Часть 20

— Kaiy vor'ecian dien… ах… хмм. Vor'ecian dienniil'de? Нет. Это не то. Лес. Какое, черт возьми, слово для леса? Деревья — kest'de, так что лес — это… о, ради Мерлина! Почему я не могу… — Lorst'de, миссис? — Lorst'de! Вот именно! Спасибо… — Когда слово появилось позади нее, казалось, из воздуха, Гермиона была так поглощена своей жалкой попыткой написать эльфийский сонет, что даже не задумалась о другом присутствии в комнате. Как только ее практичный разум догнал своего творческого собрата, она медленно повернулась на стуле. — …Ромми? Домовой эльф стояла в дверях ванной комнаты, силуэтом выделяясь на фоне, наполовину закончив замену использованных полотенец Гермионы на чистые, — задачу, которую ведьма пыталась взять на себя, но которую Ромми и Атчам ни за что бы не позволили ей сделать. — Да, миссис? Гермиона встала, пересекла комнату и присела на корточки перед маленькой фигуркой. Глядя прямо в огромные, нервные глаза Ромми, она спросила: — Откуда ты знаешь это слово? Ромми моргнула, глядя на нее. — Ну, от мамы Ромми, миссис. Гермиона откинулась назад на пятки. — От твоей мамы? Ромми становилась все более беспокойной. — Да, миссис. Ромми знает много старых слов. — Старых слов, — прошептала Гермиона. — Да, миссис. Мама поет их, когда Ромми была маленькой. Много-много старых слов Ромми знает. Гермиона вскочила на ноги. Она напугала бедную эльфийку так, что та чуть не уронила полотенца, которые несла, но Гермиона почти не заметила этого, собирая перо и клочок пергамента со своей неудачной строкой поэзии. В любом случае, это была глупая идея, явно порожденная ее непреодолимым увлечением Нарциссой Малфой, а не внезапным желанием стать поэтом. Не задумываясь, она зачеркнула строку, возвращаясь туда, где стояла Ромми. Снова присев на корточки и балансируя пергаментом на колене, Гермиона спросила: — Ты могла бы повторить что-нибудь из этого? Песню? — У Ромми нет маминого голоса, миссис, — пробормотала эльфийка, уши ее дергались, кончики опустились. — Тебе не обязательно петь, я просто хотела узнать… Ромми покачала головой. — Старые слова всегда поются. — О, ну тогда. Ты могла бы… К удивлению Гермионы, Ромми неохотно кивнула, прежде чем она успела закончить свою просьбу. — Если миссис настаивает. Эльф прочистила горло с писком, затем начала петь мягким, жестяным сопрано. — Co'ee di'elle von lorst'de ka'rhyi… Гермиона изо всех сил старалась записать то, что слышала, пока пела домовая эльфийка. Это был не самый приятный звук, и он продолжался довольно долго, но Гермиона заставила Ромми повторить это дважды, прежде чем обуздала себя и позволила смущенному существу вернуться к своей работе. С фонетическим подобием странной колыбельной, запечатленной чернилами на странице, Гермиона поспешила вниз в поисках Нарциссы. Библиотека была пуста, но Гермиона нашла ее за столом в главном кабинете. — Нарцисса! Я… — Она заметила гору бумажной работы и чернильные пятна на кончиках пальцев Нарциссы и сделала шаг назад. — …могу вернуться позже, если ты занята? Нарцисса взглянула вверх, когда Гермиона ворвалась. Она снова посмотрела на груду бумаг вокруг нее и покачала головой. — Нет, пожалуйста, останься. Это идеальное время для перерыва. Тебе что-то нужно? — Ну, не то чтобы нужно, нет, но я надеялась, что ты сможешь помочь мне кое-что перевести? — Она шагнула вперед и положила клочок пергамента перед другой ведьмой. — Это беспорядок, я уверена, но ты знаешь об этом намного больше, чем я, и… Глаза Нарциссы расширились, когда она подняла страницу. — Что это? — пробормотала она, но отмахнулась от слов Гермионы, когда та начала отвечать. — Секунду. Достав из самого большого ящика, Нарцисса вытащила пару очков для чтения в золотой оправе, которые Гермиона никогда раньше не видела. Она рассеянно водрузила их на нос и провела кончиком пальца по размазанной строке рукописи Гермионы. — Я кое-что из этого узнаю. Это… эта часть здесь — один из самых известных мифов о происхождении эльфов, но… гораздо более полный! Ужасно с ошибками, правда. И это… эта часть в конце, похоже на Хронику последних дней, но… это другое, это… — Нарцисса взглянула вверх и оборвала себя. — Почему ты так на меня смотришь? Гермиона с трудом сглотнула и встряхнулась. Нарцисса выглядела так по-другому в очках, что это на самом деле отвлекло Гермиону до такой степени, что она пропустила большую часть слов другой ведьмы. Маленькие металлические оправы имели сверхъестественный эффект, заставляя ее выглядеть одновременно старше и… мягче, чем она обычно казалась. Они были поразительным признаком уязвимости, но бледные глаза, глядевшие поверх оправ, были такими же ясными и пронзительными, как всегда. — Извини, просто… я никогда не видела тебя в них. Нарцисса моргнула, рассеянно потянувшись и прижав оправу дальше к переносице, прежде чем опустить взгляд обратно на пергамент. — О. Да, ну… В библиотеке есть чары для облегчения чтения. Твоя ужасная писанина не обладает такой роскошью. Кстати говоря… — Нарцисса отложила пергамент и одним плавным движением сняла очки, постукивая концом одной дужки о нижнюю губу. — Как, во имя Мерлина, ты это получила? — От Ромми, — сказала Гермиона, проходя за стол, чтобы снова посмотреть на страницу через плечо Нарциссы. — Ты это узнаешь? — От Ромми? — эхом повторила Нарцисса. — Нашей домовой эльфийки? — Да. Именно. — Она же даже читать не умеет! Чья это вина? — подумала Гермиона, но подавила слова, прежде чем они успели вырваться. — Нет, но ей не нужно было читать, чтобы это запомнить. Это была песня, которую ее мать пела ей. Пальцы Нарциссы смяли край бумаги, когда ее хватка усилилась. — Ты ведь не можешь иметь в виду… Гермиона наклонилась ближе, изо всех сил стараясь разобрать случайное слово или фразу, которые она узнала. — Ты сказала, что первая часть — это миф о