Часть 24

— Думаю, я начинаю понимать, почему больше людей не делают этого, — выдохнула Гермиона, откидываясь на спинку стула. Они с Андромедой работали над целительством последние четыре дня, и хотя она, наконец, осваивала этот странный, изнуряющий вид магии, это была утомительная кривая обучения. Андромеда усмехнулась, осматривая веточку дьявольских силков, сидящую в горшке между ними. С его толстой внешней оболочкой и чувствительными к прикосновению усиками, это был идеальный образец для практики целительства, поскольку Гермиона отказалась от идеи, что Андромеда нанесет себе даже небольшие травмы, чтобы Гермиона могла с этим работать. — Отлично. Ты полностью восстановила внутреннюю часть; только слабый шрам на самой лозе. Отлично сработано. Я впечатлена. Гермиона улыбнулась, несмотря ни на что согревшись от похвалы. — Я не чувствую, что добиваюсь больших успехов. Если бы я попыталась сделать это снова, я знаю, что это было бы более небрежно, и все, чего я хочу, — это поспать лет десять. — Это чувство не исчезнет, — сказала Андромеда. — Я знаю, что ты привыкла практиковать что-то, пока не усовершенствуешь это, но этот вид магии просто не работает таким образом. Ты тянешь из своих собственных резервов. У тебя есть только определенное количество энергии в любой день; это не изменится. Твоя техника уже исключительна. Единственное, в чем практика могла бы помочь тебе, — это выйти за свои пределы, не теряя сознания, отдавая больше, чем твое тело обычно готово отпустить, прежде чем оно начнет чувствовать себя в опасности. Не дай Мерлин, чтобы тебе когда-нибудь это понадобилось. Ты не на войне. В голосе Андромеды была тяжесть, которой Гермиона не слышала уже довольно давно. Она часто забывала о прошлом Андромеды, о ее годах в качестве мракоборца. Трудно было представить, что теплая, добросердечная ведьма, которая учила ее, была той самой женщиной, которая сражалась непосредственно против сил Того-Кого-Нельзя-Называть, но каким-то образом не так сложно было представить это перед лицом той Андромеды, которую она видела взаимодействующей с Беллатрикс. Тогда она увидела огонь. Ей было трудно представить те дни, когда она думала, что Андромеда была самой безопасной и доброй из сестер. С момента отъезда Нарциссы Гермиона с головой окунулась в эти уроки магии, изматывая себя, чтобы медленно, но верно вытеснить другие мысли в глубину своего разума и держать их там в клетке, и было на удивление легко вернуться к старым моделям. Андромеда снова была неизменно вежлива и серьезна по отношению к ней, никогда не сворачивая на странные пути, которыми они шли раньше, но Гермиона все еще чувствовала это, старое течение прошлых ошибок, протекавшее под каждым их продуманным взаимодействием. Она чуть было не спросила, на второй день их новых уроков, поможет ли Андромеда ей вызвать Патронуса. Они непринужденно занимались более традиционным колдовством, и даже Гермиона удивлялась тому, насколько уверенно она себя чувствовала со своей несвязанной магией. Андромеда смеялась, когда Гермиона изо всех сил пыталась исправить глупый просчет: водопад, который она создала вместо правого окна, весело плескался в углу… и образовывал довольно драматичное облако брызг там, где он ударялся о пол. Когда капли отлетали обратно вверх в комнату, у Гермионы оставалось несколько безумных секунд, чтобы убрать все бумаги из зоны поражения. Было множество совершенно разумных ответов — защитное заклинание, пузырь, даже зонтик — но у нее не было времени, чтобы подумать о чем-либо из этого, поэтому вместо этого каждый клочок пергамента во всей комнате обзавелся разноцветными перьевыми крыльями и весело порхал, многие принимали веселые птичьи ванны в бассейне у подножия водопада, полностью разрушая цель заклинания в первую очередь. Некоторое время Андромеда слишком много смеялась, чтобы что-либо делать, но в конце концов она успокоилась достаточно, чтобы отменить различные чары и вернуть все в надлежащее состояние, и ничто не пострадало от спонтанного волшебного купания. — Гермиона, — выдохнула Андромеда. — Тебе нужно помнить, как трудно было бы нанести здесь какой-либо реальный ущерб. Ты действительно все еще думаешь, что я позволила бы тебе тренироваться в моем кабинете, если бы было что-то, что могло бы пострадать от небольшого количества воды? Гермиона осталась с робкой улыбкой. Некоторые старые привычки умирали труднее других. — При этом тот факт, что ты поддерживала водопад и создала такое сложное превращение, говорит мне, что тебе нужно больше испытаний. Вот он, этот огонек в глазах