Часть 28

Гермиона не стала распаковывать свой чемодан. Оставшись одна на полу после яростного ухода Беллатрикс, ей понадобилось всего десять минут, чтобы решить уйти. Что хорошего она могла здесь сделать? Стать для Беллатрикс боксёрской грушей? Потерять рассудок? Жизнь? Она уже сделала более чем достаточно. Возможно, всё это было рядом одной ошибки за другой, но хотя бы чем-то. А теперь? У неё больше не было обязательств, не было причин не позволить Беллатрикс просто… справляться самой. Без магии, одной в лесу… Никого, чтобы запугивать, и незачем, чтобы это делать. Никто другой не был настолько глуп, настолько безрассуден, чтобы приблизиться к безумной женщине, с магией или без. Здесь, в укрытии, Беллатрикс могла навредить только себе. Или ей, конечно, как напомнила тупая боль в плече и содранная кожа на ладонях. Если она останется, будет только хуже. Вместо этого она могла сделать то, что намеревалась с самого начала. Уйти. Если она согласится с нелепой историей Министерства, скажет, что Беллатрикс угрожала ей, похитила, бросила умирать… Может быть, у неё ещё есть шанс на жизнь. Возможно, Министерство выудит из неё правду, но… у неё были способы выкрутиться. Была правда, которую она могла рассказать, не угодив в тюрьму. За всё, что произошло за последние месяцы, Гермиона почти забыла, что Беллатрикс пытала её, едва не убила… И не один раз. Ей не придётся лгать о страхе. И ничто из того, что её заставят сказать, не лишит Беллатрикс шанса выжить. Гермиона — не Хранитель Тайны. Она знала, как работает это заклинание. По крайней мере, в теории. Она не могла произнести ни слова об этом месте. Когда неизбежно спросят, где пропавшая Пожирательница смерти, она честно ответит: «Я не знаю». Она не могла вернуться. Не могла сделать так, чтобы этот день никогда не случился, но она могла идти вперёд. Могла узнать, осталась ли для неё та работа в Хогвартсе. Шанс был невелик после всего, что она натворила, но, возможно, нереализованный потенциал её магии заставит МакГонагалл принять её. Если нет… были и другие пути, новые старты. Она уже делала это раньше. Она могла сделать это снова. Но сначала нужно было поспать. Она осмотрела другие комнаты, избегая двери, за которой скрылась Беллатрикс. Нашла кухню, ванную и ещё две спальни. Она выбрала ту, что была дальше всего от той, где исчезла другая ведьма, наложила все возможные заклинания блокировки и защиты, которые смогла вспомнить, и уснула на полуразвалившейся кровати с балдахином, так и не закончив изгонять худшую часть пыли.

***

Стук в дверь разбудил её спустя какое-то время. Гермиона застонала и перевернулась на левый бок, чувствуя протест своего плеча. Напрягаясь, она едва могла разглядеть часы на стене в тусклом свете редких голубых корней, пробивающихся сквозь обшивку стен, но секундная стрелка даже не дергалась. — Выходи, выходи, спящая красавица! Легкие, издевательские слова не соответствовали тяжелому стуку, который им предшествовал. Гермиона покачала головой, пытаясь избавиться от невероятно глубокого сна, все еще тяжело давившего на ее мозг. Её промедление превратило напевную речь Беллатрикс в полномасштабную ярость: — Открой же эту проклятую дверь, ленивая дворняжка! Гермиона с трудом сжала в пальцах непослушную палочку и, шатаясь, добралась до двери. — Что тебе вообще нужно? — прохрипела она. — Что? — раздался раздражённый ответ Беллатрикс. Откашливаясь от пыли в лёгких, Гермиона попробовала снова: — Чего ты хочешь? Наступила странная тишина. — Б… — Гермиона