Часть 22

Прошло немало времени, прежде чем кто-либо из них заснул, и даже так, они снова проснулись вместе задолго до рассвета, их тела были наэлектризованы и сверхчувствительны, и Гермиона хотела, чтобы всё было идеально. — Сделай это снова, — прошептала она в темноту. — Возьми меня. Наступил момент тишины. Гермиона беззвучно призвала мягкое сияние, чтобы наполнить комнату. — Ох, — выдохнула она, едва не потеряв контроль даже над этим крошечным кусочком магии при виде потрясающе красивой, потрясающе обнажённой ведьмы перед ней. Она прикусила губу и покраснела при виде простыней, собравшихся вокруг талии Нарциссы, её взъерошенных волос, мерцающих в тусклом свете. Лёгкий намёк на превосходную ухмылку мелькнул на губах Нарциссы при виде реакции Гермионы, но он быстро смягчился до чего-то более искреннего, когда старшая ведьма заколебалась, её пальцы застыли над рукоятью палочки. После этих моментов в сознании Нарциссы Гермиона почти чувствовала готовность, желание, искушение взять её в руки и, в равной степени, противоречивую потребность в заверении Гермионы, что всё будет в порядке. — Я хочу этого, — прошептала Гермиона. Это была правда. Господи, это была правда. Она отдала всё, что у неё было, в прошлые моменты с Нарциссой, но после того, что сделала Нарцисса, это было, в лучшем случае, обыденным подобием близости. Она знала, что есть способ дать ей что-то лучшее. — Я хочу, чтобы это было так же идеально для тебя, как и для меня, — пробормотала она в шею Нарциссы, позволяя лёгкой дрожи в своём теле придать дрожание её губам, а не словам. — Наполни меня своей магией снова. Нарцисса уйдёт, но если у Гермионы будет какой-либо шанс повлиять на это, она уйдёт с лучшими воспоминаниями, которые могла предложить молодая ведьма. — Помоги мне обладать тобой. Используй меня. — Пожалуйста. Когда голова Нарциссы резко поднялась, её глаза прожгли Гермиону насквозь, она поняла, что мысль между её произнесёнными словами не осталась неуслышанной. Нарцисса медленно подняла палочку, и Гермиона почувствовала, как её сердцебиение участилось в ответ. — Очень хорошо. Эти тихие слова были единственным предупреждением, которое Гермионе предложили, прежде чем это невесомое, лёгкое заклинание снова наполнило её разум, вливаясь в неё без пауз и заклинаний. Она чувствовала молчаливый, довольный вздох Нарциссы, словно она выдохнула его из собственных лёгких. Поцелуй меня. Даже когда слова были забыты в тот же миг, когда они проникли в сознание Гермионы, движение, когда она поднялась, чтобы встретиться с тёмными, улыбающимися губами Нарциссы, было простой вещью для понимания и простой вещью, в которой можно было найти удовольствие. Сидя лицом к лицу в полумраке, тусклый свет от палочки Гермионы вполне мог осветить весь мир для всего, на что она хотела бы посмотреть, кроме ведьмы перед ней. В её сознании было больше слов, когда расстояние между ними сократилось, неуслышанных слов, которые ускорили сердцебиение Гермионы так же верно, как и поцелуи. Почувствуй это. Всё, что я чувствую — твоё. Моя страсть — твоя. Моё удовольствие — твоё. Узнай мой разум. Узнай мою радость. А теперь… коснись меня. Руки Гермионы скользили по коже перед ней с благоговением, не вызванным заклинанием. Что-то невероятно прекрасное создавалось между кожей Нарциссы и тенями, магия, совершенно отдельная от той, что наполняла её разум. Восхитительная вспышка электричества пробежала по коже Гермионы, когда её руки скользнули вниз по бокам Нарциссы, вызывая улыбку и дрожь предвкушения, когда они достигли её бёдер. Когда пальцы Гермионы коснулись задней части её бёдер, ноги Нарциссы задрожали, дыхание перехватило. Ближе. Гермиона подвинулась ближе, прижимаясь к другой ведьме, принимая голову Нарциссы на своё плечо. Её рука поднялась, благоговейно лаская длинную, изогнутую шею и тонкие, светлые волосы, которые дразнили её во многих часах бодрствования и преследовали в её самых недавних снах. Сновидческий характер её движений, вызванных заклинанием, не способствовал сохранению сюрреализма этой сцены. Даже сейчас, даже прикоснувшись к ней впервые всего несколько часов назад, Гермиона могла бы с лёгкостью списать всю эту встречу на бред в лихорадке на выцветшем диване в вестибюле Министерства. Если бы не жуткие, неотразимые приказы Нарциссы. Я хочу чувствовать твои губы. Я хочу, чтобы ты попробовала мою кожу на вкус. Мне нужно, чтобы ты почувствовала, насколько я реальна; знай, что это не сон. Слова чувствовались… ближе теперь. Даже после того, как они исчезли из её разума, их присутствие сохранилось. Нет, поняла Гермиона, не присутствие слов, а присутствие их молчаливой хозяйки. Она чувствовала её, чувствовала, как Нарцисса сводит их разумы вместе, усиливая связь, созданную заклинанием. Губы Гермионы сомкнулись на нежной коже прямо под челюстью Нарциссы, зубы лишь слегка задели плоть. Её рот опускался всё ниже, следуя за слабым вкусом соли и кожи, пока она не смогла зацепиться за более плотную мышцу между плечом и горлом. Когда её зубы вонзились немного глубже… Гермиона почти почувствовала это. Был намёк на что-то тупое и горячее на её шее, не совсем боль в её сознании, а присутствие, и когда Нарцисса покачнулась в её руках, это ощущение только усилилось. Её губы снова двигались, оставляя поцелуи по всей длине руки Нарциссы, задерживаясь на тонкой коже в локтевом сгибе и проводя языком по пульсу на её запястье, прежде чем отстраниться, распутывая их тела, но взяв руку Нарциссы с собой. Она смотрела в глаза старшей ведьмы поверх ладони, прижатой к её губам, гадая, было ли ей приказано это сделать или эти бледные, удивительно тёплые глаза были просто слишком притягательны, чтобы им сопротивляться. Она затянула два пальца Нарциссы в рот, нежно посасывая, чувствуя странное чувство общей уязвимости при ощущении ногтей Нарциссы, покоящихся на языке, и ощущения её собственных зубов, покоящихся прямо за вторым суставом этих пальцев. Взгляд Нарциссы стал тёмным и прикрытым. Поцелуй меня. Сейчас. Гермиона позволила руке упасть, снова подаваясь вверх, ища входа в рот своей возлюбленной. Поцелуй был медленным и опьяняющим, со вспышками удовольствия, которые пронзили её голову, и тёмный смешок, прозвучавший в разуме Гермионы, когда они вместе откинулись назад на подушку, был чистой, неприкрытой прелюдией. Да. Никаких рук в этот раз. Мне слишком нравится твой рот. Гермиона снова целовала путь вниз по горлу Нарциссы, но на этот раз не было никаких колебаний, она прошла между её ключицами, подбородок скользнул по выпуклости груди. На самом деле… Никаких рук вообще. Заведи их за спину. Гермиона почувствовала, как её плечи оттянулись назад, большой и указательный пальцы правой руки сомкнулись вокруг запястья левой. Безвольный вес её рук покоился в углублении её позвоночника, но Гермиона не чувствовала замешательства от этого странного нового положения, только ту же самую пьянящую радость от присутствия Нарциссы, толкающую её вперёд. Её язык прочертил неровный круг вокруг правой груди Нарциссы. Она наблюдала, как в ответ сморщивался бледный ореол, и чувствовала эту боль в своём сознании, чувствуя, как её кожа сжимается… возможно, своего рода симбиозе. Её губы, наконец, сомкнулись на этом дразнящем кусочке плоти, удивлённо напевая, когда она почувствовала, как тепло её собственного рта проникает в её сознание, успокаивая боль, которая ей не принадлежала. Горло Нарциссы выгнулось назад, вес сместился, и Гермиона компенсировала это не задумываясь, прижимая свою грудь к животу Нарциссы, когда спина другой ведьмы выгнулась в знак предложения. Ещё одна грудь. Ещё один отблеск общего ощущения. Ещё один уязвимый кусочек разума Гермионы, открывающийся, чтобы впустить Нарциссу внутрь. Закончи это. Это было нелегко, сползать вниз по телу Нарциссы, напрягая спину, чтобы удержать