происхождении, верно? Я вижу строку о сердце леса… великую тьму… это пещера? Свет следующей части предполагает… — …выход из пещеры. Ты права! Мучительный свет. Свет, который ломает, или стирает… — Домовые эльфы. Ты не можешь отрицать, что это имеет смысл! Если это история, язык домовых эльфов, с их огромными глазами… Должно быть, они веками жили в пещерах, прежде чем мы их обнаружили! — Это не может быть о домовых эльфах! — огрызнулась Нарцисса, больше не захваченная моментом открытия. — Это высший эльфийский! Гермиона покачала головой. У нее было больше времени с этими словами, больше повторений в хриплом, благонамеренном мурлыканье Ромми, чтобы установить связи даже без перевода, и она подумала, что, возможно, наткнулась на что-то огромное. — Можешь перевернуть это еще раз? — спросила она, игнорируя восклицание Нарциссы. — Ты сказала, что эта вторая часть о последних днях. Ты показала мне этот свиток, верно? Обожженный. На нем всего несколько фраз о конце эпохи, но посмотри, что мы упускали! Это… — Гермиона протянула руку и коснулась одного размазанного слова, которое снова и снова появлялось на странице. —… это слово для нас. Для людей. Или, скорее, для волшебников. Мы были концом их эпохи. Высшие эльфы не вымерли, не так ли? Или, по крайней мере, не сами по себе. Нарцисса качала головой, но, казалось, не могла найти слов, чтобы отвергнуть предварительный вывод Гермионы. — Высшие эльфы не были какой-то мифической, дочеловеческой расой, которая вымерла в конце концов! Мы… — Тон Гермионы стал более сдержанным. — …нашли эльфов. Мы… давай посмотрим… — Гермиона собрала несколько других слов, которые знала. — …сожгли. Borecian. Огонь. Borsiege. Shar'hotan. Убили. Должно быть, мы вели с ними войну, и когда мы победили… мы поработили их. Нарцисса замерла во время слов Гермионы. — А что же тогда со всей их культурой? Высшие эльфы были цивилизацией, гораздо более развитой, чем мы в то время! Они не могли быть… домовыми эльфами. Они были существами… роскоши, красоты и такой самодостаточности, что у них было все время в мире для поэзии, искусства и… — …и они во многом были лучше нас! Во многом! У нас есть записи об этом, о поражениях в битвах против них… Должно быть, потребовалось больше века, чтобы победить их. Неудивительно, что мы переписали историю, изобразив высших эльфов высокими, красивыми, богоподобными существами… Так нам было легче проиграть. Вид с магией почти такой же сильной, как наша, и цивилизацией гораздо более развитой…? Это был бы достойный враг. Это не могли быть маленькие существа, живущие в земле, которые вполне могли бы в мгновение ока стереть волшебный род с лица земли, если бы они были на это склонны. Это должен был быть кто-то, кому мы могли… проиграть с достоинством. Если я и знаю что-то о волшебном мире, так это этот нескончаемый страх перед теми, кто отличается от нас. Неудивительно, что мы уничтожили любые доказательства того, что раса, которую мы взяли в слуги, когда-то процветала за пределами наших самых смелых представлений! Неудивительно, что мы не позволяем им использовать палочки или читать и писать, и все же… — …это сохранилось, — перебила Нарцисса тихим голосом. Она снова взяла пергамент и повертела его в руках. — Передавалось от одного поколения к другому. Вся история их народа… — Колыбельная, — закончила Гермиона. — Колыбельная, — повторила Нарцисса. В комнате воцарилась тишина, пока Нарцисса изучала обратную сторону пергамента, снова и снова перечитывая каракули Гермионы. — Я права, не так ли? — спросила Гермиона. Это было поразительное открытие, узнать, что домовые эльфы — это не низший подвид эльфов, какими их долгое время считали, и Гермиона намеревалась довести это дело до конца. — Мы столетиями все понимали неправильно. — Очень может быть, — пробормотала Нарцисса, наконец, оторвав взгляд от слов. — Не то чтобы это кому-то сейчас помогло. Я почти единственный ученый по эльфийскому языку, оставшийся в живых. — Тогда ты должна что-то сделать! — настаивала Гермиона, удивленная пренебрежительными словами Нарциссы. — Ты, вероятно, единственная, кто может это сделать. — Ну, я не могу представить, что. Андромеда много раз спрашивала наших эльфов, хотят ли они свободы. Они в этом не заинтересованы. Они довольны. — Они не довольны! Они… их эксплуатируют! У них не было выбора в этом на протяжении столетий, по-настоящему. Куда еще они могли бы пойти! Конечно, они не хотят своей свободы. Одна из бровей Нарциссы поднималась все выше и выше по мере того, как нарастало упорство Гермионы. — И что бы ты хотела, чтобы я сделала? Дала им ее в любом случае? Заплатила им золотом, к которому они и так имеют почти полный доступ? Заставила их прокладывать себе путь в мире? Гермиона нахмурилась. — Ты могла бы хотя бы перестать обращаться с ними как с… как с животными! — Она схватила теперь уже сильно помятый клочок пергамента и поднесла его всего в нескольких дюймах от лица Нарциссы. — Ромми знает об этом языке больше, чем ученые за всю свою жизнь, но она не узнала бы, что на него смотрит, если бы ты свалила ей на колени всю библиотеку свитков! Вы держали их в таком положении! Вы сделали невозможным для них когда-либо надеяться стать частью волшебного мира. Я имею в виду, ради Мерлина, ты могла бы хотя бы позволить им читать! Ты могла бы хотя бы дать им знать об их истории, их искусстве, их собственной культуре. Ты… — Ты права, Гермиона. — …могла бы хотя бы попытаться… Погоди. Извини? Нарцисса осторожно вытащила пергамент из дрожащих пальцев Гермионы. — Ты абсолютно права. Есть кое-что, что я могла бы сделать, и если это так много для тебя значит, я это сделаю. Гермиона открыла рот, но звук не вышел, поэтому она снова закрыла его. — Я посмотрю, знает ли Беллатрикс, какие именно чары не пускают Ромми и Атчама в библиотеку. Если она не знает, я