выговорила лишь одну букву её имени, прежде чем вспомнила зловещие слова, завершившие их последнюю встречу: «Не смей больше произносить моё имя». Гермиона покачала головой и всё же сказала: — Беллатрикс? Ты ещё здесь? Если этой женщине что-то от неё требуется, она использует её чертово имя. Если Беллатрикс просто хотела снова её убить, то небольшая добавка к её гневу была бы наименьшей из проблем. Тишина затянулась. Гермиона потерла глаза, наполовину думая, что стук мог быть частью слишком реалистичного сна. Это было не в первый раз, когда разгневанная Беллатрикс вырывала её из кошмара. — Мне… мне нужна твоя помощь. Глаза Гермионы широко раскрылись от удивления. Слова прозвучали тихо, но она ясно слышала скрежет зубов, пытавшихся не дать им вырваться наружу. Наполовину требование, наполовину просьба… Любопытство заставило Гермиону начать снимать защитные чары с двери. Она приоткрыла дверь. — Да? Перед ней стояла Беллатрикс, постукивая ногой по полу, её глаза нервно бегали из стороны в сторону, словно она ожидала, что кто-то вот-вот выйдет из другой комнаты и застанет её у двери Гермионы. — Чем могу помочь? — осторожно спросила Гермиона, стараясь, чтобы её предложение звучало сдержанно. Челюсть Беллатрикс напряглась, губы сжались, нос сморщился, словно она пыталась подавить горький привкус следующих слов. — Я не могу спать в этом. — Что? — Эти пять слогов не смогли пробиться сквозь ещё сонное сознание Гермионы. — В корсете, — выплюнула Беллатрикс. — Я надела его с помощью магии, а снять без неё не могу. Глаза Гермионы расширились. — О, чёрт. — Она прикусила губу, когда это восклицание сорвалось с её уст. Она покачала головой, не веря своим ушам. — Твой…? Беллатрикс зарычала, издав этот её непередаваемый, жуткий звук, который, казалось, исходил из самой глубины её существа. Она развернулась спиной к Гермионе. Одной рукой она резко откинула назад свои кудри, открыв перед Гермионой сложное переплетение чёрных шнурков, на которое та раньше никогда не обращала внимания. — Есть причина, по которой эти штуки вышли из моды у магглов ещё тогда, когда у них были служанки, — бросила Беллатрикс. Гермиона и раньше замечала эту моду — отсылку к давно ушедшему веку. В высших кругах магического мира это было обычным делом, но корсеты Беллатрикс обычно были наполовину скрыты её внутренними мантиями и тёмными, тяжёлыми плащами, а главная деталь, которую они были призваны подчёркивать… находилась не сзади. Сейчас же, помимо обычной юбки внизу, корсет был единственным чёрным пятном на фоне бледного сияния её кожи, и Гермиона чувствовала себя… немного подавленно. — К-к-как мне… — Ты же вроде умная грязнокровка. Ты ведьма или нет? Беллатрикс взмахнула запястьем в воздухе, описав узор, который Гермиона почти узнала. Это был просто пренебрежительный жест или всё-таки заклинание? Ей следовало знать? — Разберись. — Да, конечно, я… да, — Гермиона подняла палочку, пытаясь вспомнить заклинания для узлов, завязывания и развязывания, которые могли бы подойти к движению, только что сделанному Беллатрикс. Но под нетерпеливым стуком её пальцев по полу, под пристальным взглядом разъярённой ведьмы, Гермиона поспешила и произнесла заклинание слишком быстро. С ужасом она наблюдала, как шнурки затянулись ещё сильнее. Весь воздух разом покинул лёгкие Беллатрикс. Тяжело и прерывисто вдохнув, она прохрипела: — Ты пытаешься меня убить? — Прости, прости, я… я не знаю, что делаю, я… — Руки Гермионы так дрожали, что она выронила палочку. Не дожидаясь, пока