Часть 19

Нарцисса сидела за кухонным столом, когда Гермиона спустилась следующим утром. Люциус стоял, прислонившись к стойке. Как только Гермиона увидела его, она напряглась и вытащила палочку, но Нарцисса заметила это движение и покачала головой. При ближайшем рассмотрении сцена была совсем не угрожающей. Плечи Люциуса были опущены, его волосы — обычно уложенные до нелепой безупречности — были тусклыми и поникшими, а его хмурый взгляд был скорее покорным, чем гневным. Он даже не повернулся, чтобы посмотреть, когда вошла Гермиона. — Что я получу, если соглашусь? — спросил он, плечи опущены, голос усталый. — Мое сотрудничество, — был резкий ответ Нарциссы. Когда на ее быстрый ответ последовал взгляд из глаз ее мужа, в остальном подавленных, она уточнила. — Я соглашусь с любой историей, которую ты сочинишь. Я соглашусь, что это была твоя идея с самого начала, что мы всего лишь разбирались с бюрократией. Ты можешь сказать, что это была всего лишь формальность; ты оставил меня задолго до начала романа… — Скажи, что романа не было! — взревел он, наконец, подняв подбородок в порыве гнева и переведя взгляд с пола. Однако, увидев сталь во взгляде Нарциссы, он заметно вздрогнул. — Разве ты не видел газеты, Люциус? — спросила Нарцисса мягким, но смертоносным голосом. — Уже слишком поздно для этого. Люциус подошел к столу и вытащил последний выпуск «Пророка» из-под чашки чая Нарциссы. — Что ты на этот раз натворила? Гермиона уже видела компрометирующее изображение их поцелуя. Моментам перед их объятием было отведено дразнящее место на первой странице с издевательским слоганом «Последние события в деле Малфоев!», ведущим читателей к развороту на три четверти на шестой странице, где была изображена вся сцена, повторявшаяся снова и снова с момента, когда Нарцисса притянула ее к себе, до безмолвного движения ее губ, произносящих: «Это отвечает на ваши вопросы?». Простая мысль об этом зрелище заставила Гермиону покраснеть, а гневный румянец, появившийся на лбу Люциуса, не уменьшал ее смущения. Он пробормотал бессмысленные слоги на мгновение, пока газета мялась в его кулаках, затем подошел к камину и бросил компрометирующую кучу в огонь. — Ты… Ты и… Ты на самом деле… аааа! Прежде чем Люциус смог найти слова, стук в окно за его спиной прервал его бессвязную ярость. Все взгляды обратились к стеклу и почтовой птице, заглядывающей в него. Она постучала снова. Люциус взглянул на свое имя на лицевой стороне конверта в клюве совы и отвернулся с хмурым видом. — Это сова из Министерства, Люциус, — сказала Нарцисса. — Я знаю это! — огрызнулся он. — Тогда ты прекрасно знаешь, что произойдет, если решишь ее проигнорировать. С рычанием он распахнул окно, промахнувшись мимо птицы всего на несколько хорошо отработанных сантиметров. Птицы Министерства привыкли к холодному приему. Люциус дрожащими руками разорвал конверт, бормоча себе под нос, читая повестку. — Вы должны явиться в совет по бракам, чтобы отречься от своих клятв в течение месяца. — Месяц! Ты намерена растянуть этот фарс на целый месяц? Гермиона тоже вопросительно посмотрела на Нарциссу. Что случилось со всем тем, что теперь должно было произойти быстро? — У меня нет выбора в этом вопросе, — ответила Нарцисса, прикусив губу и бросив извиняющийся взгляд в сторону Гермионы. — Министерство должно тщательно все спланировать. Они решили, что для сопровождения Беллатрикс в совет понадобится два дементора, а заимствование их из Азкабана занимает время. Мне жаль. Люциус смотрел на повестку большую часть ответа Нарциссы, но поднял глаза на ее последние слова. — Ты извиняешься перед ней? — процедил он. Он повернулся к камину и бросил туда письмо, но его попытка отправить повестку туда же, куда только что ушла газета, была тщетной. Огонь выплюнул обратно официальные документы Министерства неповрежденными, и они опустились возле ног Люциуса. Кончиком своей трости он попытался засунуть эти оскорбительные бумаги в самое сердце пламени, но огонь расступился вокруг них, и угли в одно мгновение стали холодными и черными. Его трости повезло меньше: декоративный черный лак начал дымиться и искриться всего через несколько секунд в огне. Сдавшись, Люциус потушил тлеющий кончик своей трости о подол плаща и развернулся, чтобы вылететь из комнаты, но чуть не столкнулся лоб в лоб с Гермионой. Его удивленные глаза показали, как быстро он забыл о ее присутствии в комнате. Его пауза дала Нарциссе время для прощального вопроса. — Ты так и не ответил мне. У нас есть сделка, Люциус? — А какая альтернатива? — протянул он. Он не повернулся, его взгляд пронзил Гермиону. — Что еще ты можешь… Нарцисса мгновенно заставила его замолчать. — Ты прекрасно знаешь, насколько я способна, когда дело доходит до разрушения репутаций. Пока что я была вполне разумна. Учитывая все обстоятельства, я даже была добра. Если ты попытаешься сделать это более сложным, чем это должно быть, весь волшебный мир услышит все то, что ты так усердно пытался скрыть. Я без колебаний расскажу прессе, насколько ты слаб, насколько ты был бесполезен во время войны, совершенно не способен защитить свою семью, свой источник дохода. Я не остановлюсь. Не останется ни одной души, которая бы не услышала, как мало я когда-либо чувствовала к тебе, как я влюблена сейчас. В нее. Насколько же ты должен быть невероятно послушным, чтобы позволить роману продолжаться так долго