её без помощи рук, но ощущение её сосков, скользящих по коже Нарциссы, горячих и твёрдых между ними, было более электризующим, чем любое неудобство, которое могло помешать этому. Если бы не заклинание, Гермиона, возможно, остановилась бы, немного нервничая, столкнувшись с тем, где она ещё не была ни в дающей, ни в принимающей роли, но она была прочно захвачена магией и возбуждением другой ведьмы, поэтому не было никаких колебаний, только… ощущение. Она провела щекой по гладкой внутренней стороне бёдер Нарциссы, чувствуя, как мурашки пробегают по её собственной коже, отражая те, что были под ней. Та ограниченная часть Гермионы, которая могла сосредоточиться на чём-либо, кроме выполнения последнего приказа Нарциссы, была… заинтригована, поняла она, странной формой искусства, которая существовала между женскими ногами. Это было странно завораживающе: серебристый оттенок волос здесь, отблеск влажности в тусклом свете, запах, который она уже начала ассоциировать с желанием. Каким-то образом она не ожидала, что всё это будет таким… интересным. Её голова наклонилась, плечи на расстоянии дали понять о своём дискомфорте. При первом же прикосновении языка между ног Нарциссы Гермиона замерла, её глаза метнулись вверх, чтобы встретиться с глазами Нарциссы, задавая вопрос при виде вспышки ощущения, которое она только что почувствовала. Это всё ещё не было физическим, не совсем, но это было больше, намного больше, чем что-либо другое, что она испытала через связь между ними этой ночью. Глаза Нарциссы были закрыты, её грудь всё ещё двигалась в такт её коротким, поверхностным вдохам, но на её губах мелькнула улыбка. — Да, — прошептала она, её голос был низким и хриплым. Рука Нарциссы поднялась с простыней сбоку, один тонкий палец очертил рёбра. Ноготь провёл по груди и обвёл её собственный сосок, и на этот раз Гермиона ахнула вслух. — Ты чувствуешь это, не так ли? Гермионе не нужно было формировать слова, чтобы Нарцисса почувствовала ответ каждой клеточкой её тела, и за это Гермиона была благодарна. Она не была уверена, что сейчас смогла бы говорить, даже если бы от этого зависела её жизнь. Пока Нарцисса продолжала медленное, дразнящее прикосновение, обводя свою плоть кругами, Гермиона наблюдала, почти загипнотизированная. Она чувствовала это, всё больше и больше с каждым проходящим моментом, словно кончик пальца, этот короткий, упрямый ноготь, также скользили по её коже. Улыбка Нарциссы стала шире. — Ты можешь чувствовать больше. С этими дразнящими словами Гермиона почувствовала, как её взгляд, её внимание перенаправляются, и слова Нарциссы никогда не звучали так всепоглощающе, как сейчас, когда они эхом отдавались в её разуме. Я дала тебе задачу. Гермиона почувствовала, как её плечи на мгновение согнулись ещё более драматично, и ей пришлось прижаться лбом к бедру Нарциссы, чтобы выдержать напряжение. Но я оставила тебе всё, что тебе нужно, чтобы решить её. В мысленном голосе Нарциссы чувствовалось отчётливое самодовольство, которое сохранялось даже за пределами этих слов. Ты умная девочка. Используй свой острый, прекрасный ум… Давление между её лопатками ослабло, но боль там была странно волнующим напоминанием о силе Нарциссы, и Гермиона вздрогнула. …и этот острый маленький язычок. В тот момент мир Гермионы сузился до одной-единственной задачи, до одного осознания двух разрозненных желаний, которые можно было бы удовлетворить одним и тем же способом. Вкус был столь же интригующим, как и запах, но когда Гермиона прижала кончик своего языка между складок, ощущение отвлекло от любопытства. Гермиона почувствовала, как её ноги заёрзали, сжимаясь вокруг пустого воздуха между ними, словно ища рот — её рот, — который она чувствовала в своём уме. Её голова наклонилась в сторону, медленные, ровные пульсации сменились столь же медленными кругами вокруг клитора, вокруг входа внизу, и когда Нарцисса напряглась под ней, Гермиона тихо застонала. Это было немного подавляюще, пустая физическая боль между её ног и переполняющее желание в её уме, вкус Нарциссы под её языком и прикосновение этой неотразимой силы в напряжении её спины и рук и… Гермиона опустила плечи, раздвигая Нарциссу шире… отпуская себя. Нарцисса сдвинулась, прижимая свои бедра к губам Гермионы, требуя большего, быстрее, но её мысленный контроль оставался непоколебимым даже перед лицом её собственного желания, и её команды заставляли движения Гермионы оставаться медленными, дразнящими. Она отстранилась, слегка дыша над своей работой, чувствуя, как холодные струйки воздуха блуждают по ней. Всё, что она видела перед собой — красное, мокрое, опухшее, — она могла чувствовать между её собственными ногами, нарастающее, ноющее, ноющее… Губы снова сомкнулись на складках, дразня, исследуя, уделяя равное время каждой стороне, чтобы обнаружить каждый крошечный звук, который она могла выжать из горла Нарциссы. Вздох. Всхлип. Дрожащий, тихий стон, эхом отразившийся за глазами Гермионы, и она увидела звёзды. Казалось, будто Нарцисса ласкала самую поверхность её разума, вызывая ощущения удовольствия, которые никогда не могли бы возникнуть только от прикосновения кожи. Язык Гермионы, казалось, был полон решимости попытаться. Она надавила на вход, прямо внутрь, быстро скользнув туда и обратно, её собственные отчаянные вздохи добавили дрожащую вибрацию к движению, которое заставляло её бесцельно извиваться на простынях под ней, когда Нарцисса дёргалась от её языка. Она нашла что-то другое, что-то чувствительное, и она знала это, потому что нарастающее удовольствие, которое эхом отдавалось между их разумами, становилось чем-то сродни пытке. Оргазм угрожал за её веками и в нетронутой пульсации между её ногами, но Гермиона знала, что она не достигнет его, пока не отдаст его первой. Она отстранила свой язык и поднялась, втягивая клитор Нарциссы в свой рот. Звук, который она заработала в ответ, был чем угодно, но не тихим, и Гермиона никогда в жизни не чувствовала себя такой могущественной. Был момент, подвешенный в воздухе, когда Гермиона чувствовала сердцебиение Нарциссы на своём языке. Затем прозвучала команда «Посмотри на меня», и не было ничего, кроме прикрытых, потемневших глаз Нарциссы и ощущения её языка, лижущего клитор Нарциссы, и её собственный клитор, страстно, быстро, мокро пульсирующий и слишком сильно, так сильно… Пожалуйста. Пожалуйста. Это слово было в разуме Гермионы, и это был её голос, собственная потребность Гермионы, её безмолвная мольба, и Нарцисса знала, она слышала. Закончи это, пожалуйста. Это слово, снова. Принадлежащее Нарциссе, на этот раз, и Гермиона перестала лизать, перестала дышать, перестала думать и застонала. За глазами Гермионы удовольствие Нарциссы вспыхнуло белым, горячим и ослепительным, контроль нарушился настолько, что Гермиона смогла прижать ладонь между своими ногами, давая ей якорь, что-то твёрдое, чтобы удержать её в этом плавящемся, неумолимом удовольствии, которое спиралью распространялось по каждому синапсу в её мозгу. Это было мучительным, первобытным и разрушительным… части её самой терялись и перемешивались, и нельзя было сказать, вернёт ли она их когда-нибудь из магнитных, непреодолимых глубин удовольствия Нарциссы, контроля Нарциссы, разума Нарциссы… Наконец, Гермиона почувствовала, как её конечности обмякли, дрожа всем телом. Её плечи болели. Её рот был сухим. И всё же и её подбородок, и нос были влажными и липкими. Душ был бы хорош. Если бы она могла перестать дрожать. Если бы она могла двигаться. Нарцисса наклонилась и поцеловала Гермиону в висок. — Теперь расслабься. Это не был приказ. Заклинание исчезло. Но спокойный, успокаивающий тембр прохладного, собранного голоса Нарциссы был так же невозможен для сопротивления, когда он произносился вслух. Нарцисса снова притянула её в свои объятия, и Гермиона снова заснула.