покопаюсь в записях моих родителей, хотя, бог знает, каким кошмаром это будет. Брови Гермионы сошлись на переносице. — Я не хочу, чтобы ты делала это только потому, что я тебя попросила. Я хочу, чтобы ты сделала это, потому что, ну, потому что это правильно. Потому что тебе не все равно. Потому что ты на самом деле считаешь, что домовые эльфы заслуживают лучшей жизни, чем эта. Ответный вздох Нарциссы был не совсем терпеливым. — Гермиона. Правда. Эта жизнь намного лучше, чем все, что они могли бы сделать для себя сами. Мы дали им двоим гораздо больше свободы, чем большинству, относительно безопасную жизнь, где нет страха замерзнуть, проголодаться или заболеть. Теперь я понимаю, что я явно неверно оценила их, и я признаю это, но какой бы ни была история, которая привела их сюда, они такие, какие есть. Последние слова Нарциссы задели что-то в Гермионе, опустив уголки ее губ вниз в гримасу. — Значит, это то, что ты обо мне думаешь? — пробормотала она. — Что? — Значит, это то, что ты обо мне думаешь? — повторила Гермиона более громким голосом. — Во имя Мерлина… — О, не начинай. Ты вполне могла бы говорить обо мне только что. И ты не ошиблась бы. Эта жизнь лучше, чем я могла бы устроить себе сама, с каким-то вкусом свободы и со всеми моими основными потребностями, о которых позаботились, но ты не можешь стереть прошлое! Если несчастья рождения и недостаток образования означают, что ты не считаешь, что их жизнь стоит чего-то большего, чем вечность, проведенная за стиркой полотенец и выполнением поручений, я не понимаю, зачем ты тратишь свое время на меня. Гермиона отвернулась, яростно моргая, чтобы сдержать намек на горячие слезы, угрожающие выступить в ее глазах, потому что она не расстроена, не по-настоящему. Она просто… разозлилась! Она почти подумала, что Нарцисса, которую она узнала за последние несколько недель, была совершенно другой Нарциссой, не той, которая называла ее грязнокровкой и встречала ее только насмешками и презрением, но, очевидно, она позволила себе слишком, слишком отвлечься на красивый голос и его опасные успокаивающие слова. — Гермиона, я… я даже не знаю, с чего начать. Ты же знаешь, что я так о тебе не думаю. Это ты сама себя видишь как нечто большее, чем просто еще одного домового эльфа для нас? — Нет! — огрызнулась Гермиона, поворачиваясь лицом к другой ведьме. — Нет, я так себя не вижу, и я устала от… от того, что все ожидают от меня этого! Я знаю, что моя жизнь чего-то стоит. Я не просто какой-то избитый ребенок, ждущий, когда его вытащит с улиц прекрасный спаситель с сердцем и карманами, полными золота. Я горжусь тем, что смогла сделать здесь, и я не собираюсь просто… поддаваться на всех, кто проявляет ко мне больше доброты, чем, по их мнению, я заслужила. Гермиона больше не заботилась о слезах. — Но знаешь что? Я не думаю, что я больше, чем просто еще один домовой эльф, потому что эти два эльфа так много сделали для твоей семьи за такое долгое время, и они тоже гордятся тем, что делают, и их жизни стоят столько же, сколько и моя, и твоя, и если бы у меня была сила, как у тебя, я была бы рада получить возможность помочь им вернуть свое прошлое! Я бы отнесла этот чертов перевод тому, кто мог бы использовать его, чтобы переписать историю, чтобы вернуть эльфам их голос, и меня бы не пришлось просить. Потому что мне не все равно. Голос Гермионы сорвался в конце, и ей пришлось бороться, чтобы взять слезы под контроль, но она была рада, что сказала это, даже если ошеломленное молчание Нарциссы заставило ее закусить губу от намека на страх, поднимающийся за ее гневом. Спорить с чистокровной главой дома о правах немагических существ, вероятно, не было самой блестящей идеей, которую она когда-либо выдвигала, но к черту благоразумие, Гермиона сказала именно то, что хотела, один раз в своей жизни, и она не собиралась отступать сейчас. Нарцисса, казалось, не могла встретиться с Гермионой глазами. — Ты снова права, не так ли? — тихо спросила она. — Это… Как это снисходительно с моей стороны. Выражение рта Нарциссы, казалось, показывало, насколько горькими были эти слова на вкус, но она все же продолжала говорить. — Ты… Ты так сильно изменилась с тех пор, как я впервые увидела тебя, и я… это совсем не то, что я имела в виду. Полагаю, я просто… мне тоже не нравится так о себе думать. Как о… предвзятой. — Она пробормотала это, как какое-то грязное слово. — Мне потребовалось много времени, чтобы отбросить риторику Пожирателей смерти, и большая часть меня хочет верить, что я оставила все это позади, когда порвала с Люциусом, но ты права. Волшебный мир должен извиниться перед нашими эльфами. Я понятия не имею, как это сделать, но я… я поговорю с МакГонагалл. Она всегда поддерживала мое исследование, и ее работа с немагическими существами до ее назначения заместителем была новаторской. Если и есть кто-то, кто мог бы знать, что с этим делать, так это она. Шерсть на загривке у Гермионы все еще стояла дыбом, но неохотная искренность в голосе Нарциссы медленно отсекала ее гнев. — И ты, конечно же, права не только насчет эльфов, и я это знаю, правда. Ты стала гораздо более уверенной в себе, чем, ну, даже чем я была в твоем возрасте. Я бы не сидела здесь с тобой вот так, принимая то, чем мы занимаемся весь месяц, если бы это не было правдой. Мои извинения за то, что когда-либо намекнула на обратное. Гермиона молчала, размышляя над словами Нарциссы. Это было не совсем пламенное заявление о поддержке благополучия эльфов, и не совсем понимание гневных слов Гермионы, но это было гораздо больше, чем она ожидала. Медленно она улыбнулась и произнесла несколько успокаивающих слов. — Ну, хорошо, так что, может быть, я не совсем так уверена в себе. …Мягкое напоминание время от времени не помешает. И спасибо. За то, что выслушала меня. И за то, что… старалась.