безнаказанно. Гермиона и раньше была свидетелем язвительной презрительности Нарциссы, но никогда такой, никогда не наполненной таким холодным, смертельным намерением. Люциус стоял всего в нескольких дюймах от нее, глаза налиты кровью, плечи вздымались от гнева, и на мгновение Гермиона испугалась, что он сорвется, ударит ее, но его злоба проявилась только в гневных, горьких словах. — Ладно. Ладно! У тебя есть твоя сделка. Я приму ее. Я… я заведу свой роман! Я начинаю этот развод. Это я бросаю тебя. — Согласна, — сказала Нарцисса. Нарцисса отмахнулась, и он ушел. Гермиона осталась в дверях и смотрела, как клочок почерневшей газеты дрейфует из камина к открытому окну. Нарцисса, казалось, прослеживала тот же путь глазами, но когда она потянулась за чашкой чая, Гермиона заметила ее слегка дрожащие руки. — Ты в порядке? — тихо спросила она, входя в комнату и захлопывая окно палочкой. Нарцисса уставилась в свой чай. — И да, и нет. — Откровенный ответ удивил ее. — Ты беспокоишься о… — Она села напротив Нарциссы и посмотрела на дверь. — …нем? Нарцисса покачала головой. — Нет. Я не удивлюсь, если мой муж попытается еще раз или два переубедить меня, но дело не в этом. Это… просто неприятное ощущение дежавю. Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Когда Нарцисса отпила глоток чая и снова опустила чашку, Гермиона увидела, как по поверхности воды пробегает дрожь. Месяц назад Гермиона оставила бы все как есть, но теперь у нее были другие инстинкты, и они подталкивали ее предложить утешение, какое она могла. Она не потянулась бы и не взяла бы руку другой ведьмы, не наедине, вдали от посторонних глаз, но если не физический комфорт, она могла предложить ей свои слова. — Я не буду лезть в душу, — тихо сказала Гермиона. Она встала и начала собирать ингредиенты, необходимые для приготовления домашней гранолы на завтрак, давая Нарциссе подобие уединения, когда она добавила: — Хотя, если ты хочешь поговорить… Наступила затянувшаяся тишина, пока она высыпала овсянку на сковороду, но в конце концов Нарцисса заговорила. — На первой помолвке был дементор. Теперь я должна впустить еще двоих в свой дом, чтобы ее расторгнуть, и, ну… я никогда не любила дементоров. Я не думаю, что кто-то их любит, но я… — Глаза Нарциссы следили за кончиком палочки Гермионы, пока та помешивала и переворачивала овсянку на волшебно нагретой сковороде, но ее взгляд был отстраненным, и она, казалось, почти не видела Гермиону. — Мы с мужем впали в немилость во время войны, когда Драко не выполнил… определенный приказ, поэтому мы предложили Темному Лорду свой дом. В Малфой-Мэнор всегда были дементоры, которые приходили и уходили, чтобы выполнять его поручения где-то, но пока они были здесь… он, казалось, получал огромное удовольствие, позволяя им кормиться. Он предлагал им закуску. Обычно заключенных, поскольку мы их держали. Но иногда он… Гермиона наблюдала за краем парящей сковороды, как Нарцисса потянулась за чаем, но ее рука так сильно дрожала, что она даже не пыталась ее поднять. — …иногда он был разочарован в ком-то из своих. Чаще всего это был мой муж. Он не раз испытал на себе поцелуй. Никогда лично. Думаю, Белла, должно быть, уберегла меня от этого, но я могла… я могла чувствовать тень этого, когда они кормились Люциусом, и… холод… В любом случае, это было просто… еще одна часть жизни, тогда, пока… Рука, лежащая на столе, сжалась в дрожащий кулак. — Однажды он застал Драко за чем-то… чем-то детским, нелепым, безобидным. Он складывал кусочки бумаги и зачаровывал их, передавая записки двум другим мальчикам посреди общего собрания, и он… — Нарцисса отвернулась от Гермионы, глядя в окно. — В один миг на кончике его палочки танцевала маленькая бумажная птичка, а в следующий миг она была подожжена гневом Темного Лорда, упав на стол кучкой пепла, а затем… затем там появился дементор, кормясь и кормясь, и… мой сын дергался на полу, обмякая, и это все продолжалось… Когда слова Нарциссы затихли, содрогаясь, Гермиона позволила сковороде со стуком упасть на плиту и подошла к другой ведьме, протянув руку и положив ладонь между ее дрожащими плечами, не в силах удержаться от того, чтобы предложить какое-то предварительное утешение. К ее удивлению, Нарцисса прижалась к этому прикосновению. Она повернула шею и прислонилась лбом к руке Гермионы, протянув руку и сжав свободную руку младшей ведьмы между своими. — Я думала, что этому никогда не будет конца. У меня никогда в жизни не было так мало контроля, я… я хотела оторвать это существо от него голыми руками, но все, что я могла сделать, это сидеть там и слушать жалкий, отвратительный разум моего мужа, когда он думал: «Слава Мерлину, это не я в этот раз». Если бы это был кто-то другой, Гермиона ожидала бы, что дрожащие плечи Нарциссы будут сопровождаться слезами, но когда старшая ведьма взглянула на нее, ее глаза были такими же холодными и ясными, как всегда. — Мне так жаль, — сказала Гермиона. У нее не было ни малейшего представления о том, как еще можно отреагировать на что-то столь болезненное. Это было больше всего, что она слышала о времени во время войны, и этот темный, отвратительный, захватывающий мир, о котором Нарцисса говорила с такой болью в голосе, не был похож ни на что, что, как могла представить Гермиона, переживали люди из внутреннего круга. Нарцисса нежно сжала ее руку, признавая ее слова. — Я никогда больше не буду так жить.