***

Гермиона проснулась рано, недели и недели утреннего распорядка заставляли её глаза открываться, несмотря на ноющую усталость, которая сидела сухой и тяжёлой в её горле. Чай сделал бы это лучше. Душ сделал бы это наилучшим образом. Сначала душ, значит. После роскошного времени в одуряющей жаре воды, свежевымытая и одетая в халат Гермиона в оцепенении приготовила завтрак, оставляя за собой след полуоткрытых шкафов и ящиков, когда она вернулась наверх. Приложив все усилия, чтобы бесшумно поставить поднос рядом с кроватью, Гермиона долго смотрела на спящую Нарциссу. Пока тот редкий, уязвимый момент в библиотеке, наконец, не показал, что усталость взяла верх над другой ведьмой, Гермиона почти задавалась вопросом, действительно ли Нарцисса вообще когда-либо спала. Никогда, казалось, не имело большого значения, какой был час утра или вечера: когда Гермиона была проснувшейся, Нарцисса уже вставала и занималась всевозможными делами по управлению своим миром. Это не было логичной мыслью, но Гермиона почти начала представлять себе, что Нарцисса просто не способна отдыхать. Сон странно устраивался вокруг неё в тишине, почти слишком хрупкой, чтобы быть реальной, слабое движение простыни, когда её грудь поднималась и опускалась, было единственным намёком на жизнь в ином случае похожим на статую мраморно-бледной кожи и призрачно-золотых волос на фоне красной ткани. Словно пробуждённая взглядом Гермионы, рука двинулась из-под одеяла, вытягиваясь достаточно далеко, чтобы прорваться в воздух и появиться в слабой вмятине там, где спала молодая ведьма. За первым устремляющимся движением последовало медленное, неторопливое потягивание, и Гермиона улыбнулась. — Доброе утро, — пробормотала она. Нарцисса моргнула, глядя на неё. — Уже? Отчётливое отсутствие самообладания в этом единственном слове заставило Гермиону сдержать смешки. — Вполне. Я принесла завтрак, — добавила она, снова подхватив поднос и осторожно поставив его на кровать, пока она карабкалась наверх, чтобы присоединиться к другой женщине. — Завтрак? На этот раз Гермиона засмеялась, поражённая туманным отрицанием в однословных попытках Нарциссы осмыслить утро. — Да. Тосты. Фрукты. Чай. Когда Нарцисса уставилась на поднос взглядом голодного существа, совершенно забывшего, как нужно есть, Гермиона подняла чашку с чаем и вложила её в руки другой женщины. — Пей, — с улыбкой настояла она, и Нарцисса подчинилась. Тёплая жидкость, казалось, разбудила Нарциссу достаточно, чтобы приступить к еде по собственной воле. Она завтракала, не прерываясь, чтобы вызвать какую-либо одежду, по-видимому, не беспокоясь о своём собственном состоянии раздетости, несмотря на рассеянное смущение Гермионы на протяжении всего этого испытания. После того, как еда и напитки исчезли, Нарцисса с тяжёлым вздохом снова зарылась под одеяло, оставив только нос, глаза и макушку головы открытыми над малиновой линией простыни. — Мне нужно идти в Министерство, — пробормотала она сквозь ткань. Гермиона смотрела на неё, разрываясь между улыбкой при виде удивительно милого проявления недовольства… и сочувствующим раздражением по поводу того, что Люциус по-прежнему способен отнимать время у Нарциссы. — Я не хочу идти. В этих словах не было ни надменности, ни высокомерия, только уставшая, почти детская покорность. Нос и глаза скользнули под одеяло, оставив только лужу бело-золотых волос на солнечном свете на подушке, как будто утро растопило Нарциссу навсегда. Гермиона стянула с себя халат и легла рядом с ней, снова заправив себя под простыню и натянув её вниз, пока она не смогла лечь лицом к лицу с уставшей ведьмой. — Я точно не собираюсь советовать тебе идти куда-либо, — сказала она, сумев вызвать лишь полуулыбку. Взгляд Нарциссы заметно смягчился, и она положила руку на талию Гермионы. — Как бы я ни ценила это чувство — начала она. — …мне нужно знать. К счастью, Люциус больше не моя проблема, но… я должна быть уверена, что он не является проблемой и для тебя. Или моих сестёр. Или кого-либо ещё, если я могу помочь. Гермиона позволила своей руке скользнуть вниз по подушке, чтобы лечь на плечо Нарциссы, накручивая прядь золотых волос на кончик своего пальца. — Мы можем позаботиться о себе, знаешь? Все мы. Ты сделала больше, чем полагалось. Тогда Нарцисса улыбнулась и наклонила подбородок, чтобы оставить быстрый поцелуй на костяшках пальцев Гермионы. — Я знаю, что можешь. С этими словами она поднялась, исчезла в ванной всего на несколько мгновений, прежде чем появиться одетой, готовой встретить день, все признаки усталости были тщательно стёрты. Она подарила Гермионе быстрый поцелуй в губы, а затем исчезла, оставив Гермиону смотреть на дверной проём, прижимая пальцы к губам, всё, кроме её глаз, носа и лба, было скрыто под одеялом, вдыхая аромат Нарциссы.