Андромеды, заразительная радость, которую Гермиона всегда чувствовала, когда другая ведьма была полностью увлечена и наслаждалась своим временем в качестве учителя. Рот Гермионы открылся, мысль о том, чтобы, наконец, вызвать Патронуса, созрела на ее губах, но затем рука Андромеды схватила ее за предплечье, и ее дыхание вырвалось вместо этого. Это было невинное прикосновение, но это не имело значения. В это мгновение перед ее глазами всплыла Нарцисса. Нарцисса, сидящая в библиотеке, разделяющая один из их первых эмоционально уязвимых моментов, когда она рассказала Гермионе, что ее самое счастливое воспоминание было о ее сыне. Чистый, яростный взгляд Нарциссы, наблюдающий за тем, как Гермиона вызывает первый намек на серебро. Вызывать заклинание с чьей-либо помощью казалось… предательством. Как бы глупо это ни было, Гермиона не могла это пересилить. Поэтому она не спросила, и их занятия вместо этого перешли к целительству. Теперь, прошло шесть дней с визита МакГонагалл, и мысль о том, чтобы исследовать свою магию завтра, становилась все более и более привлекательной. Она не ожидала, что будет так взволнована, но провела последнюю неделю, вернувшись в гущу колдовства и теории, и трепет от изучения нового снова подкрался к ней. Мерлин, это было долгожданное отвлечение. Андромеда, возможно, была взволнована даже больше, чем она. С тех пор, как МакГонагалл рассказала ей, что они будут делать по ее возвращении, она использовала любую возможность, чтобы упомянуть, как она рада, что Гермиона, наконец, исследует эту сторону своей магии. Она хотела быть там, и Гермиона не могла придумать вежливый способ сказать «нет», поэтому все, что произойдет завтра, произойдет в присутствии зрителей. В то время как Гермиона вливала свою энергию в широкий ожог в основании явно пострадавших дьявольских силков, она наблюдала, как обугленная чернота отслаивалась по частям, чтобы открыть свежую, влажную зелень под ней. Это был такой уникальный вид магии. Слова Андромеды вернулись к ней, и она почти улыбнулась. Это свой собственный порыв, исцеление. Это действительно так, наблюдать, как что-то сломанное снова собирается вместе, как новое, по ее воле. Возможность взять ту самую жизненную силу, которую она не использовала, и направить ее на того, кто в ней больше нуждается. На мгновение она почти могла почувствовать присутствие самих дьявольских силков, слабый свет за ее глазами, который становился ярче, когда она кормила их. Почти вызывает привыкание, казалось, голос Андромеды эхом отдавался в сознании Гермионы, и она вздрогнула. Воспоминание об остальном, на что способна исцеляющая магия, сорвало улыбку с ее губ, прежде чем она успела расцвести. — Я… думаю, на сегодня достаточно, — сказала она, дрожащими руками пряча палочку в карман. Андромеда оторвалась от осмотра растения. — Все в порядке? Гермиона наполовину кивнула. — Хорошо. Просто устала. Когда Гермиона собиралась обойти свой стул, рука Андромеды потянулась, лишь коснувшись тыльной стороны руки Гермионы, прежде чем схватить кончики ее пальцев. Потребовалась удивительная сила воли, чтобы Гермиона не отдернула ее немедленно. — Гермиона, что только что произошло? Ты выглядишь так, как будто увидела привидение. Я знаю, что с тебя хватит исцеления, но есть много других вещей, которые мы можем делать, которые не требуют такого… — На сегодня с меня хватит, — настояла Гермиона. — Прости, я просто… — Поговоришь со мной? Пожалуйста? Я думала, все идет хорошо. Ладонь Андромеды скользнула в одну линию с ее собственной, соединив их пальцы, и Гермиона с отстраненным удивлением уставилась на получившийся контакт кожи и ногтей. — Да, Энди, — услышала она, как говорит, как будто издалека. — Я рада, что мы смогли снова это сделать. И я с нетерпением жду завтрашнего дня. Андромеда улыбнулась сокращению ее имени. Ее пальцы нежно сжали её. — Я тоже. Гермиона почувствовала это. В этом жесте было намерение, в успокаивающем, почти умоляющем тепле слов Андромеды. В грандиозной схеме игр, которые велись под этой крышей, Андромеда не сделала ничего, кроме как сняла с полки новую доску и разложила ее, чтобы посмотреть, поставит ли Гермиона первые фигуры, сделает ли следующий ход. Это была мелочь, и Гермиона не чувствовала никакого давления, чтобы принять приглашение. Она устала от этих игр. Досуха вымотана от близости. — Тогда увидимся, — сказала она с улыбкой, возвращая свою руку. Она почти не узнавала своего собственного голоса. Она звучала… так искренне. Улыбка не достигла ее глаз, но она не дала Андромеде шанса увидеть это, прежде чем сбежать.