Беллатрикс разозлится ещё сильнее, она быстро подскочила и начала вручную распутывать узел, цепляясь за толстую, скользкую верёвку ногтями. Это было медленно, но как только первый узел был развязан, разъярённая ведьма хотя бы смогла дышать. — Кажется, получилось. — Слава богу, — рявкнула Беллатрикс. — Ты не могла просто…? — Гермиона не договорила. Отрезать это? — так заканчивалась её мысль, но, возможно, это была не лучшая идея, учитывая, что этой самой штукой Беллатрикс чуть не убила её всего несколько часов назад. — Хм? — пробормотала Беллатрикс, пока Гермиона продолжала вытягивать бесконечно длинные шнурки из люверсов. — Разорвать голыми руками? — Я думала о ножницах, — призналась Гермиона, слова вырывались быстро от нервов. — Или о ноже. К её удивлению, Беллатрикс фыркнула. — Ты когда-нибудь пыталась разрезать что-то, что подарила тебе Цисси? Гермиона моргнула. Её пальцы замерли на мгновение, и она взглянула на блузку, которую носила. Её плащ, брюки и наполовину расстёгнутая верхняя мантия принадлежали ей самой и были достаточно изуродованы шипами, пылью, грязью и сотрудниками Министерства. Но блузка была подарком от Нарциссы. Её безупречная, ослепительно белая ткань без единого пятнышка или складки почти слепила в синем свете. — О. Значит, твоя сестра…? — Если собираешься что-то спросить, — рявкнула Беллатрикс, плечи дёрнулись, а шнурки больно обожгли пальцы Гермионы, — заканчивай свои чёртовы вопросы. Ужасная привычка. Гермиона сглотнула. — Ничего, ничего, я… я вовсе не хотела спрашивать. — Хотела. Почему здесь так много проклятых шнурков?— подумала Гермиона, но произносить это вслух она не собиралась. — Я просто… немного удивлена, наверное. Нарцисса подарила тебе это? Это совсем не похоже на её стиль. Снова этот насмешливый выдох, который почти звучал как смех. — Именно поэтому это ношу я, а не она. Пока остальной мир погружается в упадок, я выбираю оставаться в лучшей эпохе. Гермиона нахмурилась, оставаясь незамеченной. — Но ты же сделала некоторые уступки… современности. Беллатрикс фыркнула. — Минимальные. Гермиона добралась до конца, вытянув последние шнурки из крошечных люверсов. — Вот, — выдохнула она с облегчением. — Готово. Беллатрикс потянула переднюю часть раздражающего её предмета одежды вперёд, расширяя полосу бледной кожи между двумя сторонами кожи, проверяя, что она наконец свободна. Гермиона сглотнула. Между лопатками появились несколько чёрных линий, длиннее и толще, чем те, что были на руках, но явно обожжённых той же жестокой магией. Корсет ослаб ещё больше, когда Беллатрикс сделала следующий вдох. Справа появилась ещё одна зарубка, с красной каймой, воспалённая и свежая. Гермиона протянула руку, почти коснулась её, но вовремя остановилась, не желая напугать её. — Может, я ещё чем-то могу… Прежде чем Гермиона успела закончить своё рефлекторное предложение, Беллатрикс резко развернулась к ней. — Ты можешь исправить мою магию? Гермиона побледнела. — Так я и думала. Беллатрикс направилась обратно через центральный зал к своему тёмному дверному проёму, бросив корсет на пол и наступив на него. Гермиона быстро отвернулась от жуткого зрелища плечевых мышц, освещённых голубым светом, и слишком большого количества чёрных зарубок, колыхавшихся при её яростной походке. Она чувствовала себя примерно такой же полезной, как пара человеческих ножниц, и столь же небрежно брошенной, как этот чёрный кожаный предмет, валявшийся теперь на деревянном полу. И она знала, что всё это было совершенно намеренно.