***

Гермиона резко проснулась, дезориентированная и не понимая, сколько проспала. Она не планировала пропустить весь день, но после отъезда Нарциссы у нее не было сил снова подняться с постели. Вкупе с откровенным недосыпом прошлой ночи, это становилось неприятной закономерностью. Нарцисса стояла в дверях, вцепившись рукой в штукатурку, словно собиралась вырвать ее из стены. Глаза закрыты, брови нахмурены, зубы стиснуты. — Что случилось? — прошептала Гермиона. Она прокашлялась, отгоняя остатки сна. — Все в порядке? — Он выходит. Никакого домашнего ареста, никакой тюрьмы… Условный срок. Мой надзор заменяют… ничем, кроме каких-то магических ограничений. Нарцисса почти рычала, выговаривая слова. — Что? — выдохнула Гермиона, кое-как выбираясь из постели и натягивая халат. — Он на свободе? В ответ Нарцисса горько рассмеялась. — Свободе? Нет. Все не так просто. Это… я даже… — Она отступила от двери. Гермиона подошла ближе, потянувшись к Нарциссе, но та не заметила движения, слишком увлеченная своей собственной агонией, выраженной в нервных метаниях по комнате. — Это худший сценарий, какой я могла себе представить, и я… Гермионе, наконец, удалось коснуться ее, схватив Нарциссу за плечо и остановив посреди шага. Она провела ладонью по руке Нарциссы, пока не смогла сцепить их пальцы, не зная, как еще проявить свое сочувствие. — Я могу что-нибудь сделать? Нарцисса долго смотрела на их сплетенные руки, а затем подняла взгляд на глаза Гермионы. Медленно она вырвала свою руку. — Извини. Извини, я просто… — Она наклонилась, одаривая Гермиону поцелуем, хоть и продолжала отстраняться. — Это не из-за тебя. Извини. Это… это семья, и я… не знаю… Это всего лишь… — По ее лицу пробежала гримаса боли. — Мне нужна Белла. — Беллатрикс? — прошептала Гермиона. Словно вызванная одним ее именем, в дверях появилась темная фигура, и Гермиона отшатнулась, крепче запахивая халат. — Что сделали эти ублюдки? Гермиона не знала, остаться ли ей или уйти, предоставить ли им личное пространство или же предложить свою бесполезную, неэффективную поддержку, но Беллатрикс стояла в единственном дверном проеме, поэтому ей было некуда бежать. — Они все испортили, Белла. Я не могу оставить все так, и… — Нарцисса оборвала себя горьким смехом, прислоняясь спиной к штукатурке. — Это все моя вина. Она сползла по стене, съеживаясь, пока не села на пол, уткнувшись головой в руки, сжатые на коленях. Ее плечи дрожали, и у Гермионы сложилось впечатление, что она плачет. — Цисси. — Беллатрикс шагнула дальше в комнату, не удостоив Гермиону взглядом, и заняла весьма устрашающую позицию, нависая над съежившейся фигурой Нарциссы. — Сомневаюсь. Эти сухие слова вызвали у младшей сестры очередной приступ болезненного смеха. — Ты не понимаешь. По его просьбе я… я сказала Министерству, что Люциус не совершал ничего плохого после вынесения приговора. Я поклялась, что мое решение уйти было обоюдным, и не имело никакого отношения к его характеру или душевному состоянию. Я… — Нарцисса замолчала, засунув руку в карман мантии и вытащив оттуда трижды сложенный лист бумаги. — Послушай эту бессмыслицу. «Со слов мадам Малфой, он не делал ничего, что могло бы вызвать нашу обеспокоенность за последний год. Хотя вы лично рекомендовали дальнейшее заключение, мы не видим необходимости в столь радикальных мерах на данный момент. Вместо этого мы частично смягчаем приговор господина Люциуса Малфоя. Он больше не будет находиться под домашним арестом. Он может приходить и уходить из поместья Блэков по своему усмотрению, но его магия будет связана за пределами границ вашего поместья, чтобы предотвратить его возвращение к преступной деятельности». Это… это, по сути, то же самое, что сделали с тобой, только… — Он может уйти, — прошептала Гермиона. — А она нет. Она не была уверена, услышали ли ее другие ведьмы. Беллатрикс молчала, пока Нарцисса читала слова на этом слишком толстом, слишком претенциозном пергаменте Министерства. Когда стало ясно, что Нарциссе нечего добавить, кроме потока злых слез, Беллатрикс сказала: — Полагаю, это значит, что нам придется обзавестись машиной или чем-то вроде того. К удивлению Гермионы, Нарцисса рассмеялась. Громкий, вырвавшийся из груди звук, все еще немного сдавленный гневом и сожалением. Когда ее дрожащие плечи, наконец, начали успокаиваться, острый, искрящийся взгляд Беллатрикс сузился. — Уходи, Цисси. Он больше не твоя забота. — Но, Белла, я… Старшая сестра покачала головой. — Нет. — На губах Беллатрикс появилась тонкая, смертоносная улыбка. — Я позабочусь о любых… неприятностях. Нам будет тебя не хватать, и не думай, что я не колебалась бы украсть тебя обратно, если бы у меня был хоть малейший шанс, что ты не убьешь меня за это, но ты заслужила это. Прими свою свободу и беги с ней. Передай привет Драко от меня. А с Люциусом я разберусь. Нарцисса встретила пристальный, пугающий взгляд Беллатрикс предостерегающим взглядом. — Я хорошо знаю, что значит для тебя «разобраться». — К удивлению Гермионы, Нарцисса без дальнейших предупреждений встала, крепко и быстро обняв сестру. — Но все равно спасибо. Не руинь свое будущее из-за… какой-то ошибочной попытки защитить меня. — Такого не бывает, — тихо, легко ответила Белла, но тяжесть ее взгляда выдавала ее легкомысленный тон. В тот момент у Гермионы возникло две мысли. Во-первых, были вещи в отношениях Нарциссы с ее сестрами, которые Гермиона никогда не смогла бы понять. Во-вторых, из-за этих нескольких едких слов, сорвавшихся с губ Беллы темным, маслянистым обещанием, Гермионе почти понравилась эта безумная ведьма.