***

— Что вы чувствуете, мисс Грейнджер, когда произносите несвязанное заклинание? МакГонагалл едва уделила мгновение любезностям, когда прибыла. — Ну, Андромеда научила меня использовать цвета, мэм. Я вижу разные заклинания как разные оттенки… — Это зрение. Что вы чувствуете? — Эм… — Гермиона не привыкла, чтобы на нее смотрели так, будто у нее есть ответ. Более того, она тоже не привыкла не иметь ответа. — Это не обычная магия, мисс Грейнджер, — сказала МакГонагалл, не давая Гермионе времени собраться с мыслями. — Или, возможно, лучше сказать, что это самая обычная магия. В то время как чары и трансфигурация, и защита являются ветвями магии, а несвязанная — это метод ее использования, живая магия — это магия, сама суть того, что значит быть ведьмой или волшебником. Когда вы произносите несвязанное заклинание, вы обращаетесь к ней напрямую, схватывая ее только своим разумом, а не словами и движениями, поэтому я повторяю: что вы чувствуете, когда произносите несвязанное заклинание? — Для меня это началось как тяга, Гермиона. Голос Андромеды заставил Гермиону вздрогнуть. Она почти забыла о другой ведьме в тени, прислонившейся к стене в дальнем углу атриума, где они все стояли. — Когда мне впервые удалось использовать несвязанную магию, я почувствовала, как она тянет что-то внутри меня, чего не было с обычной магией. Самое большее, чего мне удалось добиться с этим, — это контролировать, сколько я тяну, используя больше или меньше своей магии по своей воле, но… — Достаточно, Андромеда, — сказала МакГонагалл, подняв руку. — Я не хочу возлагать слишком много ожиданий в сознании девочки. Я считаю, что мы с тобой были сдержаны тем, что мы знаем о природе магии и нашем собственном доступе к ней. У нее мало таких представлений. Гермиона молчала, думая о том, что сказала Андромеда. Тяга… Гермиона чувствовала что-то подобное раньше. Не при использовании своей собственной магии, а… когда она сражалась с Люциусом, когда она разорвала темную нить, связывающую его магию с магией Нарциссы. Был момент, когда ее заклинание столкнулось с его грудью, она могла поклясться, что она залезла внутрь него и… вырвала что-то, что-то гниющее, извращенное и темное, и на следующий день… Нарцисса сказала, что она сделала что-то невозможное. — Обычно я ничего не чувствую, — сказала Гермиона, прерывая тихие дебаты, которые вспыхнули между двумя другими ведьмами. — Но у меня было. Однажды. Раньше. И это ощущалось… физически. Как будто я применила что-то, что было не столько магией, сколько… мной. Если бы Гермиона не чувствовала себя так нервно, она, возможно, посмеялась бы над тем, как у Андромеды и МакГонагалл загорелись глаза при ее словах. — Вот оно! — воскликнула Андромеда, а МакГонагалл спросила: — Вы можете сделать это снова? Гермиона вертела в руках палочку. — Я… Я так не думаю. Я делала это только один раз. Может быть, дважды, и оба раза я была… отвлечена. — Отвлечена? — надавила Андромеда. Гермиона отвела взгляд. — Я была… напугана. Эм. У меня не было времени думать. Андромеда сделала шаг к ней. — Напугана? Когда ты… — Если бы у нас было больше времени, мы могли бы воспроизвести это с помощью медитации, — сказала МакГонагалл, и Гермиона никогда не была так благодарна за прерванное предложение. — Хм? — Нередко ведьмы и волшебники обнаруживают, что они наиболее связаны со своей собственной магией, когда их разум свободен от повседневных мыслей, забот и удовольствий. На самом деле, у меня есть подозрения, что многие волшебные академии в Азии работают с несвязанной магией, сами того не осознавая. Однако, поскольку вы дали мне только один день, медитация — это не тот путь, которым мы должны пойти. Осмелюсь предположить, что вы испытали это в конфликте? Дуэль? Что-то подобное? — Что-то вроде этого, — призналась Гермиона. МакГонагалл кивнула. — Как я и подозревала. У Андромеды тоже не хватило терпения на медитацию. Ее нужно было подтолкнуть за грань отвлечения, прежде чем она смогла использовать больше магии, чем обычно приходило бы к ней. Вот. Встаньте напротив меня. МакГонагалл взмахнула рукой влево, и Гермиона последовала за ней, чуть не споткнувшись о собственные ноги, когда заняла позицию напротив другой ведьмы. — Вы можете использовать свою палочку как считаете нужным. Обезоружьте