***

Сон ускользал от неё после того, как Беллатрикс ушла. Гермиона всё ещё ощущала, как те шнурки скользят между её пальцами, всё ещё видела наказание Министерства, проступающее через её тело, и всё это сопровождалось почти подавляющим осознанием: без своей магии Беллатрикс, несмотря на всё своё бахвальство, была побеждена даже таким простым заданием. Когда Гермиона использовала магию против неё, это лишь приводило Беллатрикс в ярость. Магия, даже если её собственной магии не было, ничего не предлагала, кроме вызова, игры для Беллатрикс. А вот шнурки корсета… Они стали кирпичной стеной. Клеткой. Непреодолимым препятствием, которое наконец остановило неудержимую силу. Гермиона не могла оставить её здесь. Как только эта мысль пришла ей в голову, она тут же её отвергла. Мерлин, она заслужила конец всему этому! Она заслужила право уйти! Она собрала вещи, была свободна от обязательств и заслуживала не менее, чем полной свободы от кошмарной женщины, которая управляла слишком многими месяцами её жизни. Гермиона резко поднялась с кровати и начала суетиться по комнате. Она нашла лампы, почистила их парой взмахов палочки и зажгла. Странная деревянная раковина позволила ей вымыть руки с помощью явно неуместной водопроводной системы, объяснения которой она не могла найти, хотя в этой комнате не было ни намёка на душ. Наконец, она изгнала каждую пылинку со стен, простыней и даже из самого воздуха. Теперь она могла глубоко дышать. Но этого было недостаточно, чтобы отвлечься. Каждый раз, когда она останавливалась, её мысли возвращались к ведьме в другой спальне, зацикливаясь на адской карусели, которой стала её жизнь. Её чемодан, казалось, пульсировал каждый раз, когда она замечала его краем глаза. Она торговалась с собой, пытаясь найти компромисс, который позволил бы ей сойти с этого аттракциона с сохранённым рассудком, но всё сводилось к одной жестокой реальности: если Гермиона оставит её здесь, Беллатрикс, возможно, умрёт. Нет, не «возможно», а «умрёт». Возможно, не сразу, но без магии… как она будет есть? Как она будет готовить, убирать или одеваться к зиме? Она не смогла даже справиться с простейшими чарами на своём корсете; как она справится с существами, наверняка скрывающимися под этими зловещими деревьями? Теоретически Гермиона могла бы с этим помочь. Она знала, как делать многие вещи по-маггловски. Если бы она могла показать ей… И что тогда? Если она останется, это вполне может стать её судьбой — тело, найденное мёртвым в лесу каким-нибудь несчастным странником. Она не сможет быть настороже вечно. Если Беллатрикс хоть раз учует слабость, она снова окажется лицом вниз на полу с ножом в спине. Если только она не сможет доказать свою полезность. Она ударилась лбом о стену, но мысль не ушла. Она вспомнила, как охотно, хотя и ворчливо, Беллатрикс следовала за ней при бегстве из поместья, через Диагон. Когда она верила, что Гермиона может вернуть её магию… Практичность. Беллатрикс была безумной, жестокой и опасной, но, Мерлин, насколько же она была практичной. Её талант к самосохранению был поразителен. Чёрт возьми, Андромеда сказала ей это в первый же день их встречи. Самая изобретательная, коварная, хитрая выжившая, которую я встречала. Этого хватит? Гермиона простонала, падая на кровать, которую так и не удосужилась толком рассмотреть. По крайней мере, теперь она была чистой. Она не могла поверить, что даже рассматривает это. Что это говорит о ней, если она не может просто позволить этой женщине уничтожить себя? Почему она не могла быть прагматиком? Почему ей нужно было заботиться? В конце концов, казалось, что на этот раз простого выживания будет недостаточно. Учить Беллатрикс жить как маггла… Гордая старшая из благородного и древнего Дома Блэк никогда бы на это не согласилась. Обещание научить её выживать самостоятельно встретило бы лишь презрение. Если только… У неё всё ещё было то, что Беллатрикс хотела. У неё всё ещё была магия. Беллатрикс не примет предложение Гермионы о простом выживании, пока есть хоть малейший шанс вернуть то, что она потеряла. И Гермиона не была уверена, что вернула бы это, даже если бы могла. Как бы неправильно ни казалось украсть чью-то магию, трудно было оправдать возвращение такого оружия тому, кто уже убивал с его помощью, тому, кто имел мало причин не убивать снова. Но Беллатрикс этого не знала. Беллатрикс не должна была знать. Беллатрикс — эта Беллатрикс, лишённая магии и изолированная — не могла читать её мысли. Гермиона могла бы бороться с чувством вины в одиночку. Она могла бы часами гонять мысли по кругу, сожалеть о