***

Завтрак был мрачным, и после него Нарцисса быстро удалилась в кабинет, поэтому прогулки Гермионы привели ее на улицу. Она не стала бороться с желанием дистанцироваться от поместья и всего, что оно в себе таило. После этого… поучительного утра ей не хотелось ни с кем общаться. Был ясный, безветренный день, но солнце мало что могло противопоставить неизбежному февральскому холоду. Холод был неумолим; хотя прошло довольно много времени с момента последнего снегопада, толстый слой грязного белого снега все еще покрывал землю по щиколотки по всей территории. Гермиона смотрела на лужайки. Она не исследовала их зимой, не считая того, что делала все возможное, чтобы заколдовать несколько очагов жизни от надвигающегося снегопада, но на тропинках были свежие следы, уходящие далеко за пределы прогулки от двери до ворот. Гермиона легко узнала отпечаток одной конкретной пятки как след Андромеды. Он принадлежал определенной паре зимних сапог из драконьей кожи, любимых Андромедой, и тем, которые она имела привычку оставлять капать в прихожей. Драконья кожа сопротивлялась согревающим заклинаниям, поэтому Гермиона слишком много раз переставляла их, чтобы они высохли у камина. Она узнала бы этот след где угодно. Однако вперемешку по всей тропинке, которую оставила Андромеда, был более тревожный набор следов с десятью отчетливыми пальцами. Беллатрикс, предположила Гермиона. Кто еще был бы достаточно глуп, чтобы бродить по территории босиком посреди зимы? Кроме того, Гермиона могла вспомнить несколько случаев, когда та или иная ссора между средней и старшей сестрами заставляла Беллатрикс выбегать за дверь, и она была единственной, кто не мог бы вызвать обувь, чтобы последовать за ней. Следы Андромеды не заходили очень далеко, и решимость Беллатрикс пошатнулась вскоре после этого, босые ноги повернули обратно в сторону, откуда пришла Гермиона, но третий набор следов следовал рядом с ней, ведя ее дальше по территории. Она не могла точно определить, чьи это были; они вполне могли принадлежать кому угодно. Было сомнительно, что у Андромеды была только одна пара зимних ботинок, Беллатрикс могла в конце концов вспомнить про пару обуви, и хотя Гермиона никогда не знала, чтобы Нарцисса или Люциус выходили на улицу без необходимости, это не означало, что этого никогда не случалось. Она не думала о следах, пока не дошла до огорода. Томатные лозы были не более чем призрачными кучами на снегу, похороненными и забытыми после того, как их плоды были собраны, но ее маленький росток фасоли все еще стоял высоко в невидимом пузыре тепла, который она для него зачаровала. На самом деле, на удивление высоким. Он вырос выше границ ее заклинания, оставив единственный лист открытым для снега, который теперь деликатно покрывал сеть его прожилок. Гермиона нахмурилась и подошла ближе. Этого не должно было быть. Он был намного выше, чем тонкий колышек, вокруг которого изначально обвивался росток фасоли, но когда она приблизилась, она увидела, что кто-то заменил его высокой, мертвой веткой, и фасоль с удовольствием воспользовалась своим новым проводником для скачка роста. Те же неопознанные следы, по которым она следовала сюда, были разбросаны по всему этому участку земли. Они в равной мере растоптали снег и мертвые помидоры, а рядом с ней лежал обмороженный пакет «Фантастического удобрения Ферзано!». Она видела кучи старых мешков в садовом сарае, но их никогда не оставляли на улице. Гермиона осторожно направила свое согревающее заклинание вверх, давая фасоли больше места для роста, затем опустилась на колени рядом с ним, рассматривая голубые гранулы удобрения, а также отчетливый след своего таинственного садовника. Кто, во имя Мерлина, нашел бы время позаботиться о ее нелепой маленькой жалкой фасоли, не говоря уже о том, чтобы тащить мешок старого удобрения из садового сарая по снегу? Андромеда и раньше следовала за ней в сад, но никогда не проявляла особого желания прикасаться к земле, а у Нарциссы вряд ли было бы свободное время. Беллатрикс… ну… Гермиона прекрасно знала о ее прошлом на этих проклятых акрах. Стала бы она действительно прилагать все усилия, чтобы сохранить растение в живых, вместо того, чтобы вырезать свой фирменный путь разрушения в тех редких случаях, когда она выбегала сюда? Помимо этого, стала бы она заходить в садовый сарай, чтобы сделать это? С другой стороны, размышляла Гермиона, проводя кончиком одной перчатки по контуру пятки, она полагала, что беспечное отношение Беллатрикс даже к самым темным моментам своего прошлого, вероятно, было бы эффективным барьером против любого затаившегося страха или раскаяния, которые в противном случае могли бы удерживать ее от места ее прошлого убийства. Возможно, что-то все-таки заставило ее вернуться в сады. Любопытство взяло верх, и она вытащила палочку из рукава, вспомнив, как давно она не пыталась создать ничего нового с помощью магии. Кончик ее палочки завис над ближайшим четким следом. Она была почти уверена, что это то, что она могла сделать… какое-то заклинание… Она хотела знать, кто здесь ходил последним, поэтому ей нужен был правильный оттенок магии, чтобы вызвать любую тень, оставшуюся от таинственной ведьмы… нечто среднее между бирюзовым, используемым для обнаружения человеческого присутствия, и темно-синим, который мог вызвать тень последнего заклинания от палочки. Перебрав в уме множество оттенков синего, она остановилась на чем-то, что казалось достойным заклинания, прижала кончик палочки к центру следа и сотворила его. Гермиона почувствовала вспышку гордости, когда это сработало. Бесцветное, закутанное в плащ размытое человеческое очертание вырвалось из снега в вихре порошка, и хотя остаток быстро исчез из виду, Гермиона могла легко узнать дикие локоны Беллатрикс, силуэтом выделяющиеся на фоне горизонта. Она встала и смахнула снег с коленей своих мантий, нахмурившись, глядя на путь, по которому следы Беллатрикс шли дальше сада. Она не была удивлена, не совсем, но это был странный