меня, защититесь, предпримите любое действие, которое можете придумать. — Зачем я это делаю? — с опаской спросила Гермиона, глядя на палочку директрисы. — Я собираюсь подтолкнуть вас, Гермиона, — сказала тревожно спокойная МакГонагалл. — Я намерена посмотреть, как отреагируют ваши инстинкты, когда вы попытаетесь сопротивляться. Что еще более важно, вы увидите, как реагируют ваши инстинкты. Андромеда, если вас не затруднит, защитное заклинание. Андромеда, казалось, точно знала, чего просит МакГонагалл, и она тщательно создала мерцающий купол в атриуме вокруг двух других ведьм. — Я… я не знаю об этом, — пробормотала Гермиона. — Вы… вы директор Хогвартса, а я никогда… Она нанесла удар, прежде чем Гермиона успела подготовиться, невысказанное заклинание сорвалось с кончика ее палочки в виде полосы малинового света. Гермиона пригнулась. Другое заклинание упало возле ее ног, когда Гермиона юркнула в сторону. Третье заклинание потрескивало о щит позади нее, и МакГонагалл усмехнулась. — Ты должна использовать магию, дорогая, а не играть в квиддич. Гермиона неохотно поставила ноги на пол. — Я никогда не играла, — пробормотала она, смирившись с этой невыполнимой задачей. Она, наконец, подняла палочку в руке, когда больше магии помчалось в ее сторону. Ее собственная попытка защитного заклинания была слабой защитой против другой ведьмы, разрушившись после всего лишь одного заклинания, и когда ей удалось нанести несколько робких собственных проклятий, МакГонагалл отмахнулась от них, как кошка отряхивается от капель дождя. — Я не знаю, как драться на дуэли! — настаивала Гермиона, снова пригибаясь. — Я никогда этого не делала! — Перестань думать о своем неопытности. Сосредоточьтесь на магии! — настаивала МакГонагалл. Вспышка красного поразила бедро Гермионы, и она вздрогнула. Это было всего лишь небольшое жалящее проклятие, но это было неприятное чувство. — Вы слишком сильно стараетесь сохранить контроль. Она сделала паузу в своем кастинге, давая Гермионе время перевести дух. — Я не думаю, что это сработает! — настаивала Гермиона. — Я даже не знаю, что я должна делать, не говоря уже о том, как, и… я не боюсь вас. Я просто… немного раздражена тем, что вы продолжаете толкать меня магией, но я недостаточно беспокоюсь, чтобы… чтобы сделать то, что я сделала раньше. Это было не в ее духе — быть такой прямолинейной, но она с нетерпением ждала возможности разобраться с этим новым кусочком магии, а это было бесполезно. Директриса хмурилась. — Когда у вас был повод так искренне бояться за свою жизнь, что вы… — Я была бы готова попробовать медитацию! — отчаянно добавила Гермиона, не готовая обсуждать те ужасающие взаимодействия с Люциусом, когда Андромеда внимательно слушала в другом конце комнаты. — Я… я даже дам еще несколько дней, если придется, — настаивала она, пытаясь найти искру своего прежнего энтузиазма. — Ты бы никогда не научилась очищать свой разум вовремя, — сказала Андромеда, отменяя свое защитное заклинание. — Нет, вы бы не научились, — пробормотала МакГонагалл. — Но может быть другой путь. Вы хотите добиться прогресса сегодня, да? Гермиона кивнула. — Конечно. Вот почему я… — Тогда мне нужно, чтобы вы мне доверяли… — Я доверяю, это то, что я только что… — …с воспоминаниями. Сосредоточьтесь на том времени, когда, как вы думаете, вы использовали живую магию. У Гермионы было всего мгновение, чтобы переварить это утверждение, прежде чем МакГонагалл снова подняла свою палочку, и Гермиона отступила назад. — Подождите минутку, я… — Conmemorio! У Гермионы не было времени ни на чем сосредоточиться. Образы начали вспыхивать в ее сознании с ослепительной ясностью, отгораживая ее от комнаты. Ей было пять, в Косом переулке, она наблюдала, как лицо ее отца склонилось над гостевой книгой за стойкой регистрации… Ей было десять, она читала грязную газету в нише между совятником и магазином безделушек, пока ее мама не вышла и не увела ее… Ей было шестнадцать в Министерстве. Опаздывала в «Три метлы»…. Восемнадцать, с Андромедой, в лифте. Нет, закричала она в своем сознании, Нет, дальше не надо. Был тот первый ужин в Блэк-Мэнор, все пятеро собрались за столом, затянувшееся прикосновение Андромеды, когда все остальные убежали из комнаты… Был чай, мельком Гарри Поттер, агрессивный Рон Уизли и Патронус