Часть 25

Библиотека никогда не выглядела так хорошо. Никто больше не использовал ее в качестве убежища, поэтому Гермиона изгнала пыль, очистила окна, освежила воздух и, наконец, наконец нашла более волшебное решение для реорганизации книг. В конце концов, для них были свои места, места, которым принадлежали эти книги, и при правильном толчке они с легкостью возвращались домой. К тому времени, когда она пробралась через главные стеллажи, казалось, что сами полки дышат легче, больше не разбалансированные тяжестью страниц, которые им не принадлежали. Даже лестницы казались более сговорчивыми, как будто она наконец-то заслужила их доверие. Куча книг возле кресла Нарциссы осталась нетронутой. Гермиона поглядывала на них каждый раз, когда входила, но всегда было что-то еще, еще одна стопка, еще один ряд стеллажей. Сегодня была задняя часть. Она осторожно пробиралась сквозь ряды свитков, боясь повредить самые ценные экземпляры в коллекции Блэков, но эти старинные реликвии в основном оставались на своих местах на протяжении многих лет, требуя лишь легкого побуждения, чтобы выпрямить собственные края и перестать посягать на пространство друг друга. Один конкретный свиток продолжал потрескивать на нее каждый раз, когда она подходила слишком близко. Она оставила его в покое. За редкими свитками было больше книг, низкие полки, расположенные в темноте под задними окнами. На прошлой неделе Гермиона взглянула на них и оставила в покое, отметив все виды текстов темных искусств: «Ядовитые зелья», «Разведение и содержание темных существ», «Теория раздробленной души» и «Овладение злонамеренностью», и это лишь некоторые из них. Сегодня она нашла время исследовать, провожая неуместные тексты на другие полки и излечивая даже эту самую темную часть от ее мрака. Гермиона не увидела свитки, сваленные в кучу в конце, пока не опрокинула их, содрогнувшись, когда хрупкий пергамент застучал по полу. Ничто, казалось, не пострадало, и Гермиона вздохнула с облегчением, взмахнув палочкой, чтобы собрать их, сопровождая их на собственную стойку с другими свитками, в секцию, которая опустела, пока она сортировала остальные. По возвращении она заметила один свиток, оставшийся позади, частично придавленный полкой. Вытаскивая его, Гермиона заметила жутко знакомую диаграмму, человеческую фигуру со странными пропорциями, нарисованную в центре круга да Винчи. Один набор конечностей явно изображал обычного Витрувианского человека, но со странными, нечеловеческими придатками, отмечающими вторую пару, наложенную сверкающими серебряными чернилами. Осторожно она развернула его дальше и ахнула от того, что обнаружила. Это было превращение в анимага, диаграмма за диаграммой, иллюстрирующая то, что Гермиона видела раньше, в чьем-то чужом разуме, теперь сопровождаемое исписанными заметками на полях вокруг древнего, нечитаемого текста. Это был он, свиток, который Беллатрикс читала той ночью… в ту ночь, когда она съела садовника, в ту ночь, когда она чуть не убила свою сестру. Как бы ни соблазняло Гермиону отбросить этот кусок пергамента от себя, она, казалось, не могла перестать смотреть на него, не в силах прочитать оригинальные слова, но все равно понимая сообщение, оставленное почти неразборчивым почерком Беллатрикс. Это было не традиционное превращение в животное. Это был древний ритуал чистокровных, что-то темное и извращенное, предназначенное для создания мощной альтернативной формы, а не какого-либо разумного, земного существа, которое на самом деле существовало в основе существа волшебника. И конец, последняя картина… Гермиона так сильно прикусила внутреннюю сторону рта, что почувствовала вкус крови. Это был не смертный зверь. Он был огромным, нарисованным с карликовым человеком рядом с ним для масштаба. У него были огромные, мощные конечности, длинное, жилистое туловище, когти, зубы и… бедра, как у медведя, уши, как у кошки из джунглей, ряды и ряды и ряды зубов, как у акулы, в огромной, зияющей пасти… Мерлин. Неудивительно, что она… она просто поглотила садовника. Неудивительно, что все произошло так быстро. Гермиона как можно быстрее свернула свиток и сунула его на дно стойки, выходя из библиотеки шаткой походкой, мысленно потрясенная, все еще съеживаясь от того, что увидела. На что чистокровные готовы ради власти.