***

Прошла еще одна неделя. Нарцисса выкроила два драгоценных дня, чтобы сопровождать Андромеду в Хогвартс, и после первого визита она вернулась с заверениями, что директор нанесет визит в течение месяца, чтобы поговорить с Ромми. Гермиона немедленно запротестовала против расплывчатого обещания и произвольных сроков, придя к выводу, что благополучие эльфов может быть единственным делом, в котором она когда-либо что-то изменит за всю свою жизнь, но неохотно уступила. У директора Хогвартса не было много свободного времени, чтобы посвятить его историческим культурным открытиям, но Нарцисса пообещала, что Гермиона сможет высказаться, когда это время в конце концов придет. Часть Гермионы задавалась вопросом, не было ли все это частью какого-то заговора, чтобы продержать ее здесь еще целый месяц, но она не хотела думать, что Нарцисса способна на такой обман. Она никогда не была особенно доброй, заботливой или бескорыстной, но она была прямолинейной, и она была честной. Гермиона приняла предложение как должное и поблагодарила ее. Второй день в Хогвартсе был «светским визитом», как описала его Нарцисса, и Андромеда вернулась без нее на ужин. Гермиона прождала час позже, чем обычно проводила время в библиотеке, но, когда она начала клевать носом над Лессингом, она сдалась. Из того, что рассказала ей Нарцисса, она не возвращалась в школу своего детства с тех пор, как Драко покинул те же самые залы. Должно быть… много чего нужно обсудить, даже если она и не оставалась частью мира Хогвартса, как это сделала Андромеда. К тому времени, как она вернулась на ночь в свои покои, было очень поздно, и эльфы уже погасили большую часть факелов в залах. Она вошла в спальню, черную как смоль, и ей пришлось поставить свою охапку книг на пол, прежде чем она смогла зажечь кончик своей палочки. Шепотом «Люмос!» осветило лицо всего в нескольких дюймах от ее собственного. — Экспеллиармус! — прорычал Люциус, когда Гермиона так быстро вдохнула воздух, что подавилась им. Ее палочка вылетела из ее пальцев и скользнула под кровать, и прежде чем она успела даже перевести дух, деревянный наконечник уперся ей в шею. — Силенцио. Люциус смотрел на нее почти целую минуту, глаза его были дикими, как будто он ждал, что она вытащит какой-то способ сбежать из воздуха, но Гермиона прижалась спиной к стене, ее палочка затерялась в темноте, и у нее было очень мало идей. Медленно его нервный взгляд начал расслабляться, и он еще глубже вонзил палочку. — Тут есть два пути, — протянул он с внезапной, болезненной уверенностью. — Я могу убить тебя здесь и сейчас. Больше никакой грязнокровки, никакого романа, никакого развода. Если будут слухи, тем лучше. Развеять эту неприятную историю о том, что я позволяю распутству моей жены оставаться безнаказанным, но поверь мне, когда я говорю, что ты умрешь, я никогда не увижу камеры тюрьмы за это. Рука Гермионы медленно поднималась рядом с ней, пока она говорила, но когда она отчаянно попыталась схватить палочку, он резко откинулся назад, давая себе достаточно места, чтобы быстро наложить проклятие связывания тела. — Ах, ах. Первый вариант начинает выглядеть явно более привлекательным, а мы этого не хотим, верно? — Гермиона свирепо посмотрела. Это было лучшее, на что она была способна, и если альтернативой было проявление любого намека на страх, который она чувствовала, гнев был более привлекательным чувством. — В конце концов, второй вариант гораздо более привлекателен. — Кончик палочки поднялся и вытащил локон вьющихся волос из глаз Гермионы, неэффективно заправляя его за ухо. Он выскользнул, даже когда Люциус продолжал свои леденящие душу, восторженные слова. — Я предлагаю… сделку. Насчет, ну… твоей преданности, я полагаю, или, по крайней мере, об этом тревожном спектакле, который ты разыгрываешь. Скажи моей жене, что ты не можешь довести дело до конца; ты пошла и влюбилась в меня. Если бы Гермиона могла, она бы рассмеялась. Как бы то ни было, ее взгляд только усилился, и тошнотворное чувство, ворочающееся в ее животе, бурлило от ее беспомощного гнева. — Прости меня, если я не был впечатлен этим маленьким актом, который ты разыграла перед половиной волшебного мира, но, учитывая, что ты уже делала это однажды, наверняка не составит большого труда заставить мою жену поверить, что твоя верность… изменилась. Даже если нет, это обязательно заставит ее ослабить бдительность. Я уже знаю, какая ты для нее обуза. Я не могу представить, что это что-то для тебя значит, впрочем. Чем она тебя купила, хм? Это могли быть только деньги, и я сомневаюсь, что еще несколько галлеонов стоят твоей жизни или ее так называемой свободы. Прими мое предложение. Помоги мне вернуть то, что всегда было моим. Сокруши ее надежду, измени тон в газетах, и я позволю тебе продолжить свое жалкое существование где-нибудь в другом месте, после того как вся эта неразбериха уляжется. Он наклонился ближе, его палочка скользила по линии ее челюсти. — Я даже не заставлю тебя трахаться со мной, — прошептал он. — Хотя я действительно должен, со всеми теми неприятностями, которые ты вызвала. Шепотом произнесенное заклинание отменило связывание и чары молчания, чтобы она могла ответить, но палочка была слишком сильно прижата к ее горлу, чтобы было удобно. — Ну? Что это будет? Сознание Гермионы работало с огромной