Нарциссы, призывающий их обратно к сгоревшей скорлупе их дома… Была Беллатрикс, спящая на стуле, просыпающаяся из одного кошмара в другой, царапающая собственную кожу… Была Нарцисса, нашедшая ее в Косом переулке, призывающая ее… домой. Нет, сказал все более отчаянный голос в голове Гермионы. Больше нет, ты не можешь на это смотреть, ты не можешь… Было свидание, одно из многих, кусочек печенья, поднесенный к губам Гермионы тонкими пальцами в сопровождении теплой, полуреальной, дразнящей улыбки… Был Люциус, прижимающий Нарциссу через комнату, насмехающийся над ней… Снова было Министерство, день слушаний, Нарцисса наклонялась над ней, будила ее, и нет, нет, нет, это личное! Она почувствовала это, тогда, инородное присутствие, кружащееся в ее голове, чужую магию, что-то, что не принадлежало, ищущее что-то. Отчаянно, дезориентированная, но полная решимости остановить это, Гермиона дернула его, собрав каждое прощупывающее щупальце и втягивая его в себя, пока ее не затошнило от неправильности происходящего, полная до краев этой токсичной, чужой силы, пока давление не стало таким сильным, что она не могла ничего сделать, кроме как отбросить его, толкая и толкая, пока… Что-то щелкнуло. Она была где-то в другом месте. Ее собственные воспоминания исчезли, и она стояла в странном туманном ландшафте на краю какой-то горной скалы, изрезанные обнажения, усеянные сероватым мхом, были видны только на расстоянии вытянутой руки, все остальное было поглощено густым, влажным туманом, который падал рядом с ней, клубясь над пропастью в какую-то огромную бездну внизу. Что-то сидело рядом с ней, куча старой, изношенной ткани, изумрудно-малиновое тряпье, которое дергалось от какого-то не ощущаемого ветерка, и… что-то еще, что-то двигалось, извиваясь в куче ткани, как выпуклость паразита, ползущего под клетчатой кожей. Содрогаясь, потерянная, Гермиона потянулась, раздвигая ткань дрожащими пальцами, пока… Что-то прыгнуло на нее с мяуканьем, и она упала назад, перевернувшись через край скалы, едва узнав тонкое, полосатое лицо полосатой кошки, прежде чем снова потерялась в тумане. — Этого вполне достаточно, мисс Грейнджер. В момент полной дезориентации Гермиона почувствовала, что ее отбросили обратно в ее собственное тело. Она упала вперед на пол, опираясь руками и коленями, в то время как дыхание тяжело входило и выходило из ее легких. — Что это было? — выдохнула она, роняя палочку из дрожащих пальцев, глядя на собственные руки. — Живая магия. Голос МакГонагалл звучал странно, искаженно. Гермиона откинулась назад, медленно убеждая свои ноги перестать дрожать и позволить ей сесть на них, когда она подняла глаза. Она ахнула. Там, где стояла собранная, спокойная женщина, теперь сидело на корточках кошмарное существо, мохнатые ноги выходили из-под подола черной мантии, когти прорастали сквозь изумрудные сапоги и венчали концы покрытых полосатой шерстью кошачьих пальцев. Лицо директрисы пострадало больше всего, усы пробивались сквозь бледные щеки над острой, с кривыми зубами усмешкой, зрачки были прорезями среди лоскутного одеяла из меха между линией роста волос, бровями и челюстью. Гермиона упала назад, так как ее ноги снова отказали ей, прикрывая рот рукой. Что она натворила? — Признаюсь, — пробормотала МакГонагалл, вращая челюстью по кругу, пока она медленно не вернула более человеческую форму. — Я ожидала, что вы отреагируете своей собственной магией, а не наброситесь на мою, но тот факт, что вы нашли мою форму анимага и спровоцировали частичное превращение… Пока последний мех не исчез, Гермионе потребовалось время, чтобы осознать, что никакого реального вреда не было нанесено, но ужас все еще держал ее сердце в мертвой хватке. — Вы использовали легилименцию на мне! У вас не было права этого делать, — выдохнула она, изо всех сил поднимаясь на ноги. — У вас не было права… касаться моего разума, чтобы… — О, мисс Грейнджер, нет! Мои искренние извинения! Я не подозревала, что вы даже знаете о легилименции. Это было совершенно другое заклинание. Оно предназначалось для того, чтобы погрузить вас в ваши собственные воспоминания, а не делиться ими со мной. Я ничего не видела, совсем ничего, я… я только надеялась направить вас обратно к тому времени, о котором вы упомянули, когда вы в последний раз касались чистой магии, и я… Гермиона продолжала отступать назад, пока не уперлась в стену. — Я могла навредить вам! — В ногтях директрисы все еще была острота, намек на что-то дикое в ее извиняющейся улыбке. — Вы были в моей голове! Я чувствовала это, я… я набросилась, и вы изменились, и я могла… я могла убить вас! — Гермиона, нет, я все держала под контролем, я… Все еще качая головой, Гермиона слепо потянулась, нащупала край дверной рамы и вытащила себя из комнаты, сбегая по коридору в тот момент, когда ее спина отвернулась.