***

Как только Беллатрикс исчезла, стало ясно, что тема Люциуса закрыта, и Гермиона обнаружила, что у нее заплетается язык, пока она бесцельно во второй раз за день заваривала чай. Однако, когда они сидели вместе на кухне, любопытство Гермионы взяло верх, и она обнаружила, что Нарцисса гораздо менее сдержана по поводу не менее интригующей темы. — Я… продолжаю удивляться. Ты и Беллатрикс… вы ведь на самом деле неплохо ладите, не так ли? Нарцисса усмехнулась. — Настолько хорошо, насколько это возможно для сестер, большую часть времени. Гермиона уставилась в свой чай, конкретный инцидент прокручивался в ее голове, но она не была уверена, стоит ли спрашивать об этом. Нарцисса выхватила слова, прежде чем она успела их произнести. — Ты думаешь о пожаре. Гермиона резко подняла взгляд, и на губах другой ведьмы заиграла виноватая улыбка. — Ты читаешь мои мысли? — Лишь немного, — сказала Нарцисса с ухмылкой. Она быстро угасла. — Прости. Ты просто… очень открыта для меня в данный момент. Я, кажется, не могу заставить себя отстраниться. Гермиона обдумала эти слова. С одной стороны, были вещи, которые она не хотела бы доверять Нарциссе, но, с другой… осознание взаимного доверия, поддерживающего этот странный, интимный канал общения между ними, было опасно привлекательным. Медленно она пожала плечами. — Я… не против. И да, — добавила она, поспешив отдалиться от определенных мыслей. — Я думала о пожаре. Ты была так взбешена. Ты… ты ударила ее. Это был первый раз, когда я по-настоящему видела вас с Беллатрикс вместе. Мне до сих пор трудно выбросить этот образ из головы, хотя с тех пор вы обе вели себя… любезно друг к другу, иногда даже тепло. Гермиона не была уверена, какой реакции она ожидала, но звонкий, непринужденный смех Нарциссы точно не входил в их число. — Сегодня ты бесстрашна, не так ли? Где пряталось это любопытное маленькое существо? Гермиона покраснела, отводя взгляд, но Нарцисса не позволила ей отстраниться. — Я не против. Это… сложно, Белла и я. Когда у нее было особенно злое настроение, она играла в игру, пытаясь надавить на мои кнопки, пролезть мне под кожу и вскрыть мои эмоции. Бывали дни, когда она часами издевалась надо мной, она… она, бывало… устраивала празднество из своего собственного… безумия. Она воспринимала мою отстраненность как личное оскорбление. Почему я должна выбирать ничего не чувствовать, если могу пойти по пути, который выбрала она? Пожар… пожар был очень похож на те дни. Это была черствая, ребяческая попытка мести, которая угрожала поставить под угрозу все, что я наконец-то начала переделывать в своей жизни. Она сорвалась как ребенок, и я отреагировала так же. Я не горжусь этим, но… иногда самое эффективное общение не самое… правильное. Она и Дромеда всегда были намного хуже по отношению к друг другу, чем я с ней. Пока Нарцисса говорила, Гермиона чувствовала, как все больше и больше вопросов покалывают края ее разума, вопросы, которые она никогда не осмеливалась задать раньше, но которые внезапно казались почти достижимыми после ночи, которую они провели вместе. Нарцисса снова рассмеялась. — Спрашивай, Гермиона. Другого шанса у тебя не будет. Хотя слова были произнесены легко, они омрачили тон разговора. До этого была легкость, даже при сложной теме. Гермиона почти забыла, с кем разговаривает. Нет, это было не совсем так. Она знала, что разговаривает с Нарциссой, но это было… по-другому. Она не разговаривала с леди Малфой, это было точно, но она также не разговаривала с женщиной, которая уедет от нее завтра утром. Она… открывала для себя кого-то совершенно другого, какую-то женщину, которая могла бы быть, в каком-то другом мире, если бы они встретились в какое-то другое время. Кого-то, готового поделиться своим прошлым, поделиться своей жизнью, за множеством чашек чая в бесчисленные послеполуденные часы. Теперь это чувство прошло, и именно задумчивая, меланхоличная Гермиона осмелилась задать следующий вопрос. — Твоя сестра сказала мне кое-что о тебе, что я никак не могу забыть. Андромеда, я имею в виду. Ты бросила Ему вызов. Тому-Кого-Нельзя-Называть. Темному Лорду. Дважды. Возможно, больше. Как? И… почему? К удивлению Гермионы, с губ Нарциссы сорвался еще один слабый смешок, когда она откинулась на спинку стула, и на уголках ее глаз появилась далекая улыбка. — Энди всегда это так героически преподносит. Я не какой-то безрассудный гений, бросающий вызов хозяину просто потому, что может. Это всегда было ради моего сына. Первый раз… Драко… должен был стать убийцей, еще даже не закончив Хогвартс, и я… я ослушалась намерений Темного Лорда, убедив и взяв обет с другого, чтобы он взял на себя это задание и защитил моего мальчика. В следующий раз… Мое следующее небольшое восстание в конечном итоге избавило меня от участи, подобной участи моего мужа и сестры. Я спасла жизнь Избранного, но это было… случайностью, я полагаю, по сравнению с тем, что я узнала, что мой сын жив, и забрала его с поля сражения в Хогвартсе, прежде чем у кого-либо еще появился шанс увидеть его мертвым. Я сказала Темному Лорду, что Гарри Поттера убили его рукой, и, поступив так… я вполне могла изменить ход истории. Гермиона в тихом изумлении слушала спокойные, тихие слова, описывающие одни из самых смелых поступков, которые она когда-либо могла себе представить. — Как? — наконец прошептала она. — Разве он не заподозрил? Это было… это? — Она неопределенно махнула рукой в воздухе вокруг своего виска. — У тебя были более сильные навыки в области ментальных способностей, чем у… него? Нарцисса поджала губы в задумчивости. — У меня было много времени, чтобы подумать над этой конкретной загадкой, и я предполагаю, что есть небольшой шанс, что я могла победить его в незаметной битве умов, но… я думаю, что моей способности к легилименции и окклюменции приписывают больше заслуг, чем, возможно, это оправдано в данном случае. Это помогло. В этом я уверена. Но все ожидают обмана и лжи от мужчин. Женщин недооценивают. Мужчины считают нас простодушными. Я сделала это своей сильной стороной задолго до того времени, когда Том Риддл стал Темным Лордом. Он был ужасным параноиком, почти бредил насчет верности окружавших его мужчин, но подозрения в мою сторону проходили мимо меня до самого конца. — Ты поразительна, — прошептала Гермиона, а затем покраснела от явного восхищения в ее собственном голосе. Нарцисса только улыбнулась, а ее взгляд по-прежнему был потерян где-то за ними обоими.