скоростью, размышляя о том, что произойдет, если она притворится, что согласна, задаваясь вопросом, как он может заставить ее выполнить отчаянное обещание, задаваясь вопросом, не может ли она сорвать его блеф, попросив вместо этого смерти. Она открыла рот, еще не будучи уверенной, какой ответ может появиться, но прежде чем она успела заговорить, лоб Люциуса внезапно резко откинули назад, и кончик его палочки провел толстую белую царапину по всей длине горла Гермионы. — Цисси оставит ее в живых, — прошипел голос, и Гермиона в шоке смотрела, как Люциуса оттаскивают от нее, Беллатрикс с безумными глазами тащила его назад, сжав кулак в его волосах, а другой рукой царапала его пальцы, которые обхватили его палочку. — После того, как твоя жена закончит, — продолжала Беллатрикс, пока окровавленные пальцы Люциуса бросали в потолок неэффективные красные вспышки света. — Ты можешь делать с грязнокровкой все, что хочешь. А до тех пор она живет. Гермиона проигнорировала зловещие слова, нырнув к кровати за своей упавшей палочкой. Люциус вырвался из хватки Беллатрикс, направил палочку на сестру своей жены и отбросил ее, лишенную магии, к дальней стене в вихре алого света, но Гермиона не оглянулась. Она ползала на руках и коленях в темноте, пока кончики ее пальцев не коснулись края знакомой, ребристой рукоятки. В тот момент, когда палочка оказалась в ее руке, она бросила безмолвное проклятие к ногам Люциуса и отползла обратно из-под кровати. Он увернулся от ее заклинания. Его палочка была направлена прямо на нее. Беллатрикс, сползшая вдоль стены, с каплей крови, стекающей из уголка ее рта, все еще держала глаза открытыми и сосредоточенными на происходящем. Палочка Гермионы все еще прижималась к полу. — Похоже, вариант номер один, — прошипел Люциус. — Жаль. Желтый луч света вырвался из кончика его палочки. Гермиона отскочила назад, проклятие пролетело в сантиметрах от нее. — Мы не играем в прятки, девчонка, — мягко и холодно произнес Люциус, но Гермиона не слушала. Она выкатилась из-под дальней стороны кровати и поднялась на колени. Она проигнорировала заклинание, формирующееся на губах Люциуса, сосредоточившись на самых ярких и яростных цветах, которые только могла представить, и бросила их сквозь плечо, вдоль всей длины своей палочки, со всей силой злости и отчаяния, которые она чувствовала. Ее магия столкнулась с неслышным заклинанием Люциуса и разорвала его, как папиросную бумагу. Палочка Гермионы дрожала, вибрировала, как будто электрический разряд бежал от заклинания обратно к ее запястью, и она не смогла бы остановить поток яростного света, даже если бы захотела. Она сквозь сияние наблюдала, как ее заклинание раздробило палочку Люциуса и вонзилось ему в руку, потрескивая и искрясь, как электрическая дуга, поднимаясь вверх по его плечу и растекаясь по груди, как сеть призрачной молнии, которая отбросила его назад с такой силой, что на деревянной обшивке остались трещины. Так же быстро, как появилось, заклинание исчезло, и Люциус остался в дрожащей, съежившейся куче у дальней стены, с единственным осколком своей разбитой палочки, зажатым между его все еще вытянутыми пальцами. Гермиона, наконец, поднялась на ноги, бросив нервный взгляд на Беллатрикс, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она облизывает губы. Это был нервный жест, и он убрал капли крови, которые потемнили один уголок ее рта, но глаза Беллатрикс были устремлены на палочку Гермионы, и если бы это был кто-то другой, Гермиона подумала бы, что это взгляд человека… впечатленного. Впечатленного вопреки самому себе. Однако, когда она взглянула в глаза Гермионы, это было с поразительной степенью незаинтересованности. — Ну что ж. Это все уладило, не так ли? — Беллатрикс поднялась и провела рукой по волосам, вздрогнув, когда рука запачкалась кровью. — Похоже, ты наконец-то научилась немного заботиться о себе, питомец. А теперь, если ты не возражаешь… Она пересекла пол на слегка неустойчивых ногах, опираясь на стену над явно испуганным Люциусом. — …у нас с Люци есть кое-что, о чем нужно поговорить. Наверху. С поразительной физической силой она подняла его за воротник мантии, игнорируя пронзительные, непонятные звуки, прорывающиеся между его губами. — Погоди. — Гермиона осторожно держала палочку поднятой в сторону пары через комнату. — Ты же всерьез не думаешь, что я… — …помогу тебе поднять его наверх? Конечно, думаю, — перебила Беллатриса. — Разве что ты хочешь беспокоить Цисси этим. Гермиона недоверчиво смотрела на Беллатрикс, но ее мысли лихорадочно метались. Все еще испуганная часть ее хотела пойти к Нарциссе, рассказать ей о том, что Люциус только что попытался сделать, попросить ее защиты, но… они были так близки к концу. У Нарциссы и так было полно дел, так много вещей, о которых нужно беспокоиться, даже не зная, что ее муж только что совершил покушение на убийство. Что могла бы сделать Нарцисса, чего она еще не пробовала? Нет, рассказ Нарциссе ничего не даст, кроме как добавит еще немного беспомощного стресса к ее и без того перегруженным дням. С другой стороны, она не могла представить, что Беллатрикс могла бы предложить в качестве альтернативы. Если Люциус что-нибудь скажет… попытается сделать что-то еще… — Что ты просишь меня сделать? Я не собираюсь тебе помогать ни в чем… радикальном, — настаивала