***

После инцидента с МакГонагалл Гермиона некоторое время избегала человеческого контакта. Она не могла выбросить это из головы, ощущение того, что кто-то вмешивается в ее разум без приглашения, ее яростная реакция, тошнотворное чувство в животе, когда она впервые коснулась магии МакГонагалл, и дикая, головокружительная дезориентация, когда она последовала за ней к источнику, а затем… это существо, изуродованное чудовище, которое она создала своей магией… Больше никогда. Она никогда не чувствовала себя так ужасающе неконтролируемой. Каждый раз, когда она использовала свою магию, даже до того, как поняла, что делает, она всегда казалась такой… целостной. Она следовала правилам, закономерностям. Был порядок. Эта… живая магия… это был хаос. Не было ни рифмы, ни причины тому, что она сделала с директрисой. Или с Люциусом, все те недели назад. Была только паника. Она зарылась в библиотеке и своих покоях на несколько дней, недель, выходя из своих уединенных кабинетов только для того, чтобы приготовить еду. Она ошиблась, приготовив один раз на пятерых. Она слишком долго смотрела на еду Нарциссы, пока ее не убрали эльфы, и чуть не разбила тарелку, бросая еду в мусор. Потребовалось почти две недели, чтобы заметить, что тарелка Люциуса осталась такой же нетронутой, как и тарелка Нарциссы в тот первый день. Вначале эльфы брали ее и возвращали нетронутой, но когда она спросила их — никто не видел его после суда. Его отсутствие раздражало в глубине сознания Гермионы с этого момента. Что он делал, находясь в мире без охраны, без присмотра и без магии? Беллатрикс поклялась следить за ним, но если его нет здесь…

***

Весна хорошо подходила Гермионе. Смена времен года принесла только ветер и дождь, барабанящие изо дня в день о каждую гулкую стену, окно и крышу. Никогда не было ни минуты тишины. Даже когда дождь прекращался на час, на день, карнизы капали, а половицы стонали, как будто дом проливал воду в свою собственную грязную могилу. Она написала Нарциссе дважды. Ну, нет, это было не совсем так. Она написала по крайней мере пятнадцать писем, но отправила Венца только с двумя из них. В первом она была настолько резкой и профессиональной, насколько могла, сообщая Нарциссе, что за ее отсутствием ничего не произошло, что все было так спокойно и тихо, как только могло быть. «Немного жутко», призналась она. «Я не видела Беллатрикс с утра твоего отъезда, но Андромеда навещает ее и клянется, что нет никаких проблем». Она выбросила две полных переписки этого конкретного письма, потому что, казалось, не могла перестать дописывать «Я скучаю по тебе», и не могла его отправить. Не в таком виде. Венц вернулся с одним-единственным клочком слоновой кости, зажатым в клюве. «Спасибо. А ты? Ты в порядке?». Он был неподписан, но Гермиона узнала бы этот почерк где угодно. Потребовалось двенадцать попыток, чтобы отправить ответ. Она написала так много писем, исповедовала так много чувств и сожалений, пыталась сгладить ситуацию, пыталась объяснить МакГонагалл и ее магию и, однажды, даже намекнула на доброту Андромеды как на нечто большее, чем дружеское, но ее кожа покрылась мурашками при мысли о том, чтобы на самом деле попытаться вызвать ревность, и этот конкретный черновик почил в камине. Двенадцать попыток, и в конце концов все, что она отправила, было: «Да». В конце концов, Нарцисса дала ей… по сути, ничего. Никаких новостей о своем собственном самочувствии, никаких слов, потраченных на чувства или тоску, или даже истории. «Спасибо. А ты? Ты в порядке?» не сказало ничего, кроме самого минимального обмена человеческими любезностями, поэтому Гермиона ничего не сказала в ответ. Она пожалела об этом почти сразу же, но Венц уже был точкой на горизонте, и ночь уже наступала.