образ, тем не менее. Она последовала за следами вниз по лужайкам, и растоптанный снег привел ее к основанию дальней стены. Там путь Беллатрикс повернул и обогнул край ее высокой каменной тюрьмы. Следы не обращали внимания на кусты и живые изгороди, которые встречались на их пути, с одинаковым апломбом топча траву и кустарники, пока внезапно не остановились у края занесенного снегом пруда. Гермиона знала, что Беллатрикс остановилась здесь; в снегу была вмятина человеческого размера, как будто Беллатрикс просто решила перестать идти, упасть и вздремнуть рядом с замерзшим рогозом. Это была такая странная мысль, что Гермиона не знала, смеяться ей или… присоединиться к ней. Она изучала контур в течение мгновения, затем с вздохом опустилась в нетронутый сугроб рядом с ним. Она была не совсем одета для этого, как ей быстро сообщил ее влажный зад, но ей не хотелось двигаться. Вместо этого она слушала жуткую тишину, которая наступила, когда ее дыхание замедлилось. Даже насекомые были прогнаны зимой, и без ее шумных, напряженных шагов и тяжелого дыхания тишина была такой же тяжелой, как тишина мертвых. Небо было тусклым, ровным серым. Холод, казалось, лишил солнце силы, превратив его в бледное, дрожащее отражение на каком-то стеклянном горном озере, не потревоженном даже рябью облаков или ветра. Намек на бледно-голубой цвет на дальнем горизонте напомнил Гермионе глаза Нарциссы. Она застонала, повернулась и уткнулась головой в снег. Вот тебе и оставила все свои тревоги за дверями поместья. Все в Нарциссе было таким… таким многим. Она была такой напряженной, такой неотразимой… даже на расстоянии. И такой красивой, призналась себе Гермиона, моргая растаявшим снегом из глаз. И такой… сложной. В последнее время она начинала понимать, что то немногое, что осталось от Нарциссы Малфой, умирает с каждым днем, с каждой маленькой победой над Люциусом, с каждым общим воспоминанием, и Нарцисса Блэк, которая боролась за возвращение своей свободы, была силой природы, глазом какого-то великого шторма, который становился свирепым и неизбежным, подпитываясь каждым отвергнутым чувством, которое она не осмеливалась держать в себе. Нарцисса могла так легко подавить любого, кто стоял слишком близко, независимо от того, хотела она этого или нет. Даже здесь, снаружи, Гермиона стояла слишком, слишком близко для безопасности. Она не знала, как она собирается пережить еще один месяц этой опасной игры.

***

И все же прошла неделя, затем большая часть еще одной, и очень мало что изменилось. Ее свидания с Нарциссой становились все более и более спорадическими без острой необходимости в публичности, как это было в предыдущие недели. Чем меньше времени они проводили вдали от дома, тем чаще Андромеда могла уезжать, и, казалось, она с головой ушла в свое будущее в Хогвартсе, почти не оглядываясь назад. Беллатрикс вела свой собственный молчаливый совет где-то над их головами, уничтожая еду, которую готовила Гермиона, как всегда, но никогда не спускаясь вниз. Люциус старался не попадаться на глаза. Гермиона не жаловалась. Тем временем Нарцисса настаивала на том, чтобы выводить Гермиону на улицу достаточно часто, чтобы поддерживать интерес СМИ и держать Люциуса в напряжении, но пресса стала более уважительной, и больше не было поцелуев. Гермиона изо всех сил старалась убедить себя, что она не разочарована. Их время в библиотеке также продолжалось, но там стало тише, чем в прошлом. Гермиона знала, что винить ей некого, кроме себя. Она погрузилась в изучение языка эльфов, и хотя Нарцисса всегда была готова помочь с трудным переводом, Гермиона редко просила. Она говорила себе, что лучше дать Нарциссе время и пространство, чтобы разобраться с юридическим беспорядком, в который превратилась ее жизнь, но даже когда стопки документов следовали за Нарциссой в библиотеку и подтверждали ее оправдания, часть младшей ведьмы знала, что все не так просто. Проводить время с Нарциссой стало значить… слишком много. Ее улыбки, когда Нарцисса мимоходом касалась ее плеча, стали слишком реальными, как и озноб, который такие безобидные жесты вызывали, пробегая по ее спине. Она ненавидела это чувство, мысль о том, что она и Нарцисса могут стоять в одном и том же месте, проживая один и тот же момент вместе, но каждое ее действие могло означать одно для Гермионы и нечто совершенно иное для другой ведьмы. Нарцисса была с ней предельно честна, но Гермиона не осмеливалась быть честной с собой. Это начало казаться… обманчивым, поэтому она изо всех сил старалась держаться на расстоянии от ситуации — и от другой женщины — в целом. Нарцисса, казалось, почти не замечала этого. Чем ближе приближалась дата совета, тем больше она пропадала в бумагах и документах, которыми себя окружала. Когда Гермиона в конце концов спросила, она объяснила, что делает. — Это не одноэтапный процесс. Отделение от мужа — это только начало. Это… — Она подняла длинный свиток пергамента. — …это начало процедуры для того, чтобы оставшаяся часть его приговора была выполнена под опекой кого-то другого. На этот раз я рекомендую настоящую тюрьму, но посмотрим. — Другой кусок пергамента был черновиком ее ходатайства о разрешении покинуть Англию, а удивительный пакет маггловских документов помечал ее заявление на паспорт. — Я не хочу рисковать, — настаивала Нарцисса. — Я еду за своим сыном. Я не могла наладить ситуацию, пока живу под этой крышей. Слишком много раз было мое слово против слова Люциуса. Ему всегда было легче просто… быть где-то в другом месте. Я понимаю, почему он ушел. Теперь моя очередь. Улыбка, которую она подарила после этого, была извиняющейся. — Я не думала, что это займет столько времени, — призналась она. Гермиона быстро заверила ее, что понимает, и внимание Нарциссы снова переключилось на документы. — Спасибо. Кстати, ты случайно не знаешь, как сделать фотографию, которая не двигается? — спросила она, с явным раздражением размахивая одной из маггловских бумаг. Вдвоем они в конце концов справились с этим.