Гермиона. — Радикальном? Я? Никогда. — Беллатрикс издала резкий смешок, а затем заметно поморщилась. — Все довольно просто. Ты помогаешь мне отнести его наверх, я убираю его с твоих рук, и я позаимствую у него достаточно энергии, чтобы он потерял сознание и не проснулся до утра заседания совета. Нарциссе даже не нужно будет ничего знать. Все в выигрыше. — Позаимствуешь… энергии? — Беллатрикс отвернулась от растерянного взгляда Гермионы. — Мне же нужно как-то это залечить, разве нет? Вид крови, слипшейся в локонах Беллатрикс, был болезненным и ясным напоминанием о том, что только что произошло с другой волшебницей. — Ой. Извини, я… ты ранена, и я… Ты… ты, вероятно, спасла мне жизнь. Спасибо, я думаю. Беллатрикс не отреагировала на ее слова, все еще мрачно глядя на безвольную голову Люциуса, которая висела над сжатым, дрожащим кулаком, которым она схватила его мантию. —Ты можешь… исцелиться сама? — пробормотала Гермиона, наконец связав кровь со словами волшебницы. — Используя его? Беллатрикс резко повернулась к ней, но от резкого движения кровь отхлынула от ее лица. Люциус безвольно опустился на пол, не двигаясь. — Разве Андромеда ничему тебя не научила? — огрызнулась Беллатрикс, но ее призрачно-бледный цвет лица смягчил ее гнев. — Об исцелении… очень мало, — ответила Гермиона, позволив небольшой горечи проскользнуть в ее голосе. — Это его не убьет? Беллатрикс фыркнула. —Вряд ли. Он просто проснется слишком измученным, чтобы… — Беллатрикс внезапно пошатнулась, потянувшись к стене, но не рассчитала расстояние и вместо этого ударила кулаком по потрескавшейся деревянной обшивке, вызвав дождь из щепок. — Решайся, девчонка, — наконец прорычала Беллатрикс, восстановив равновесие. — Я скоро буду не в состоянии исцелить себя. Или он отправляется наверх, сейчас, или тебе лучше позвать Цисси. Неохотно Гермиона кивнула. Она вызвала в памяти нужный оттенок для легкого, как перышко, заклинания и левитировала тело Люциуса из комнаты, игнорируя его невнятные стоны протеста. Беллатрикс последовала за ней. Она останавливалась через каждые несколько шагов, но добралась до лестницы без падений и потери сознания, и как только она переступила порог на третьем этаже, она взяла на себя задачу управления телом Люциуса с помощью своей собственной кривой палочки. Гермиона отстала, нервно задержавшись возле лестницы. — Всё… я должна… ты будешь в порядке отсюда? А что, если Нарцисса… — Моя сестра не разговаривала с ним ни слова уже несколько дней. Она даже не заметит, что он пропал. А теперь проваливай, пока я случайно не забуду, почему я не позволила ему прикончить тебя в первую очередь.

***

Верная своему слову, Гермиона не слышала ни звука от Беллатрикс или Люциуса в течение следующих трех дней. Нарцисса, напротив, внезапно, казалось, была повсюду, встречая Гермиону в конце каждого коридора и по другую сторону каждой двери. Чем более тихо и радостно Нарцисса, казалось, была ее видеть, тем более виноватой чувствовала себя Гермиона, храня в тайне действия Люциуса, и тем больше это раздражало ее нервы. Во время небольшого кризиса она даже не задумалась об отсутствии Нарциссы, но как только острота всего этого прошла, она не могла не задаться вопросом, почему Нарцисса не услышала ее страх, не поняла, что она в опасности, только по мыслям Гермионы, и не прибежала на помощь. На второй день она была в ужасе, что Нарцисса может ее проверять, ожидая ее признания, поэтому она уходила на улицу на все более и более длительные промежутки времени между каждым приемом пищи. Замерзшие сады были слабым отвлечением, но обед, наконец, дал ей возможность взглянуть своему страху в лицо. Все началось достаточно невинно, когда Нарцисса упомянула о том, что слышала мысли Минервы о ее расписании. — Я хочу, чтобы ты знала, что она очень серьезно относится к тому, чтобы зайти и пообщаться с эльфами. Я не хотела подслушивать, но почему-то расписания и планы уроков всегда как-то ускользают от ее довольно внушительных щитов. Я часто задавалась вопросом, не какая-то ли это… отвлекающая техника, но я никогда не спрашивала. — Когда Нарцисса впервые упомянула о своей легилименции, Гермиона поперхнулась глотком воды, но как только ее горло очистилось, она прикусила губу. — Ты… ты, должно быть, слышала от меня всякие нелепости за эти последние недели. Я понятия не имею об… окклюменции. Ментальной защите и все такое. — Вряд ли, — ответила Нарцисса, ее слова были, как всегда, холодными и отстраненными. — Я специально закрылась от тебя. Я хотела уважать твою частную жизнь, и я часто защищаюсь от тех, с кем я нахожусь так близко, как мы с тобой. Гермиона вздохнула с облегчением. Услышав это, Нарцисса нахмурилась. Она протянула руку через стол и взяла руку Гермионы. — Я должна была упомянуть об этом раньше. Надеюсь, тебя не беспокоит мой… талант. Многие ведьмы и волшебники держат это в секрете. Я знаю, как трудно жить с кем-то, кто вполне может подслушивать каждую твою мысль, но я никогда… я бы никогда не использовала это против кого-то, кто… я бы никогда не использовала это как оружие. Я…я не хотела бы, чтобы ты… Я надеюсь, ты не боялась… этого. Искренняя тревога была ясна в прерывистых заверениях Нарциссы, и Гермиона немедленно кивнула в ответ, не в силах сдержать улыбку собственного острого облегчения. — Нет, нет, никогда. Я… я