***

Андромеда пришла в ее покои несколько дней спустя. — Мне жаль, — были ее первые слова, и, неохотно, Гермиона впустила ее. — Я знаю, что произошло… с Минервой… это было совсем не честно по отношению к тебе. Она все время спрашивает, может ли она зайти и поговорить с тобой снова, но я… — Нет. — …подумала, что ты предпочтешь, чтобы тебя оставили в покое. — Андромеда наградила ее миротворческой улыбкой. — Оказывается, я была права. Но прошло уже несколько недель. Я должна была узнать, все ли с тобой в порядке. — Я больше не буду этого делать, — сказала Гермиона, решив внести полную ясность. — Я понимаю. — Никогда, — настаивала она. — Я не могла это контролировать, я не понимаю этого, и если это то, на что оно способно, я не хочу этого. — Я понимаю, Гермиона, — повторила Андромеда, все еще мягким голосом. — Но я не хочу, чтобы один неудачный опыт оттолкнул тебя от попыток пробовать новое, я… — Не это новое. Андромеда усмехнулась, поднимая руку. — Я понимаю. Все, что я хотела предложить, это… урок дуэлей. Ты права, это то, над чем мы никогда по-настоящему не работали, и сколь бы важным ни было исцеление, разве не лучше было бы убедиться, что ты можешь не нуждаться в нем с самого начала? — Дуэли… — Осторожно Гермиона кивнула. — Я… Я думаю, что мне может это понравиться.

***

Ей понравилось. Гермионе нравились дуэли, возможно, даже слишком сильно. Ей нравился ритуал, скрещенные палочки, поклон, момент зрительного контакта, когда она и Андромеда были единственными людьми в мире, где они действовали как один синхронизированный круг сдержанной, готовой магии… пока не было применено первое заклинание, и тогда это была просто Гермиона, одна в размытом пятне цвета и света на несколько бессмысленных секунд, пока Андромеда неизменно не просочилась чем-то сквозь ее защиту, и все начиналось сначала. Ее не смущали и поражения. В конце концов, это было новое, и Андромеда не причинит ей вреда, а только подтолкнет ее, позволит растянуть ее разум, ее магию и ее рефлексы, пока она не сможет поспевать дольше, оставаться на ногах даже после удара, применять заклинания через собственные защитные чары. Она могла измерить реальное, ощутимое улучшение, без той стены истощения, с которой она столкнулась при изучении исцеления, и это было так освежающе, тренировка с целью. Конечно, случались и неудачи, странные мешанины проклятий, случайно созданных не совсем подготовленной магией Гермионы, поэтому был смех, добродушные поддразнивания и совершенно надуманное соперничество, которое стало очень похоже на… дружбу. Затем Андромеду вызвали в Хогвартс, и Гермиона осталась позади, одна, в совершенно другом виде одиночества, чем ее самовольная изоляция. У нее было много дней, чтобы подумать. Она думала о предложении работы от МакГонагалл, о своем обещании Нарциссе и, в основном, о том, какой была ее жизнь здесь. Что она делала, проводя день за днем, выцарапывая какое-то подобие полноценного существования из приготовления завтрака, чтения книг и разбрасывания магии ради забавы? Разрешалось ли ей чувствовать, что этого недостаточно? Разрешалось ли ей скучать… по другому человеческому контакту? По суете далекой, но присутствующей жизни, текущей по улицам Косого переулка, по заманчивому обещанию Хогвартса или даже по своей матери, живущей бог знает какой жизнью где-то в Молде-он-зе-Уолде на деньги, о заработке которых Гермиона практически забыла? Нарцисса больше не писала, Беллатрикс была как призрак, дрейфующий между садами и своим верхним царством, не говоря ни слова никому, а Андромеда… Андромеда слишком старалась, была слишком мила, брала на себя слишком много вольностей с одобрения Гермионы под видом их возобновленной дружбы. Время здесь едва ощущалось реальным. Было слишком легко потеряться в поверхностных вещах. Когда Андромеда уехала, ничто не мешало Гермионе, наконец, признаться себе, что пришло время. Ее долги были оплачены. Пришло время уходить.