***

Солнечный свет разбудил ее впервые за несколько месяцев. Настоящий солнечный свет. Не немощная, усталая ерунда, которая таилась в зимнем воздухе, или влажная, туманная подделка, которая иногда пробивалась сквозь облака между вспышками раннего апрельского дождя, а мягкий, теплый солнечный свет, который, если бы она все еще спала в Косом переулке, Гермиона ожидала бы, что его будут сопровождать пение птиц и детский смех на улицах внизу. Как бы то ни было, это был тихий солнечный свет, но он манил ее через каждое окно своим спокойным очарованием. Приготавливая завтрак, Гермиона поняла, как давно она не выходила на улицу. Она всегда была бледной, но эта бесконечная зима и унылая весна истощили ее энергию так, как никакая прошлая смена времен года. Она закончила готовить, захватила книгу и поддалась зову погоды. День был еще прекраснее, когда она оказалась в его гуще. Она осторожно высушила одну из немногих неповрежденных деревянных скамеек своей палочкой и устроилась читать. Только когда тень дома подкралась к ней и украла солнечный свет, она снова встала и пошла по тропинке к главным садам. Как только она обогнула угол дома, она замерла. Это было неправильно. Там были… Шипы. Шипы повсюду. Шипы на лозах. Огромные, цветущие, влажные, лиственные лозы, которые, казалось, тянулись от огорода до задней части дома и до окон второго этажа, и каждая лоза была покрыта множеством колючек и зубцов. Это были не те шипы, которые встречаются каждый день. Они были толстые, мясистые и разноцветные, с кончиками богатых зеленых оттенков и всеми цветами осени, некоторые красные, некоторые коричневые, жженые оранжевые и желто-золотые. Были лозы, буквально ощетинившиеся ими, и другие, у которых был только один или два через каждые несколько футов, и это было еще не все. Это были не лозы ползучих роз. Это были пряди плюща, завитки тыквы, сгустки помидоров, винограда и дыни, сражающиеся с грудами кудзу и шиповника, и каждая из них была покрыта резкими, неприветливыми шипами. Они были повсюду. Не только на лозах, но и на каждом растущем растении в поле зрения. Шипы на овощах. Шипы на фруктах. Шипы на лепестках кровавого подсолнуха! Когда она нервно ступила дальше в сад, Гермиона почувствовала, как крошечные шипы трещат и сминаются на травинках под ее ногами. Она нашла Беллатрикс в глубине огорода, жутко что-то напевающую себе под нос. Ее голова была опущена, казалось, не замечая приближения Гермионы, и она стояла на коленях в куче темной, влажной почвы, волосы неряшливыми локонами свисали вокруг ее лица, пот бисером выступал на висках, когда она выдергивала из грязи надоедливый сорняк. Она откинула локоны и пот тыльной стороной руки, оставив коричневую полосу на линии роста волос. Когда она это сделала, Гермиона заметила ряды черных линий, пересекающих ее предплечье, и у нее перехватило дыхание. Она вспомнила то ужасающее видение, которое показала ей Беллатрикс, юную ведьму, которую наказывали за ее увлечение садоводством только из-за подобной полосы грязи, и она вспомнила также мучительный огонь, который раздирал руки Беллатрикс, когда ведьма пыталась проклясть ее, наказанную много лет спустя за явно менее безобидное хобби. Не желая напугать, Гермиона замедлила шаг на последних нескольких метрах, наблюдая, как плечи Беллатрикс напрягаются в ответ. Когда она подошла на несколько метров, другая ведьма наконец подняла глаза. Она с силой вырвала последний сорняк из почвы, и Гермиона вздрогнула. — Как? — спросила она. — Но что важнее… зачем? Беллатрикс снова посмотрела вниз, бросая сорняк в кучу таких же нежелательных обрезков зелени. — Скука. — Усмешка расползлась по ее лицу, когда она кончиком пальца проверила прочность особенно зловеще выглядящего шипа под