всегда была только благодарна за это. Ну, немного нервничала, я полагаю, в начале, но… не сейчас. Ты никогда не давала мне повода не доверять тебе. Только после того, как слова были произнесены, Гермиона поняла, насколько они правдивы на самом деле. Это только усилило чувство вины в ее животе, но она все еще видела темные тени усталости под глазами Нарциссы, и она могла только представить, насколько хуже было бы, если бы ей пришлось держать Люциуса под замком до суда. Она не могла заставить себя сожалеть о маленьком обмане. Отвратительное решение Беллатрикс, казалось, прошло полностью по плану, и до заседания совета оставалось всего два дня. Всего два дня до того, как у Нарциссы больше не будет никаких связей с этим местом. Тревога, залегшая в складках на лбу Нарциссы, внезапно усилилась. — Ты только что… Извини, я… ты была очень громкой, только что. Не мысль, но… все в порядке? Я вообще ничего не должна была заметить, но… это было похоже на… скорбь. Гермиона залилась краской, опустив взгляд на стол и спрятав свое багровое лицо за руками. — Гермиона, — поторопила ее Нарцисса. — Это не была мимолетная мысль. Она была направлена прямо на меня. — О, нет, — простонала Гермиона. — Как ты вообще это понимаешь? — Не увиливай. Что случилось? Гермиона наконец взглянула сквозь пальцы. К ее удивлению, Нарцисса выглядела… почти испуганной. Но что она могла сказать? Как она могла ей сказать? Как она могла сказать Нарциссе, что забыла, каково это жить в этом доме без нее? Как она могла раскрыть, сколько раз она сдерживалась, чтобы не схватить Нарциссу за пальцы в каждой тишине? Как она могла честно ответить за нежелательную эмоцию, когда это так сильно разрушит хрупкое доверие, которое они строили последние несколько недель? — Прости, — пробормотала она, и та же скорбь повела ее взгляд по комнате, прежде чем вернуться к другой волшебнице. — Я просто… я просто поняла, как мы близки к совету, и я… я рада за тебя, правда, рада, но… я буду скучать по тебе, вот и все. Нарцисса моргнула, и смущение Гермионы усилилось в тишине. — Я не хотела, чтобы ты… просто… ну, ты знаешь. О, я так… Ты… Я… — Тише. — Нарцисса заставила ее замолчать одним словом. Она протянула руку и отняла одну из рук Гермионы от ее лица, которое та пыталась спрятать, заключив ее между обеими своими. — Ты выглядишь так, будто сейчас предпочла бы быть похороненной заживо. Она наклонилась ближе и провела костяшками пальцев по одной из покрасневших щек Гермионы. — Тебе позволено скучать по мне, mindre. Я тоже буду скучать по тебе.

***

На следующее утро они вышли в последний раз, и каким-то образом, несмотря на напряжение и стресс последних дней, Нарциссе удалось сделать все на удивление… нормальным. Были тихие слова, которыми обменивались за чаем и печеньем, слова, которые Гермиона говорила, но не могла вспомнить, не когда она сидела так с Нарциссой в последний раз. Но было и кое-что еще. Казалось, что кончики пальцев Нарциссы цеплялись за нее, обнимая ее, проводя по ее волосам, очерчивая ее плечи, танцуя по изгибу ее щеки. Слова, слетавшие с ее губ, были живой, саркастической тирадой о повседневных ужасах семейной жизни, и между приземленной болтовней и слишком частыми прикосновениями это создавало картину, очень похожую на картину измученной жены, цепляющейся за физическое утешение своей связи. Это была именно та картина, которую они, как знала Гермиона, и намеревались создать, но для нее легкая фамильярность их уловки нигде не находилась. Невозможно было подделать выражение, которое, как знала Гермиона, было написано на ее собственном лице, невозможно было подделать непреодолимое влечение, с которым ее тело тянулось к прикосновению Нарциссы, невозможно было подделать горько-сладкую боль, которая скручивала, вертела и кусала ее за ребрами. Когда Нарцисса наклонилась ближе, яркий, фальшивый смех эхом прозвучал с ее губ, когда она пробормотала: — Но довольно о нем, дорогая, — Гермиона почувствовала это ласковое обращение, как удар под дых. — Сейчас речь о нас, — продолжила Нарцисса. — Мы так близки к тому, чтобы покончить с ним, — пробормотала она, понизив голос до шепота. — Так близки. Затем Нарцисса наклонилась еще ближе, и тонкий край круглого стола между ними стал совершенно неэффективным барьером перед лицом неустанного движения Нарциссы. Она наклонилась ближе, чем ожидала Гермиона, ближе, чем ее слова, наклоняясь до тех пор, пока ее губы не оказались ближе ее дыхания, и Гермиона позволила себе растаять в неожиданном поцелуе, поддавшись ощущению губ Нарциссы на своих собственных, ощущению пальцев Нарциссы, пробирающихся сквозь кудри у основания ее шеи, настойчивому жару от того, что ее тянут еще ближе, достаточно близко, чтобы она могла потерять свои мысли, потому что, если бы она позволила себе снова найти их, у Гермионы было чувство, что она может заплакать. Когда Нарцисса отстранилась, в ее глазах Гермиона увидела боль, которую не понимала. — Я только желала бы снова чувствовать, — прошептала Нарцисса, касаясь собственными дрожащими пальцами губ. Гермиона вспомнила. Она никогда не могла забыть эти безэмоциональные слова из текста о брачном союзе, жестокие барьеры, которые не позволяли жене испытывать сильные эмоции, кроме как к мужу и кровным родственникам. Гермиона помнила, но не понимала.