***

Андромеда вернулась в поместье в прекрасной форме, ворвавшись в свой кабинет с развевающимися мантиями и охапкой бумаг. Она прошла мимо Гермионы в холле, остановившись лишь на мгновение, чтобы сказать: — У меня есть пятнадцать дел, но мне понадобится перерыв. Заходи через… два часа? Дуэль была бы идеальна прямо сейчас. Наверху Гермиона смотрела на свои собранные сумки, перебирая записку, которую она чуть не оставила на столе Андромеды тем же утром, ту, над написанием которой она мучилась, и которую теперь она не использовала бы вовсе. Вместо этого она снова спустится вниз через два часа и… скажет ей тогда. Лично. Она не будет искать легких путей. Она сможет попрощаться. Она может сделать это. Когда она наконец протиснулась в двери кабинета, она обнаружила пыхтящую Андромеду, яростно строчащую на клочке пергамента, так что Гермиона боялась, что она прорвет его насквозь. — Энди, я… — Видишь все это? — пробормотала Андромеда, едва взглянув вверх. — Хочешь знать, что это такое? Беллатрикс. Все это. — Она перелистывала стопку бумаг толщиной с ее запястье. — Все это, и я все еще не знаю, прислушаются ли они к моей петиции. Все, чего я хочу, — это эта чертова работа, и я не могу каждый день ездить из этого Богом забытого отстойника дома, чтобы ее выполнять! Гермиона почувствовала, как ее внутренности съеживаются, отстраняясь от настроения Андромеды. Она явно выбрала худший день из всех возможных, чтобы сделать это. — Мне жаль. Но я… — Ничего другого не остается. Она должна вернуться. — Что? — Нарцисса. Она должна вернуться. Я никогда не закончу это вовремя. Я… — Андромеда запечатала конверт языком, чего Гермиона не видела за пределами маггловской части Лондона, и она на мгновение задумалась, где Андромеда переняла эту привычку. Однако, когда она передала письмо сове, ожидающей на подоконнике, Гермиона закусила губу. — Я говорю ей вернуться. Она нужна мне здесь. — Она не собирается этого делать, ты же знаешь, — тихо сказала Гермиона. Андромеда резко взглянула вверх. — У нее нет такой роскоши! Она не может просто так уйти. Оставить меня здесь с нашей сестрой, пока я пытаюсь снова начать свою карьеру, и я… — Энди. Нет. — Она не может так поступать, Гермиона! — Ты же поступила. Глаза Андромеды расширились. —Прости? — Ты так поступила! Или ты забыла? Ты сказала мне, как только у тебя появилась возможность, ты сбежала из этого места. Как ты можешь… — Я вернулась! — Потому что ты должна была! — настаивала Гермиона. — И ты снова пытаешься уйти! Прямо сейчас! Можешь ли ты честно сказать, что ты добровольно выбрала бы это? Конечно, нет! Никто из нас не выбрал бы! Ни ты, ни я, ни Беллатрикс, ни Нарцисса, ни Люциус, ни… Рот Андромеды открылся, но Гермиона еще не закончила. — Нет! Ты бы не выбрала! Ты должна была потерять всё. Вот что вернуло тебя сюда на этот раз. Ты потеряла своего мужа, свою дочь, и… и теперь, когда у тебя снова что-то есть, работа, ты убегаешь так быстро, как только можешь! Ты не можешь приставать к Нарциссе, чтобы она вернулась. Ты пожелала бы ей этого? Ты бы пожелала? Потерять своего сына, снова, потерять все, кроме тебя и Беллатрикс, и этого… этого места, только для того, чтобы тебе было легче снова убежать? Андромеда застыла, с открытым от явного шока ртом. — Я… Мерлин. Гермиона провела пальцами по своим кудрям, пытаясь совладать со своей внезапной вспышкой гнева. Глаза Андромеды сузились. — Неужели моя сестра… — Она покачала головой. — Нет. — Она отвернулась к окну, прежде чем Гермиона успела покраснеть. — Это было… жестоко с твоей стороны. Гермиона не ответила. — Неужели моя сестра сделала это с тобой? Что бы она ни делала все те месяцы, когда вы были… — Нет! — выпалила Гермиона. — Ты только что назвала меня трусихой. — Я ничего подобного не говорила! Я… — Неужели это она сделала? Сделала тебя такой… холодной? —Я не… Я не холодная, и… если кто-нибудь… Это была ты! Ты до сих пор