***

Нарцисса принесла Милле в постель с ними. Гермиона была вялой. Сон манил, далекий и недовольный, что его так безапелляционно проигнорировали прошлой ночью, поэтому, хотя кожа Нарциссы была бледной, соблазнительным приманкой в сумеречном свете ее покоев, ее голос был еще более неотразим. Она лежала лицом к лицу с Гермионой, книга стихов раскрыта между ними, один палец крепко удерживал от силы тяжести обложку, которая опиралась на подушки. Она так хорошо знала слова на этих страницах, что ее голос запинался лишь настолько, чтобы просканировать первую строфу, затем слова лились без перерыва, глаза встречали полузакрытый взгляд Гермионы, пока строки, как заученные, скользили между ними. Она боролась со сном, но эта теплая, нежная улыбка была столь же утешительна, как любое одеяло, и ее слова становились мягче, чем подушки, на которых они лежали, и Гермиона поддалась притяжению стихов, закрывая глаза.

***

Она проснулась, обнаружив руки Нарциссы на себе, нежно ласкающие изгиб бедра и скользящие вверх и вниз по позвоночнику. Прикосновение было таким мягким, таким безобидным, что Гермиона не понимала, как долго это продолжалось, лишь то, что ее кожа была куда более бодрствующей, чем она сама, уже чрезмерно чувствительной к прикосновениям Нарциссы. Она повернулась к другой ведьме, и прикосновения прекратились. В глазах Нарциссы таилась темнота, не имеющая ничего общего с ночным временем, интенсивность взгляда была пугающей. — Нарцисса? Что… — Шшш. Это был не грубый звук, но намерение за ним было очевидным, и Гермиона замолчала, ожидая. — Можно… ещё раз, можно… Дыхание Гермионы перехватило не от мысли о том, о чём спрашивала Нарцисса, а потому что это был первый случай, когда та спрашивала, а не поддавалась просьбам Гермионы. Без колебаний Гермиона кивнула. Лицо и руки Нарциссы на мгновение исчезли во мраке, затем вернулись, палочка поднята. — Ты уверена? И снова там была эта темнота в глазах Нарциссы, некая отстранённость, которая вызвала целую бурю противоречивых мурашек по спине Гермионы. И всё же она снова кивнула, странно привязанная к первоначальному успокаивающему шепоту Нарциссы, не желая прервать своё молчание. На этот раз никаких колебаний не последовало. — Империо! Это было так быстро. Гермиона почувствовала, как отдаляется — нет, парит — от самой себя, в себя, в Нарциссу. Застынь. Гермиона забыла, насколько жутковатым было слышать, как резкие, соблазнительные приказы Нарциссы эхом проносятся в ее уме лишь раз, прежде чем полностью исчезают, словно их никогда и не было, и затем чувствовать, как тело радостно подчиняется заново обретенному намерению, спрятанному в забытой инструкции. Нарцисса нависла над ней, и какая-то незначительная часть ее души хотела подняться, чтобы прильнуть к губам, но тело было таким тяжёлым, таким довольным своим застывшим безразличием, и она не могла заставить себя пошевелить ни единой мышцей, пока Нарцисса склонялась, нежно касаясь её полураскрытых губ. Двигайся лишь для моего удобства. Не прикасайся ко мне взамен. Не отталкивайся. И началось. Сначала пальцы, пробуждающие ее кожу, изучающие её тело с молчаливой, непреклонной интенсивностью. В их движении чувствовалось некая трепетная решительность, но Гермиона не нашла в глазах Нарциссы намёков на скрытые чувства. Но она слышала их. Нарцисса наполняла её разум словами, пока двигалась, и Гермиона ухватилась за них, отчаянно пытаясь удержать смысл, а не только тяжелые, жаркие эмоции, оставшиеся после них. Я могла бы смотреть на тебя вечно. Представляю, что ты никогда по-настоящему не задумывалась о собственной красоте. Ты была такой уставшей, когда пришла к нам, худой и измождённой борьбой за выживание, но всё же столь яркой жизнью, чем кто-либо другой, кто ходил по этим залам на протяжении многих-многих лет. Теперь… Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, невесомые, почти щекочущие. …ты обрела себя. Без предупреждения два пальца скользнули внутрь нее, и Гермиона ахнула. В то время как одна рука начала создавать медленный, глубокий ритм между ее бедер, другая проводила тыльной стороной ногтей по ее животу, вызывая волну мышечных сокращений, от которых ее внутренние стенки сжались в ответ. Теперь ты сильнее. Это вполне ожидаемо. Слова нарастали по интенсивности вместе с физическими действиями Нарциссы, эхом отзываясь на поверхности ее разума с постоянным гулом правды и желания. Но больше всего… я едва могу поверить, что ты сумела… сохранить свою мягкость. Не позволяй нашему миру сделать тебя жесткой, mindre. Если ты забудешь все остальные команды, которые я тебе дала, не забывай, что твое доверие — невероятный дар, и мир стал бы более мрачным местом, если бы ты потеряла способность отдавать его. Пальцы изогнулись вверх, надавливая, выжимая еще один тихий звук из горла Гермионы. Я никогда не была добра к тебе. Даже сейчас. Я была невероятно эгоистичной. Но твое доверие… я не могла отвернуться от него. Я не уверена, что кто-нибудь смог бы. Гермиона не могла бы сказать почему, но она почувствовала, что близка к слезам, даже когда Нарцисса нежно успокоила ее поцелуем. Жар между ее ног нарастал