***

Они провели последний вечер в библиотеке. Нарцисса снова была настроена на поэзию, и кто Гермиона, чтобы ей отказать? В конце концов, это был канун её дня. Это была её последняя ночь замужней женщины, её последняя ночь в плену собственного тела, и если тихие строфы Элджера и Ридлера были нужны, чтобы ускорить течение часов, пусть будет так. Гермиона обнаружила, что неожиданно очарована сборником сонетов Милли. Она не читала их по-настоящему, так как не могла оторвать глаз от другой ведьмы дольше, чем на несколько строк, но то немногое, что она читала, казалось, предназначалось для того, чтобы дразнить её. Beauty beyond all feathers that have flown Is free; you shall not hood her to your wrist, Nor sting her eyes, nor have her for your own In any fashion; beauty billed and kissed Is not your turtle; tread her like a dove — She loves you not; she never heard of love. (Красота вне всяких крыльев, что улетели, Свободна; ты не заставишь её покориться тебе, Не ослепишь её глаза, не сделаешь её своей Никак; красота, обнятая и поцелованная, Не твоя черепаха; ступай по ней, как по голубке — Она не любит тебя; она никогда не слышала о любви.) Гермиона поняла, что читала, нахмурившись. По мере того, как вечер близился к концу, она начала задумываться о времени. Одно дело было заполнить вечер отвлечением библиотеки, но было уже далеко за тем часом, когда они обычно ложились спать, и Нарцисса уже некоторое время не поднимала глаз от своей книги. — Нарцисса? — Другая ведьма дёрнулась в своём кресле, взглянув на неё широко раскрытыми, испуганными глазами. — Уже поздно, — мягко добавила Гермиона. Медленно Нарцисса кивнула. — Я прекрасно это понимаю. Я не думаю, что сегодня буду спать. Я… мои подозрения беспокойны. Люциус может снова попытаться что-то сделать сегодня ночью. Я… я не доверяю себе, чтобы быть такой уязвимой, или такой одинокой. Смесь надежды и страха, блеснувшая в глазах Нарциссы вместе с мерцанием свечей, немного разбила сердце Гермионы. — Я останусь с тобой, — ответила она, и дрожащая улыбка Нарциссы только усилила её боль. Она не могла тогда смотреть на другую ведьму, поэтому опустила взгляд на раскрытую страницу перед собой. Love is not all: it is not meat nor drink Nor slumber nor a roof against the rain; Nor yet a floating spar to men that sink And rise and sink and rise and sink again; Love can not fill the thickened lung with breath, Nor clean the blood, nor set the fractured bone; Yet many a man is making friends with death Even as I speak, for lack of love alone. It well may be that in a difficult hour, Pinned down by pain and moaning for release, Or nagged by want past resolution's power, I might be driven to sell your love for peace, Or trade the memory of this night for food. It well may be. I do not think I would. (Любовь — это не всё: она не пища и не питьё Ни сон, ни крыша от дождя; Ни плавающий плот для людей, которые тонут И поднимаются и тонут, и поднимаются и тонут снова; Любовь не может наполнить загустевшие лёгкие дыханием, Ни очистить кровь, ни срастить сломанную кость; И всё же многие люди подружились со смертью Даже сейчас, когда я говорю, из-за недостатка любви. Вполне может быть, что в трудный час, Скованный болью и стонами об освобождении, Или измученный нуждой, не имеющей силы решимости, Я мог бы быть вынужден продать твою любовь за мир, Или обменять память об этой ночи на еду. Вполне возможно. Я не думаю, что я бы это сделал.) Гермиона с отвращением отбросила сонеты. Какой бесконечный, мучимый тоской бред. Она яростно потерла уголок глаза, отказываясь признавать слабую влажность там. Милли. Какая… какая дура. Какая смешная, влюбленная дурочка. Отказываясь и дальше позволять себе быть эмоционально скомпрометированной бездарной поэзией, Гермиона достала недочитанный текст о неголосовой коммуникации между дикими фениксами, что она считала гораздо более достойным чтением. Сначала она в основном перелистывала страницы с рассеянным безразличием, но в конце концов знакомый язык лингвистов-ученых привлек её, и она погрузилась в чтение на несколько часов. Когда она, наконец, дочитала до конца, она подняла взгляд, чтобы поделиться своей новообретенной увлеченностью магическим общением птиц с Нарциссой, но тут же поняла, что другая ведьма крепко спит. Она свернулась калачиком в своем кресле, поджав под себя ноги, положив голову на плечо и на спинку кресла. Не закрытая книга лежала у неё на коленях, текст безмолвно смотрел на свою спящую хозяйку с немым осуждением. Гермиона несколько мгновений наблюдала за медленным, ровным подъемом и опусканием груди Нарциссы, чувствуя, как спокойствие сцены поселяется где-то глубоко внутри нее. Действительно, было чудом, что даже в разгар своего страха Нарцисса чувствовала себя в безопасности, чтобы в конце концов заснуть. Гермиона взяла со стола свою палочку и тихо притянула одеяло, чтобы накинуть его на бледную, спящую фигуру как можно более нежно. Тихий шепот вырвался между губ Нарциссы, и её лоб на мгновение сморщился, но она не проснулась, и Гермиона вернулась на свое кресло, взяв другую книгу стихов из кучи рядом с собой и приготовившись к, как она предполагала, очень долгой ночи. Частью себя она знала, что Нарцисса в безопасности, знала, что Люциус и Беллатрикс наверху, а Андромеда вряд ли проснется еще много часов, но другая часть ее приняла тревогу Нарциссы близко к сердцу, и она не собиралась оставлять другую ведьму уязвимой или одинокой.