не понимаешь, что ты со мной сделала? Я была ребенком. Я ничего не знала о мире, о магии, о… о любви! Ты… — Разве мы не можем этого сейчас не обсуждать? — перебила Андромеда. — Я позвала тебя сюда на дуэль, а не для… — Что? — Я не хочу снова с тобой об этом разговаривать! Я думала, мы уже прошли это, я думала… — Хорошо! Incarcerous! — прорычала Гермиона. Андромеда едва успела поднять свою палочку, чтобы отразить заклинание Гермионы, как из уст младшей ведьмы уже вырвалось другое. «Langlock!» Это заклинание сработало, приклеив язык Андромеды к ее небу. — Ты хочешь дуэли, хорошо, — сплюнула Гермиона. — Ты хочешь вести себя так, будто ничего плохого не сделала, хорошо. Ты… — бух! Немое заклинание застало Гермиону врасплох, отбросив ее к стене в вихре бумаги и красных искр. За те драгоценные секунды, которые Андромеда потратила на освобождение своего языка, Гермиона нанесла обжигающее проклятие, заставив Андромеду прорычать более банальное проклятие боли, а не магическое. «Черт… » — Expelliarmus! — Нет уж, — прорычала Андромеда, отразив заклинание Гермионы в угол рядом с собой. В мгновение ока Гермиона оказалась на защите, столкнувшись с градом заклинаний, которых она никогда не видела, магия Андромеды была быстрой и без ограничений, и слишком скоро Гермиона оказалась прижатой к стене, без палочки, заклинание летело к ее груди… Она схватила его. Она схватила его голыми руками, или, возможно, это был ее разум, но в любом случае, она удерживала бурю магии в своей хватке всего на мгновение, и она жгла ее, словно живой огонь между пальцами, поэтому она отбросила его, прямо обратно к ведьме, из которой он исходил, и Андромеда упала на свою пятую точку, скользнула назад, пока не ударилась о стол, выдохнув весь воздух из легких, выронив палочку из руки. Гермиона почувствовала, как собственные ноги тащат ее вперед, пока она наклонилась над другой ведьмой. — Ты причинила мне боль. У тебя была вся сила в мире по сравнению со мной, и ты была готова заставить меня отказаться от того маленького, что у меня было, чтобы ты могла… чтобы ты могла, я не знаю, чувствовать себя лучше из-за того, что ты сделала с Беллатрикс? Чувствовать себя лучше, желая ее смерти? Я думала, что ты сожалеешь. Я… Только тогда Гермиона поняла, что Андромеда плачет. — Я ненавижу это, — прошептала она, и Гермиона замерла. — Я ненавижу быть в ловушке, Гермиона. Я… я делаю глупости, когда чувствую, что меня загнали в угол… Я сбежала, я вышла замуж за того, кого не любила, все для того, чтобы сбежать отсюда, и я просто… — Она рассмеялась, издавая какой-то сдавленный звук. — Это сломало меня, Гермиона. Вырастая здесь, я… я была ничем, я была посредственным ребенком, живущим в тени силы Беллатрикс, красоты Нарциссы, я… я завидовала всему, даже… насилию, страданиям, я чувствовала себя невидимкой и такой пойманной в ловушку. — Это, это не дает тебе права… — Я использовала тебя! Мне жаль! — выдохнула Андромеда. — Это то, что ты хочешь услышать? Я снова почувствовала себя загнанной в угол, прикованной к моим сестрам, как будто ничего не изменилось, и ты была там, и я… я думала, что на этот раз смогу поступить по-другому! Я думала, что смогу использовать тебя, не причинив никому вреда. Я думала, что если я просто… если я просто полюблю тебя, я смогу… Гермиона позволила своей палочке упасть на стол. Весь огонь погас в ней. Обвинения исчезли. Она высказала свое мнение и получила еще одно извинение, которого не искала, и… и что теперь? Андромеда плакала на полу, и Гермиона почувствовала, как ее собственные глаза намокают в ответ, и она не хотела беспокоиться, она не хотела, чтобы эта женщина могла заставить ее что-либо чувствовать, но вот она, опустилась на пол рядом с ней, обняла Энди, и почувствовала, как слезы смачивают воротник ее мантии, а извинения бесцельно и косноязычно сыпались ей на ухо. Она подождала, пока слезы не перестали течь, прежде