***

Без почти ежедневных обновлений их «романа», появлявшихся в газетах, дни начали сливаться воедино. Если бы не Ромми, Гермиона, возможно, вообще забыла бы о значении прошедшего времени. После одной из своих дневных прогулок по магазинам эльф встретила ее на кухне с полками обычных продуктов и руками, полными чего-то неожиданного. «Миссис не просила ничего особенного, но Ромми просто подумала купить хороших шоколадных конфет к празднику». — Празднику? — спросила Гермиона, в замешательстве глядя на вычурную коробку в форме сердца, которую ей только что вручили. — Да, миссис. Сегодня четырнадцатое. Гермиона один раз моргнула, все еще растерявшись, затем ахнула и выронила коробку с шоколадными конфетами, как будто она ее укусила. — День святого Валентина? Нет. Уже? Ромми поймала коробку, прежде чем та успела упасть на пол. — Да, миссис. Подумала, может быть, вы захотите подарить их мистресс с их обедами. — Ой, блин, — пробормотала Гермиона. — Спасибо, Ромми, — добавила она. — Я совсем забыла. Она неохотно взяла предложенные шоколадные конфеты и добавила по одной конфете на каждый из приготовленных ею подносов для обеда. Это была очень милая мысль. Гермиона просто хотела бы, чтобы она сама об этом вспомнила. — Хочешь одну? — спросила она эльфа, и, к ее удивлению, Ромми кивнула, осторожно выбирая самую маленькую, а ее уши счастливо задергались. Гермиона лично отнесла поднос Нарциссы в кабинет. — Ты знаешь, какой сегодня день? — спросила она, входя. Она застала Нарциссу с подбородком, покоящимся на ладони, с закрытыми глазами. Если Гермиона не ошибалась, это был тот же самый комплект мантий, который она носила прошлым вечером. Нарцисса удивленно моргнула, глядя на нее. Она выглядела измученной. — Что более важно, — добавила Гермиона, — ты вообще спала в последние несколько дней? Нарцисса нахмурилась и отмахнулась от беспокойства Гермионы. — Немного. Достаточно. Просто сегодня нужно было рано встать. Нужно было убедиться, что формы закрытия были отправлены сегодня утром, и я… — Нарцисса заметила шоколадное сердце рядом с салатом на подносе Гермионы. — Что… Постой. Сегодня утром. О. Четырнадцатое. Это… Гермиона кивнула. — Я совсем об этом забыла, но Ромми принесла шоколад из магазинов. Мне было интересно, если… ну… может быть, нам стоит сегодня выйти куда-нибудь? — Она поставила поднос на край стола, меньше всего покрытый пергаментом. — Прошло уже довольно много времени. Нарцисса взглянула на еду, затем на часы. — Они будут ожидать этого, не так ли? Пресса. Обед в каком-нибудь вычурном кафе или романтический ужин. Это то, что обычно делают. Я полагаю, нам следует, но… Я бы действительно предпочла этого не делать. Усталость в голосе Нарциссы была ощутима. — Я тоже, — призналась Гермиона, со вздохом садясь на стул напротив Нарциссы за столом. Нарцисса понимающе улыбнулась. — Значит, мы одного мнения. Давай не будем. Давайте позволим им спекулировать, посмотрим, какие грязные слухи породит наше отсутствие. Гермиона усмехнулась, покраснев. Это были довольно предсказуемые слухи. — Ты собираешься весь день здесь просидеть? — спросила она, искренне беспокоясь о том, сколько времени эти юридические махинации отнимают у обычного распорядка Нарциссы. Все еще глядя на бумагу перед собой, Нарцисса медленно покачала головой. — Я собиралась, но ты права. Я занималась этим слишком долго. Она подписала страницу быстрым движением пера, прежде чем встретиться взглядом с Гермионой. — Давай… — она замолчала. — То есть… ты тоже была немного занята в последние несколько дней, если я не ошибаюсь. У Гермионы сжалось в животе, и она подавила инстинктивное извинение, но Нарцисса, казалось, не заметила смущенного румянца на ее щеках. — Я не хотела ничего предполагать, но если у тебя нет других планов…? — При вопросительно поднятой брови Нарциссы Гермиона покачала головой. У нее никогда не было других планов. Не настоящих. — Тогда проведи день со мной. Я полагаю, что наши обычные места в библиотеке скучают по нам, и нам обеим не помешает… менее структурированный день. Не дожидаясь ответа Гермионы, Нарцисса встала и быстро повела плечами, разминаясь. Странный образ ведьмы, стряхивающей воду с переплетенных пергаментом крыльев, на мгновение промелькнул в сознании Гермионы, и она улыбнулась, когда Нарцисса добавила: — Я не трогала настоящую книгу несколько дней. Гермиона без возражений последовала за ней из комнаты. В библиотеке было на удивление легко вернуться к старым привычкам. Их стулья приветствовали их обратно с распростертыми объятиями, и все, что потребовалось, — это мягкий толчок со стороны Нарциссы, чтобы начать их тихий разговор. — Ты нашла что-нибудь интересное в последнее время? Я знаю, что ты целыми днями сидела над свитками. Гермионе удалось улыбнуться, несмотря на легкое чувство вины, которое она все еще испытывала из-за того, что так много дней избегала Нарциссы, и она подыграла вопросу другой ведьмы, даже покачала головой. — Ничего такого, чего бы ты не обнаружила пятнадцать лет назад. Нарцисса усмехнулась. — Ты, наверное, права, конечно. Ироничная улыбка Нарциссы