — но она не собиралась осуждать ее еще сильнее после того, как получила небольшой взгляд на жизнь, сформировавшую сломанную женщину напротив. Медленно поднявшись с пола, Гермиона заговорила: — Я… думаю, если бы ты хотела меня убить, ты бы уже это сделала. Почему ты так стремишься выгнать меня отсюда? Я думала… я думала, ты отказалась от этой идеи. Беллатрикс, стоя спиной, рассмеялась. — Ну, ты наполовину права, дорогая. Если бы я могла убить тебя, я бы уже это сделала. — Она снова повернулась к Гермионе. — К сожалению, Андромеда не так глупа, как ты. Думаю, ей это нравится: просить Министерство дать ей больше контроля. После нашего первого разговора я не могу ничего сделать с тобой с "дурными намерениями". — Последние слова были произнесены с ужасной пародией на голос Андромеды. Гермиона вспомнила слова Беллатрикс вчера, после того как та рассекла ей лицо "для демонстрации исцеления". Видишь? Я все еще могу причинить тебе боль, если мои намерения… чисты. Она должна была бы почувствовать облегчение от того, что убийство не считается "чистыми намерениями", но вместо этого сглотнула, понимая, сколько лазеек оставляет это правило. Блеск в глазах Беллатрикс был совершенно тревожным. — Думаю, мне пора, — сказала Гермиона, направляя палочку на Беллатрикс и осторожно двигаясь вдоль стены, стараясь держаться от нее на расстоянии. — Нет, я так не думаю, — возразила Беллатрикс, следя за движениями Гермионы взглядом, слегка постукивая пальцем по нижней губе. — Думаю, нам стоит немного поиграть. Гермиона ускорила шаг. — Я бы предпочла не играть. — Не верю. Ведь тебе так понравилось копаться в моей голове несколько минут назад, не так ли? Глаза Гермионы расширились. Она совершенно не хотела снова оказаться в воспоминаниях Беллатрикс. Что бы ни планировала эта ведьма, чтобы выбить ее из равновесия, это явно было не то, с чем она хотела столкнуться. Рискуя, она наконец поддалась импульсу, который сдерживала с самого начала их встречи, и резко взмахнула палочкой: — Ступефай! Беллатрикс без усилий отбила заклинание без помощи палочки, легким движением руки перенаправив красный луч в потолок, где он разнес штукатурку, вызвав облако пыли. Она рассмеялась, словно попытка Гермионы оглушить ее была самым смешным, что она когда-либо видела. — Глупая грязнокровка. Я дуэлирую с тех пор, как ты была в колыбели. Даже если бы ты была старше Англии, мой статус крови гарантировал бы, что моя магия превзойдет твою в мгновение ока. Прежде чем Гермиона успела возразить, Беллатрикс произнесла заклинание, и она снова почувствовала, как ее затягивает в чужие воспоминания. Она попыталась сосредоточиться на том, чтобы найти какой-нибудь цвет магии, который мог бы разрушить мощное заклинание, связывающее их сознания, но прежде чем успела понять, как вырваться, ее полностью захватило происходящее вокруг… И выбило весь воздух из легких. Теперь она снова оказалась внутри Беллатрикс, смотря на мир ее глазами, но на этот раз она была не одна. Под ней лежала женщина, смотрящая на нее полуприкрытыми глазами, с приоткрытыми губами и полностью обнаженная. Резкая смена сцен — от болезненного горя к этой откровенной чувственности — ошеломила Гермиону. — Ох, черт, — сорвалось с губ женщины под Беллатрикс. Беллатрикс явно сдерживала свою страсть, ее пальцы были ключом к разрядке, в которой так отчаянно нуждалась женщина, застыв близко от ее дрожащего, напряженного клитора. Быть внутри Беллатрикс, наблюдая, как она занимается любовью с этой светловолосой незнакомкой, оставляло Гермиону такой же бездыханной, как и женщину, извивающуюся под пальцами — нет, под пальцами Беллатрикс. И все же, если раньше разум Беллатрикс был бурей юных, неуправляемых мыслей, то теперь он был болезненно пуст, словно это жестокое удовольствие, которое она дарила женщине под собой, было ее единственным спасением, способом выплеснуть свое существо через кончики пальцев в горячую, влажную, податливую плоть. Гермиона могла только представить, каково это — быть полностью во власти этой темной ведьмы, в плену столь невероятного наслаждения. Женщина под Беллатрикс стонала, плакала и кричала, достигая оргазма вокруг четырех пальцев, когда пронзительное, сокрушительное удовольствие наконец вытолкнуло Гермиону из разума темной ведьмы. По дерзкому изгибу губ Беллатрикс было ясно, что это произошло не случайно. Ее полуприкрытый взгляд словно бросал вызов Гермионе, провоцируя ее что-то сказать, но младшая ведьма была слишком потрясена, чтобы ответить. Она отступила, почти оступившись с лестничной площадки, не сводя глаз с темной ведьмы. Убегая вниз по лестнице, она смутно осознавала, что это «шоу» могло быть больше, чем просто попыткой ее напугать. Это больше напоминало вызов, и она старалась не задумываться, было ли это связано с тем, что она делала с сестрой Беллатрикс прошлой ночью.

***

Позже, несмотря на многочисленные попытки начать разговор с Андромедой, она снова оказалась в постели, не сумев оказать сопротивления жадным рукам и губам, которые встретили ее после возвращения из Министерства. Очень быстро она оказалась обнаженной под своей прекрасной любовницей во второй раз, и жар момента вытеснил большинство темных мыслей из ее разума. Однако, когда пальцы Андромеды проникли в нее, так мягко, так мучительно тщательно, она не могла избавиться от образа, который вдруг вспыхнул перед глазами. Ей казалось, что рядом с пальцами Андромеды она видит другую руку, с чуть более длинными пальцами и грубым прикосновением. Мерлин, помоги ей, но этот образ заставлял ее стонать еще сильнее. Как же это было неправильно — видеть пальцы Беллатрикс, погруженные в нее до самых костяшек, в то время как голос Андромеды так нежно вел ее к вершине наслаждения. Может, Беллатрикс была права. Разорвать мужчине глотку не заставило Гермиону убежать, но если она могла осквернить ее время с Андромедой… Если младшая ведьма не могла избавиться от тени жестокой, дразнящей сексуальности Беллатрикс, если одно лишь воспоминание о грубом удовольствии могло выбить ее из равновесия, Гермиона не могла представить, что она будет делать, если Беллатрикс повысит ставки. Даже в вихре мыслей она взяла пальцы Андромеды в рот, очищая их с чувственной небрежностью, чтобы та позже не почувствовала вкус вины, которая, казалось, изливалась из Гермионы вместе с этим сырым, ошеломляющим оргазмом.