чем откинуться назад, глядя на подбородок Андромеды, не в силах заглянуть ей в глаза. — Я ухожу, Энди. — Ты… что? — Я ухожу. Я собрала вещи этим утром, и я… Ты так много для меня сделала. В каком-то смысле… ты вполне могла спасти мне жизнь, в первую нашу встречу. Но я больше не та девушка. Я не могу прожить всю свою жизнь по прихотям твоей семьи. Я поднимусь наверх, я напишу Нарциссе, скажу ей, что с тобой все в порядке, ты не имела в виду всего, что требовала в том письме, которое ты послала, а потом я уйду. Палец появился под ее подбородком, поднимая его, притягивая ее взгляд к глазам Андромеды. Гермиона ожидала гнева, ожидала требований, но вместо этого она увидела лишь спокойное удивление. — Ты изменилась, — сказала Андромеда. — В прошлом году… ты бы даже не подумала о том, как ты могла или не могла прожить свою жизнь. Ты просто… была полна решимости выжить. Я… я рада за тебя, Гермиона. И ты права. Как бы сильно я ни хотела удержать тебя здесь… у меня нет на это права. — Она встала, протягивая руку, чтобы помочь Гермионе подняться. — Пойдем. Ты поймала своего кота? Гермиона поморщилась. — Мерлин, я чуть не забыла. Андромеда покачала головой. — Пусть остается, пока ты не обустроишься где-нибудь на новом месте. Он толстеет и становится на удивление счастливым здесь, но ему не повредит остаться еще на несколько недель. Я напишу это письмо, а потом я помогу тебе спустить твои вещи. — Спасибо? — смогла произнести Гермиона, неуверенно следуя за Андромедой из комнаты. Она чувствовала себя опустошенной, но… почти… умиротворенной? Она только что закрыла множество затянувшихся, полуоткрытых дверей, и теперь она почти видела это, свои следующие шаги, простирающиеся золотыми и нетронутыми в туман будущего.

***

Входная дверь распахнулась как раз в тот момент, когда Гермиона затаскивала последнюю из своих вещей в Атриум. —Stupify! Гермиона вытащила палочку в тот момент, когда услышала заклинание, но целью была не она. Вместо этого она в ужасе и недоумении наблюдала, как Андромеда отлетела назад к стене, и ее голова со звонким стуком ударилась о дерево. Когда она рухнула, Гермиона чуть не вышла из тени лестничного пролета, готовая броситься к ней, но в один шаг она наконец увидела, кто пробился сквозь дверь. Там стоял Люциус, с поднятой палочкой, с изорванным оскалом ухмылки, запечатленным на его лице. По обе стороны от него стояли двое мужчин, которых Гермиона никогда раньше не видела, но они были темными фигурами, неухоженными и с дикими глазами, и Гермиона инстинктивно отступила обратно в тень. — Ну, это было легко, — сказал один со скользким смехом. — Думал, ты обещал нам драку? Нос Люциуса сморщился. — Нам повезло, Антонин. — Что это за хлам? — спросил другой, пнув самый большой чемодан Гермионы. Люциус пожал плечами, осматривая комнату. — Вероятно, это принадлежит девчонке. — Когда он собрался открыть его, Люциус толкнул его вперед. — Довольно, Роул. Мы здесь не за этим. — Ага, ага, — пробормотал Роул. — Разнести это место, убить сестру-предательницу крови, стереть грязнокровку, свалить все на Беллу, заковать ее в цепи, как будто ты спас чертов день. Я знаю план. Все равно не думаю, что это заставит министерство отступить от тебя. — Он взял серебряный подсвечник с каминной полки, подбрасывая его вверх и вниз, пока говорил, прежде чем засунуть его глубоко в мантию. Люциус проигнорировал его. — Пошли. Беллатрикс на третьем этаже. Мы можем позаботиться о грязнокровке по пути. Разойтись. По одной лестничной клетке каждый. Убедитесь, что никто не спустится, пока мы идем наверх. Гермиона наложила безмолвные чары иллюзии, когда Антонин прошел мимо нее. Как только он завернул за угол, Гермиона по-тихому поднялась по главной лестнице, не смея взглянуть на неподвижную фигуру Андромеды у дальней стены, вместо этого как можно тише следуя за Люциусом. Она увидела, как он идет к ее покоям, как раз в тот