была чем угодно, но только не скромной, но Гермиона знала, что она заслужила эту гордость. Чем больше Гермиона изучала архивы и сопровождающие их научные тексты, тем больше она понимала, насколько впечатляющим был «личный проект» Нарциссы. Она взяла фрагменты давно умершего языка и соединила воедино подобие литературной истории, часть утраченной культуры, которая до сих пор ставила в тупик большинство историков, и она сделала это без какой-либо причины, кроме как… желания. — Почему эльфы? — внезапно спросила Гермиона. Это был вопрос, который какое-то время крутился у нее в голове. — Из всего, что ты могла выбрать для изучения…? Если бы Гермиона ожидала какого-то проницательного, академического ответа, того, который она обычно получала, когда спрашивала Нарциссу о чем-либо на этих полках, она, возможно, была бы разочарована поразительным взрывом богатого, полного смеха Нарциссы. В том виде, как это было, она мгновенно отвлеклась на этот поразительный, редкий звук. Еще несколько мгновений назад Нарцисса, казалось, была на грани того, чтобы заснуть, но что-то заметно изменилось, и в ее глазах появилась яркость, которую Гермиона не могла понять. — О, это целая история, — наконец ответила она, пряча свою, казалось бы, неконтролируемую улыбку за рукой. Гермиона задумалась, что, черт возьми, на нее нашло. — На самом деле, дело было совсем не в эльфах. Все началось с поэзии. — Неужели? — спросила Гермиона. Она не могла решить, было ли необъяснимое хорошее настроение Нарциссы побочным эффектом недосыпания или чем-то более зловещим. Однако, когда Нарцисса начала рассказывать свою историю, Гермиона перестала задаваться этим вопросом и просто… позволила себе наслаждаться. — О, да. Я открыла для себя поэзию совершенно случайно, когда была моложе. Белле нужно было пойти за покупками в Косом переулке, и наши родители взяли меня и Энди с собой. Пока Белла доставала учебники, меня оставили бродить по «Флориш и Блоттс» с… каким-то шипучим напитком, я думаю, и мне удалось заляпать этой отвратительной, липкой, сахарной гадостью одну из выставочных книг. Я так боялась попасть в беду за порчу книги, что спрятала ее под мантию; конечно, сработали всевозможные сигнализации, но никто не посмел бы обвинить мою семью в краже, поэтому никто так и не узнал. На самом деле… — Все еще улыбающаяся Нарцисса встала и, завертевшись, исчезла среди полок, оставив озадаченную Гермиону смотреть ей вслед, все еще мысленно хихикая при виде молодой Нарциссы Блэк, бродящей по Диагону с леденцом на палочке и украденной книгой. — …Вот она! — торжественно объявила Нарцисса. Мгновение спустя она вернулась в поле зрения Гермионы с тонкой книгой в мягкой обложке в руке. — Я думала, что помню, что оставила ее, и я точно знаю, даже после стольких лет. Она так быстро протянула книгу Гермионе, что та чуть не упала на пол. — «Несколько инжиров с чертополоха», — прочитала вслух Гермиона. — Эдна Сент-Винсент Миллей. Она перелистнула оглавление и сразу же столкнулась с большим, коричневатым пятном на первом стихотворении. — Я вижу, что во «Флориш и Блоттс» нет и близко такого уровня чистящих чар, как в твоей личной коллекции. Нарцисса усмехнулась. — Очевидно, нет. Пока Гермиона просматривала слова поэзии, Нарцисса прочла вслух первые несколько: — «My candle burns at both ends; It will not last the night.» («Моя свеча горит с обоих концов; Она не догорит до ночи»). Это первое стихотворение, которое я когда-либо помню. Я была слишком молода для большей части Миллей, но даже в детстве у нее была эта… легкая лирика, которая притягивала меня к ее ранним работам. Я нашла ее темную сторону гораздо позже. Я слышала, что она была замечательной ведьмой. Хотела бы с ней познакомиться, но она умерла, наверное, за четыре или пять лет до моего рождения. — Это маггловское издание, — заметила Гермиона, лишь наполовину слушая быстрые слова Нарциссы. — Еще и американское. — Она отвлеклась на явно немагическую юридическую информацию на странице, на которой была другая половина пятна от леденца. Нарцисса кивнула. — Было так мало великих ведьм, приехавших из Америки. Гермиона удивленно моргнула от этого безапелляционного отзыва. Моменты предвзятости Нарциссы все больше и больше удивляли Гермиону по мере того, как они проводили время вместе. Ее воспитание в чистокровной семье проявлялось неожиданным образом, часто как раз вовремя, чтобы напомнить Гермионе, что эта женщина выросла в совершенно другую эпоху, и не только в силу своего возраста. — Миллей, однако… она была скорее исключением. И очень неординарным. Она добилась первых литературных успехов в маггловских изданиях и не была принята в волшебный канон до самой своей смерти. Она посещала какой-то маггловский университет… Каким шоком это, должно быть, было для общины на Ведьмином острове, да еще и после семи лет в Институте! Кроме того, она… — Нарцисса прервалась, извиняюще улыбнувшись. — Извини. Я обожаю Миллей. Я могла бы говорить часами. Прежде чем Гермиона успела хотя бы взглянуть на книгу, которую ей вручили, восторженный исторический урок Нарциссы начался снова, пробиваясь