чашелистиком рано зацветшего ириса. — И небольшой сюрприз для Люциуса, если он когда-нибудь снова решит показать свое жалкое лицо здесь. — Ты даже не можешь колдовать здесь! — выпалила Гермиона. Беллатрикс пожала плечами. — Я могу колдовать наверху. — Что? — Я зачаровала семена. — Ты что? Беллатрикс закатила глаза, разгибаясь из положения на корточках и стряхивая грязь с колен. — Ну разве ты не тормозишь этим утром, питомец. Гермиона вздрогнула от этого слова. Прошло много времени с тех пор, как у нее были подобные разговоры. Те, где Беллатрикс была хладнокровна, спокойна и насмешлива, но не злобна. После едва сдерживаемого насилия их последнего взаимодействия Гермиона была на взводе, и эта жестокая, собственническая форма обращения раздражала ее даже в самые лучшие дни. — Я. Зачаровала. Семена, — Беллатрикс подчеркнула каждое слово шагом, раздавив центр кучи сорняков под одним из своих сапог из драконьей кожи, когда она вторглась в личное пространство Гермионы. — Ты зачаровала семена, — медленно повторила Гермиона, отступая. Расположенная рядом лоза отвлекла ее внимание от ведьмы перед ней. Казалось, она двигалась против склона холма, против ветра, подкрадываясь к ее ноге. — Зачаровала семена, чтобы они делали что, именно? — спросила она, делая еще один нервный шаг назад. Беллатрикс снова наклонилась, поглаживая ползучий усик кончиками двух пальцев. — Тссс, малышка, — пробормотала она. — Мы не хотели бы напугать грязнокровку, не так ли? Пока сумасшедшая женщина бормотала листве, Гермиона продолжала отступать. — Хотя, погоди-ка, я думаю, я не хочу этого знать. Беллатрикс взглянула вверх с широкой, зубастой ухмылкой. — О, разве тебе не любопытно? Другие лозы начали двигаться, дрожа и дергаясь среди коричневых комков листьев, всего, что осталось от прошлогоднего осеннего урожая после того, как зимние снега превратили их яркость в кашу. — Нет? — пискнула Гермиона, чувствуя, что ее отступлению назад мешает что-то толстое и колючее, поджидающее ее на уровне лодыжки. Она наклонилась вперед, едва сохраняя равновесие. Взгляд через плечо показал тыквенную лозу, которую она видела ранее, пробивающуюся вверх по ее мантии, прощупывая путь до самой ее шеи, прежде чем остановиться на коже, которую она нашла. Беллатрикс все еще ухмылялась. — Разве она не прекрасна? Она ужасно укусит, если подумает, что ты замышляешь мне зло. Гермиона сглотнула, когда лоза снова опустилась вниз, отступая обратно в траву. Остальные последовали ее примеру, становясь такими же неподвижными и, если не безжизненными, то пассивными, как и раньше. — Как? — спросила Гермиона. Она действительно не хотела ответа, но болезненное любопытство все равно требовало его. — О, мне не пришлось копать слишком глубоко, чтобы укоренить этих красавиц в семейных защитных заклинаниях. — Быстрая гримаса на мгновение мелькнула на ее губах. — Не только для меня. Они будут защищать и Энди тоже. И Цисси, если она когда-нибудь снова появится. — Ухмылка вернулась. — Но не малфойского ублюдка, только не его! Защитные заклинания. Те самые, которые почти помешали ее побегу все те месяцы назад, когда она сбежала от полуправды Беллатрикс и лжи Андромеды. — Это… гениально, — признала Гермиона. — Ужасно, — поспешила добавить она. — Но гениально. Глаза Беллатрикс сузились. — Я знаю. — Она снова повернулась к цветнику. — Лучше будь осторожна с тем, кому перейдешь дорогу, милашка. Эти шипы не связаны так, как я. Одна неверная мысль… — Беллатрикс рассмеялась. Ей не нужно было заканчивать предложение, чтобы Гермиона поняла всю картину. Она вздрогнула, затем повернулась, бросая несколько взглядов через плечо, когда она поспешно отступала от качающегося оркестра шипов и дирижера безумия, напевающего что-то в его центре.