момент, когда она достигла вершины первого лестничного пролета. С замиранием сердца она выскочила из-за угла и бросилась бежать на третий этаж. — Беллатрикс! — прошипела она, как только ее нога коснулась площадки. Она сделала два шага по коридору, прежде чем заклинание поразило ее прямо в грудь. — Petrificus Totalus! Один из мужчин опередил ее, первый, и его палочка уперлась в ее застывшее горло, когда она откинулась назад к стене. — Ага-ага-ага. Что у нас тут? — Что это было? — Роул завернул за угол, чуть не ткнув другого мужчину в грудь своей палочкой. Антонин с отвращением оттолкнул кончик. — Смотри, куда ты суешь эту штуку, Торфинн. Никогда не стоило выпускать тебя из Азкабана, ты жалкое подобие Пожирателя смерти. — Ты ее поймал? — Роул проигнорировал оскорбление другого мужчины, вместо этого усмехаясь ему. — Симпатичная, для грязнокровки. — Он похотливо посмотрел на Гермиону, ткнув ее в ключицу так сильно, что она чуть не упала. — Нам лучше пойти поздороваться с дорогой старой Беллой, тогда. — Нет необходимости искать, мальчики. — Приближение Беллатрикс было настолько тихим, что оба Пожирателя смерти вздрогнули, когда она заговорила, и Гермиона тоже вздрогнула бы, если бы у нее был хоть какой-то контроль над своим телом. Она изо всех сил сопротивлялась заклинанию, но оно уже сделало свое дело, укоренившись в ее мышцах и крепко зафиксировав их, не оставив даже следа магии, с которой она могла бы работать. Она хотела закричать, предупредить Беллатрикс об их намерениях, но ее рот был наглухо закрыт, и она могла только надеяться, что ее безумные глаза передают нечто большее, чем гнев и ужас. — Я прямо здесь. — Беллатрикс! — проскрипел Роул, закашлявшись, когда подавился ее именем. — Долохов. Роул, — она произнесла их имена с таким же удовольствием, с которым вкушают гнилой фрукт. — Белла, — пробормотал Долохов, нервно взглянув вниз на лестничный пролет за ним. — Это прошло слишком много времени. — Его слова звучали как приветствие старому другу, но его дергающиеся глаза рушили всякую иллюзию теплоты. Он испустил слышимый вздох облегчения, когда Люциус возник на лестнице. Глаза Беллатрисы сузились. — Люциус. — Ее палочка висела на конце обезоруживающе расслабленного запястья, но ее поза была настороженной, и Гермиона почувствовала проблеск надежды. — Каким же образом ты сюда попал? Я действительно ожидала, что семейные защиты будут… менее чем благосклонны. — Беллатрикс. — Его тон соответствовал ее тону в холодном, кристально чистом презрении. — Неужели ты действительно думала, что я пробыл в браке с твоей сестрой более двадцати лет, не собрав ни частички семейной крови. Беллатрикс напряглась. — Мне никогда не нравились твои прихвостни, Люциус, — съязвила она. — Им здесь не рады. Бровь Люциуса изогнулась, насмехаясь. — Ну, а я никогда не любил твою сестру, — сказал он с акульей ухмылкой. Долохов усмехнулся позади него, а Роул издал слышное хрюканье. — И меня ни капли не волнует, рада ли ты мне. Мужчины позади него зашипели и закаркали от нервного смеха, костлявые зубы грызли воздух, мясистые, нечистые руки хлопали по тонким, костлявым бедрам. Нос Беллатрикс сморщился от отвращения, и это было все предупреждение, которое они получили. Быстро, как молния — ее палочка была наготове — и заклинания были брошены со смертельной, ошеломляющей эффективностью. Гермиона в застывшем благоговении наблюдала, как все легендарное мастерство дуэлянтки правой руки Темного Лорда расцвело у нее на глазах, и люди Люциуса падали один за другим под ливнем света и искалеченных криков боли. Когда Долохова поразил в грудь сапфировый сгусток света, и он упал назад с лестницы, Гермиона почувствовала, как магические оковы вокруг ее конечностей ослабевают и пропадают, и она пошатнулась, пытаясь удержать равновесие, когда Беллатрикс одна повернулась лицом к Люциусу. — Только ты и я теперь, Люци, — сказала она, отвечая на