прямо через ее извинения внезапным потоком слов об особом таланте Миллей к сонетам и ее недооцененных экспериментах в театре. Гермиона была очарована этой поразительной страстью, которую она случайно обнаружила, но она не могла даже начать понимать большую часть этого. — Ты выглядишь так, как будто я говорю на иностранном языке, — сказала Нарцисса после того, как младшая ведьма слишком долго смотрела на нее отсутствующим взглядом. Гермиона покачала головой и неуверенно рассмеялась. — Ах, извини. Просто… я никогда раньше не читала много поэзии. Я понятия не имею о… обо всем этом. Я, конечно, натыкалась на нее пару раз, но ничто не удерживало моего интереса. Вместо разочарования, которое ожидала увидеть Гермиона, глаза Нарциссы загорелись от силы ее внезапной улыбки. — Ничего? О, так дело не пойдет. — Она, взметнув полы мантии, снова исчезла среди полок, бормоча себе под нос, собирая сначала одну охапку книг, затем другую, затем третью, сбрасывая их на внезапно ставший слишком маленьким столик между их стульями. Гермиона в растущем изумлении смотрела на груду бумаги и переплетов. Когда Нарцисса снова убежала, Гермиона крикнула ей вслед: — Все в порядке? Призрачная голова снова появилась из-за края соседней полки на явно нечеловеческой высоте, затем лестница проскрипела за углом, доставив свою обитательницу туда, где Гермиона могла лучше ее видеть. На мгновение легкомыслие последних минут исчезло с лица Нарциссы. Казалось, она сразу поняла, о чем спрашивает Гермиона. — Да. Я просто… больше не устала. Нисколько. Люциус пьет весь день. Он ушел и потерял сознание. Гермиона нахмурила брови. — Ты… пьяна? Нарцисса тихо рассмеялась. — О, нет, вряд ли. Наша связь так не работает. Нет, я просто хотела сказать, что у меня снова появилось… несколько минут относительной свободы, и я намереваюсь их использовать. Она подчеркнула свои слова, позволив последней охапке книг со стуком упасть на остальные. Наконец, Нарцисса грациозно вернулась на свое место и пробормотала: — С чего же начать? Хм… пророческая поэзия… нет, это скучно. Кавендиш довольно сухой, но-о! Левертов… «A spring night entered my mind through the tight-closed window…» («Весенняя ночь проникла в мой разум через плотно закрытое окно…») Как только серьезное настроение Нарциссы опустилось, оно снова исчезло, сменившись той же тихой, радостной энергией, которая двигала самой молодой из Блэков с тех пор, как они вошли в библиотеку. Гермиона обнаружила, что ей в руки передают книгу за книгой, строки поэзии, техники и истории стекали с губ Нарциссы, как густой, дикий мед, и… Гермиона перестала слушать, и это было нормально. Нарцисса, как бы она ни наслаждалась возможностью поделиться этой давней страстью со свежим разумом, казалось, гораздо больше интересовалась тем, чтобы заново открыть для себя забытые сокровища. Слишком много было беспорядочных фраз и полузапомненных декламаций, чтобы Гермиона могла начать их отслеживать, но, хотя она не могла в полной мере оценить слова, она не могла перестать слушать соблазнительный серебряный язык Нарциссы. Кроме того, Гермиона не могла отвести взгляд. Нарцисса была просто полна жизни в своей рассеянности, подтягивая свой стул все ближе и ближе к стулу Гермионы с каждым новым открытием, пока их колени не стали соприкасаться при каждом переворачивании страницы. В то время как Нарцисса постоянно смотрела то вверх, то вниз между строками своих книг и глазами Гермионы, младшая ведьма не могла даже взглянуть на текст. Во-первых, это был тот мягкий намек на улыбку, приподнимавший уголок рта Нарциссы, даже когда она говорила, что похитило внимание Гермионы. Затем, это были пальцы, порхающие между страницами в один момент и останавливающиеся, задерживающиеся на любимом произведении прикосновением одного кончика пальца в следующий. Вскоре это был пульс, бьющийся между вдохами под тонкой, бледной кожей на ее шее, выбивающийся локон волос, который развевался перед ее губами, то, как усталая тьма под ее глазами соответствовала тени между скулой и челюстью… О нет, подумала Гермиона про себя. И не раз, на самом деле. Но она не могла заставить себя отвернуться. Мысли были там, на задворках ее сознания. Мысли, которые вызывали любопытные и ужасные опасения по поводу того, какие мысли могут быть слишком громкими, чтобы даже осторожная легилименция Нарциссы могла их избежать. Мысли, которым не было места в их фарсе, в их уловке, в их инсценированном взаимопонимании. Гермиона цеплялась за надежду, что Нарцисса слишком отвлечена, чтобы заметить ее собственное разрозненное внимание, и решила, что, если Нарцисса все же наткнется на что-либо в ее сознании, что могло бы заставить младшую Блэк остановиться, это было, безусловно, и полностью ее собственная вина за то, что она была такой… такой… Красивой. Она была так проклято красива в таком виде, наполовину погребенная в книгах и этом тихом, восхитительном великолепии и этой редкой, более теплой радости, и… Гермионе нужно было отвлечься. Она взяла ближайшую книгу, поддакивала словам Нарциссы и пожелала, чтобы текст на странице перед ней мог быть