быстро, быстрее, чем она ожидала, и ее тело жаждало сопротивляться, потянуться и прижаться к Нарциссе, но ее тело сдалось неизбежному сочетанию доминирования, защиты и обладания, которое окутало ее разум. Она кончила так быстро, что это почти причинило боль, губы Нарциссы впитывали ее вздохи и крики, не ослабляя хватку разума Гермионы даже после того, как оргазм угас. Ее пальцы тоже не собирались уходить. Горячие, уверенные губы присоединились к руке между ног Гермионы, нанося быстрые, обжигающие поцелуи вверх и вниз по каждому из ее бедер. Затем появился язык на ее клиторе, губы обхватили его, успокаивая, обжигая, требуя, и стоны Гермионы во время еще одного содрогающегося оргазма остались не сдержанными. Пальцы отстранились, оставив ее опустошенной и ноющей от смеси удовлетворения и странного, незаполненного желания, которое, как чувствовала Гермиона, исходило больше от Нарциссы, чем от ее собственного бредового разума. Нарцисса чего-то хотела, и она еще не получила этого до конца. Когда язык заменил пальцы, которые были внутри нее, Гермиона отстранилась бы, если бы могла, слишком чувствительная, слишком пресыщенная, но приказ Нарциссы оставаться неподвижной удерживал ее на месте, и потребовалась всего одна дополнительная инструкция, чтобы она снова захотела всего. Позволь мне дать тебе больше. Еще один раз. Возможно, еще один. На этот раз это был только язык. Нос Нарциссы уткнулся в мягкую кожу в складке прямо внизу ее живота, пока ее язык прослеживал мучительно медленные узоры по обе стороны от клитора Гермионы, всего в миллиметрах от того места, где Гермиона отчаянно хотела его. Снова. Она действительно хотела этого снова. Уже. Так скоро. Всхлип пробился из ее горла. Нарцисса отстранилась, скользнув вниз, чтобы присосаться к внутренней стороне бедра Гермионы, и всхлип потребности превратился во всхлип протеста. — Тише, — прошептала Нарцисса, но это было не командование, пропитанное краем ее магии, а всего лишь слово, и Гермиона восприняла это как разрешение игнорировать его. Она не могла говорить — эти действия были за пределами ее возможностей, — но она могла дать понять о своих желаниях другими способами. Когда язык Нарциссы продолжил свое медленное, нежное исследование ее бедра, ответный звук Гермионы был полон отчаянного разочарования. — Если ты сделаешь это снова… — сказала Нарцисса. — Я остановлюсь. Гермиона чуть не всхлипнула от явной несправедливости всего этого, от произвольной задачи молчания, возложенной на нее, а не навязанной заклинанием, но она сдержалась, сделав дрожащий вдох и закрыв глаза, смирившись с любым темпом, который выбрала Нарцисса. Возможно, в награду, возможно, в наказание, три пальца скользнули в нее без предупреждения. Спина Гермионы выгнулась навстречу слабому, но желанному ожогу, несмотря на требования заклинания к ее неподвижности, прервав ее краткое молчание резким вздохом. Открой глаза. Нарцисса откинулась назад, ожидая, пока глаза Гермионы встретятся с ее собственными. Она провела языком по слегка блестящей верхней губе и снова посмотрела вниз, наблюдая за тем, как ее рука движется внутрь и наружу Гермионы, словно загипнотизированная собственными движениями. Большой палец остановился прямо рядом с ее уставшим, жаждущим клитором, надавливая на основание, предлагая лишь постоянное мучение, а не облегчение. В мгновение ока большой палец скользнул вверх и перекинулся, и Нарцисса прикусила губу от ответного стона Гермионы. Тебе это нравится, не так ли? Гермиона не знала, на какой вопрос ее разум так упорно намеревался ответить, но когда большой палец Нарциссы снова и снова касался ее, все, что она могла слышать, это свое собственное молчаливое скандирование: да, да, да, о, пожалуйста, да. Нарцисса улыбалась. Дыхание вырвалось в порыве восхищенного смеха, теплого и мягкого на бедре Гермионы, и его свет, острая, пьянящая радость от него пронеслись по связи между ними, расцветая белым и блестящим за глазами Гермионы. Это подтолкнуло ее за край, и какое-то время этот свет был всем, что она могла видеть сквозь удовольствие. Когда ее зрение прояснилось, острое намерение вернулось на лицо Нарциссы, и если бы у Гермионы хватило сил волноваться, она, возможно, забеспокоилась бы. Вместо этого все, что она могла сделать, это закрыть глаза и лежать неподвижно, пока губы Нарциссы снова не исчезли между ее ног, успокаивая горячую, возбужденную плоть самыми мягкими, нежными движениями. Момент тянулся и тянулся, снова выдвигая измученное желание на передний план сознания Гермионы, что-то густое, тяжелое и смертельное, как расплавленная лава, и такое же неудержимое. Когда она кончила в четвертый раз за эту ночь, это было похоже на падение, похоже на полет, но на этот раз Нарцисса, наконец, закрыла глаза, позволяя себе наслаждаться удовольствием Гермионы вместе с ней, и беспокойство, которое задержалось под поверхностью каждого оргазма до этого, наконец, исчезло в волне чистого удовлетворения. Гермиона почувствовала, что ее конечности освободились, но последний приказ эхом отдавался в ее сознании, и она ничего не могла поделать, чтобы сопротивляться. Спи, mindre. Спи сейчас.