его ухмылку с равным огнем. Она отбивала его заклинания с жутко плавными движениями, произнося свои собственные без слов, не останавливаясь, не вздрагивая и не отступая. Лицо Люциуса исказилось в напряжении, магия была плотной и целенаправленной, но едва поспевала за ее дикой необузданностью. Она смеялась сквозь пламя, и Гермиона была заворожена, наблюдая за тем, как они кружат друг вокруг друга, одна — явный хищник, другая — дерзкая добыча. Струи зеленого света вырвались из кончика палочки Люциуса и исчезли, как дым, в вихре плаща Беллатрикс. Осколки дерева оторвались от стен по приказу Беллатрикс, вращаясь в его сторону под дождем острых, как иглы, красного дерева. Они разбились о его щит, превратившись в опилки, но пыль пробралась под его серебристую защиту, поднимаясь в кружащуюся бурю, которая разорвала его мантию, как бумагу, продырявив её, пока его лодыжки не стали грубыми, потрескавшимися и кровоточащими. Только тогда ему удалось развеять пыль, все еще сражаясь, казалось бы, с бесконечными струями красного и фиолетового света, которые вырывались из палочки Беллатрикс между вспышками дикого смеха. Это было… почти прекрасно. Гермиона не могла перестать смотреть, пораженная и, честно говоря, счастливая видеть, как Люциус получает по заслугам от рук этой свирепой, бесстрашной, сумасшедшей ведьмы. Со щелчком палочка Беллатрикс удлинилась, трансформировалась, превратившись в хлыст из черного, сверкающего палочного дерева, который прорезал щиты Люциуса, как папиросную бумагу, обвиваясь вокруг его шеи. Он задохнулся, царапая затягивающуюся петлю вокруг шеи, а Беллатрикс чуть ли не мурлыкала от удовольствия. — Ты думал, что сможешь победить меня, здесь, в моем собственном доме? Ты, любимая игрушка Темного Лорда, нападаешь на его самую доверенную, самую преданную слугу? Лицо Люциуса багровело, становилось малиновым, быстро приближаясь к фиолетовому, и, казалось, он перестал пытаться развязать заклинание Беллатрикс, вместо этого безуспешно сжимая хлыст обеими руками. Беллатрикс плюнула на него. — Я должна была убить тебя десятилетия назад. Внезапная, фиолетовая ухмылка промелькнула по раздувшемуся лицу Люциуса, и он обеими руками дернул за хлыст Беллатрикс. Она споткнулась, потеряв равновесие, и он использовал ее собственный импульс против нее, протаскивая ее мимо себя, толкая ее вперед, даже когда он пошатнулся, встав на одно колено, и в одно мгновение свитое дерево вокруг его шеи исчезло. Беллатрикс была отброшена на лестницу. В мгновение ока Люциус снова вскочил на ноги, кашляя, дрожа, но выплевывая заклинания сквозь все это, прижимая теперь лишенную магии Беллатрикс все дальше и дальше по лестнице, пока она кричала в внезапной ярости. Гермиона пошатнулась, вскакивая на ноги, отчаянно бросаясь за ними, спотыкаясь и запинаясь до лестничной площадки, где она обнаружила Беллатрикс, прижатую к угловому окну, истекающую кровью из раны на ноге. Люциус, казалось, извлекал максимальную выгоду из своего несправедливого преимущества. — Да, — прошипел он. — Ты должна была убить меня, когда у тебя был шанс. Он шагнул ближе, кончиком палочки проведя от ее плеча до сгиба руки, оставив за собой еще один кровоточащий порез. Гермиона лихорадочно подняла свою палочку, заклинание на кончике языка, но глаза Беллатрикс встретились с ее собственными, и она замерла. — Останься там! — прорычала Беллатриса. Гермиона споткнулась, протесты затихли при виде неприкрытой ярости на лице темной ведьмы. Спина Люциуса напряглась при словах Беллатрикс. Он взглянул через плечо, заметив Гермиону всего в полуметре от себя, и прежде чем она успела смириться с приказом Беллатрикс, он подбросил ковер у ее ног, остановив ее на пути. Когда ткань обернулась вокруг лодыжек Гермионы, он снова поднял свою палочку, прижав ее прямо между ключицами Беллатрикс. — Твоя гордыня погубит тебя, — прорычал он, и Беллатрикс закрыла глаза. — Авада…