таким же изысканным, как его описывала Нарцисса, потому что тогда, возможно, был бы шанс в аду, что это могло бы отвлечь ее внимание от грани безумия. Наконец, Нарцисса, казалось, поняла, как долго она говорила, и Гермиона обнаружила, что у нее есть возможность прочитать страницу или две между вспышками опасных, медовых слов другой ведьмы. Она медленно перебирала кучу на своих коленях, не понимая, как большинство книг вообще попали туда. Отложив в сторону странную коллекцию стихов, составленных из газетных вырезок, чьи часто движущиеся слова на самом деле вызывали у нее легкое головокружение, Гермиона обнаружила текст, с которого все началось, все еще открытый на странице, испачканной леденцом, и сопровождающем его стихотворении. «My candle burns at both ends; It will not last the night; But ah, my foes, and oh, my friends— It gives a lovely light!» («Моя свеча горит с обоих концов; Она не догорит до ночи; Но ах, мои враги, и о, мои друзья Она дает прекрасный свет!») Пока Нарцисса тихо бормотала об искусстве, письме и магии, Гермиона почти чувствовала ведьму за этими словами, намек на другую в этих четырех простых строках. Она позволила голосу Нарциссы омыть ее, позволила себе переворачивать страницы с открытым разумом, и она решила тогда и там, что поэзия — странное существо, но, возможно, не такое неуместное, как она когда-то представляла. — Гермиона, — сказала Нарцисса, отвлекая и без того раздробленное внимание младшей ведьмы от последней книги. — Хм? — Она оторвала взгляд от страницы. От напряженности взгляда Нарциссы Гермиона задумалась, когда она полностью потеряла нить одностороннего разговора, и как долго она была объектом этого на удивление внимательного взгляда. — Я собираюсь попросить кое-что очень эгоистичное, — продолжила она, протягивая руку и забирая книгу из рук Гермионы. Когда объяснение не последовало немедленно, Гермиона спросила: — О? Нарцисса уставилась на обложку книги, которую только что взяла, проводя кончиком пальца по закрученной гравюре названия. Казалось, она тянула время. Наконец, она отложила книгу в сторону и шумно вздохнула. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь после моего отъезда. — Что? — выпалила Гермиона. Она откинулась назад на стуле, больше не поглощенная пьянящим оцепенением последних часов. — С какой стати я должна это делать? Нарцисса слабо улыбнулась ее негодованию. — Признаюсь, я задавалась вопросом, было ли мое настояние единственным, что удерживало тебя с нами так долго, и, полагаю, это мой ответ, но не то, почему я спросила. Нет, это только… — Она провела тонкой рукой по волосам в жесте, который Гермиона научилась распознавать как смущение. — Я знаю, что произойдет, когда я уеду. И Андромеда, и Беллатрикс в мгновение ока вцепятся друг другу в глотки, и я получу пятнадцать вопилок за первую неделю с требованием немедленно вернуться домой, а я не могу этого сделать. Я не могу вечно мирить их. Но я также… Я не хочу видеть, как им больно. Если произойдет что-то действительно серьезное, пока меня не будет, я вернусь, но я не доверяю ни одной из них, что они не воспользуются этим, чтобы манипулировать моей обеспокоенностью. Мне нужно, чтобы ты была моими глазами и ушами, mindre. Гермиона качала головой, ожидая момента, чтобы вставить и возразить, но тихое бормотание эльфийского слова заставило ее остановиться. Она с трудом сглотнула. — Всего на немного, — добавила Нарцисса. Она протянула руку и сжала одну из рук Гермионы. — Две или три недели. Если случится что-то, о чем мне действительно нужно знать, ты сможешь связаться со мной. Мне не придется продираться сквозь мелочную злобу, с которой они будут сходить с ума, чтобы узнать правду. — Ты доверяешь мне настолько, что я не позволю им просто убить друг друга? — Хотя тон Гермионы был легким, даже шутливым, она была слишком серьезна в своем вопросе. Нарцисса улыбнулась. — Я думаю, у тебя сложные отношения со всеми тремя из нас, но я не думаю, что ты хочешь смерти кого-либо из нас. Плечи Гермионы поникли. — Ты не ошибаешься, — пробормотала она. — Хотя это не должно было быть моим аргументом, — добавила она, начиная отнимать руку от руки Нарциссы. — Есть множество других причин, по которым мое пребывание здесь — худшая идея, какую только можно себе представить. Нарцисса с легкостью снова схватила руку Гермионы, проводя большим пальцем по пульсу на запястье Гермионы в рассеянно успокаивающем жесте. — Я уверена, что есть. Но я же не прошу навсегда, и ничто не помешает тебе уехать, если в конце концов окажется… слишком неуютно. Ты хотя бы пообещаешь попробовать? В словах Нарциссы не было коварства, ее просьба была мягкой и непритязательной, и ее рука была теплой вокруг руки Гермионы. Что такое еще один месяц в масштабах всего этого, поддразнивали ее мысли. Целый месяц с Беллатрикс и Андромедой. В одиночестве, спорила она. Все ради женщины, которую я, возможно, больше никогда не увижу. С Днем святого Валентина меня. Отрицание умерло где-то в глубине умоляющего взгляда Нарциссы, однако, и Гермиона проглотила свои протесты, виновато кивнув. — Я попробую.