***

Она находилась в каком-то месте. В месте, где она, возможно, была, которое, возможно, видела, но искаженное и забытое во сне. Лондонское метро? Нет, там была трава, такая же яркая и блестящая, как в самые ясные недели весны. Она не чувствовала травы. Она могла только наблюдать, как она расступается и уступает дорогу бледной фигуре, идущей к ней. — Что мы здесь делаем? — сказала Гермиона, смутно удивленная, услышав, как ее собственный голос звучит в этом бестелесном месте. Нарцисса не ответила, и Гермиона увидела, что тонкая пленка льда покрывает ее бледные, опущенные губы. — Это твои сны, — прошептала Гермиона, полусформированное воспоминание о выкованных изо льда кандалах вспыхнуло в ее сознании. Нарцисса подошла еще ближе. Она не ответила на слова Гермионы. — Тогда что я здесь делаю? В этот момент Нарцисса была достаточно близко, чтобы ее коснуться, и, не раздумывая, Гермиона сделала это, заключив ее в свои объятия. Затем она поцеловала ее. Полностью, страстно, игнорируя холодный скрежет льда о собственные губы, игнорируя горький, соленый привкус воды, когда она растаяла у нее во рту. Когда губы Нарциссы наконец стали теплыми и податливыми против ее собственных, Гермиона оттолкнула ее. — Что мы здесь делаем? — спросила она в последний раз, умоляя. — Ты пришла попрощаться, — сказала Нарцисса, закрывая глаза. Прежде чем Гермиона успела потянуться к ней, она начала падать назад, скрестив руки на груди, погружаясь в траву, поглощенная целиком пышной, процветающей зеленью, которая окружала их обеих, и она исчезла.

***

Когда она проснулась, она проснулась одна. Она чувствовала пустой холод простыней рядом с собой, больше не хранящих тепло другого тела, и с беспомощным страхом ребенка, оставшегося одного в темноте, она почувствовала, как ее сердцебиение участилось, словно кролик, убегающий от великого хищного рассвета, бегущий к каким-то более зеленым пастбищам потерянной ночи и отчаянного отрицания, но она уже проспала далеко за утро. Нарцисса ушла. Она не могла убежать от этого. Она больше не могла цепляться за какие-то тихие, эгоистичные желания о том, что намерения могли измениться за ночь, что есть что-то, что она могла предложить ведьме, помимо возможности вернуть себе собственную жизнь, и, когда сердцебиение Гермионы начало замедляться, намек на благодарность начал прокрадываться по краям. Нарцисса ушла, и, вероятно, избавила их от невероятной неловкости при дальнейших прощаниях. Утро давно наступило. Комнаты Нарциссы были залиты светом. Борясь с тяжестью свинцовых конечностей, Гермиона села, задев что-то твердое локтем, когда поднялась. Это была книга стихов. Та, которую Нарцисса читала прошлой ночью, и которая, Гермиона могла бы поклясться, была отложена на прикроватном столике до того, как между ними произошло что-либо еще. Конечно же, угол простыни был продет между двумя страницами. Слишком много ткани, чтобы это являлось случайностью, и Гермиона обнаружила, что терзает нижнюю губу, когда открыла ее. На полях было нацарапано слово, одно единственное слово, которое превратило сонет, написанный ниже, в… письмо. Mindre, Гермиона была невыразимо рада, что осталась одна. Казалось, она не могла прочитать дальше почерка Нарциссы, не могла опустить взгляд дальше этого единственного слова, остальное было размытым и далеким из-за слез, навернувшихся на ее глазах. Капля упала на страницу, смазав начало стихотворения, и взгляд Гермионы проследовал за ней вниз по остальным строкам. Mindre, I think I should have loved you presently, And given in earnest words I flung in jest; And lifted honest eyes for you to see, And caught your hand against my cheek and breast; And all my pretty follies flung aside That won you to me, and beneath your gaze, Naked of reticence and shorn of pride, Spread like a chart my little wicked ways. I, that had been to you, had you remained, But one more waking from a recurrent dream, Cherish no less the certain stakes I gained, And walk your memory's halls, austere, supreme, A ghost in marble of a girl you knew Who would have loved you in a day or two. (Думаю, мне стоило полюбить тебя сейчас, И искренне признаться, что бросала в шутку; И честно посмотреть тебе в глаза, И руку твою прижать к своей щеке и груди; И все свои милые глупости отбросить в сторону, Которые покорили тебя, и под твоим взглядом, Освободившись от сдержанности и лишившись гордости, Развернуть, как карту, все свои маленькие порочные пути. Я, которая была для тебя, если бы ты осталась, Лишь еще одним пробуждением от повторяющегося сна, Берегу не менее верные ставки, что я выиграла, И брожу по залам твоей памяти, строгая, высочайшая, Мраморным призраком той девушки, которую ты знала, Что полюбила бы тебя за день-два.)