том, что осталась, сожалеть о том, что ушла, сожалеть о том, что лишила Беллатрикс магии, и даже о том, что не жалеет об этом вовсе. Но пока она держала свои мысли при себе… пока Беллатрикс верила, что Гермиона намерена это исправить… у нее мог быть шанс спасти ее. И спасти себя от нового чувства вины за то, что оставила ее умирать. Это худшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову. Не давая себе передумать, Гермиона поднялась с кровати, вышла из комнаты, пересекла освещенную голубым светом центральную часть дома, едва не споткнувшись о брошенный корсет, и постучала в дверь Беллатрикс. Изнутри донеслись приглушенные ругательства. Гермиона ждала. Дверь оставалась закрытой. — Я сделаю это, — позвала Гермиона, в голосе прозвучала легкая дрожь. — Я не знаю как, но я постараюсь. Если я сделала это однажды, я способна сделать это снова. Дверь распахнулась, и Гермиона испытала огромное облегчение, увидев, что Беллатрикс нашла какую-то одежду. Она переоделась в очередной вариант черного на черном, который почти полностью сливался с темной спальней, но на этот раз одежда была свободнее, менее стесняющая. — Не играй со мной, грязнокровка. Ты проиграешь. Гермиона сглотнула. — Никаких игр. Я… Твоя сестра однажды попросила меня кое о чем. Дать тебе шанс построить собственное будущее. — Это было правдой, и она действительно собиралась это сделать. Просто это будущее не должно было включать магию. — Так что если ты сможешь быть терпеливой и Министерство не явится сюда, чтобы выломать дверь, я сделаю все возможное. Это все, что я могу предложить. Беллатрикс прищурилась. — Чего ты хочешь? — Что? — Чего ты хочешь взамен? Гермиона моргнула, а затем пожала плечами. — Только того, что ты предложила раньше. Не убивать меня. Не нападать на меня, когда ты теряешь самообладание. Я не стану сдерживаться с магией только потому, что у тебя ее нет, и я не всегда буду такой усталой. Ты причиняешь мне боль — я ухожу. — Министерство настигнет тебя за секунды. — Я рискну. Беллатрикс скрестила руки на груди. — Мне нужно больше гарантий, чем твое доброе слово. Ты должна дать клятву. Гермиона нервно переступила с ноги на ногу. — Это не так работает. Я видела, на что способны магические контракты. Я уже начинаю верить твоему слову, что твои друзья Пожиратели смерти не нагрянут сюда и не убьют меня. Мы пробуем это на доверии, или я ухожу. Беллатрикс напряглась. — Я могла бы вырвать тебе горло, прежде чем ты успела бы добраться до двери. Гермиона старалась, чтобы другая ведьма не заметила пробежавших по ее телу мурашек. — Я могла бы все это время держать палочку у твоего горла. Я доверяю, что мне это не нужно. — Я никому не доверяю, грязнокровка. — Ты могла бы начать с того, чтобы не называть меня так, — сказала Гермиона, провоцирующее напряжение разговора сделало ее легкомысленной и чуть более смелой. Глаза Беллатрикс сузились. — Это было бы вежливостью, а не доверием. Ни одна грязнокровка никогда не заслужит вежливости от меня. Гермиона пожала плечами, сделав шаг назад. — Как хочешь. Когда она сделала еще три шага прочь от двери Беллатрикс, между ними вновь повис тот же зловещий рык. — Ты смеешь уходить от меня? — Нет, — ответила Гермиона. — Я иду спать. Завтра, возможно, я выйду за дверь. Ты ни при чём. — Грейнджер. Она замерла. Не совсем то, чего она ожидала, но… все же. Имя. Она и представить не могла, что это будет так просто. — Не испытывай судьбу, девчонка. Ты, возможно, думаешь, что знаешь, как играть в эту игру. Ты проиграешь. Медленно Гермиона снова повернулась к ней лицом. — Знаю. — Она только что впустую потратила бесполезный ход, и все, что она получила, — это доказательство того, что Беллатрикс могла произносить ее имя с той же насмешкой, с какой всегда говорила «грязнокровка». — Я не хочу, чтобы это было игрой. Ты продолжаешь говорить мне, что я должна так это видеть, но я… я здесь. Ты здесь. Мне выгодно не привлекать внимания какое-то время, а тебе выгодно сохранить меня в живых. Если нам предстоит жить друг с другом, я не собираюсь терпеть то, как ты обращалась со мной в поместье. У тебя нет третьего этажа, чтобы спрятаться. Мне не платят за то, чтобы меня мучили и унижали. Мы не можем попробовать… цивилизованность? Глаза Беллатрикс сузились, в них появилось что-то расчетливое. — Нет. Гермиона моргнула. — Нет. Думаю, ты забываешь. Ты мне должна. Это ты сделала это. Ты можешь обменять своё сотрудничество на свою жизнь, но я не потакаю дуракам, Грейнджер. Ты получишь имя, когда его заслужишь. — Но ты только что… — …На данный момент ты его заслужила. Иногда я могу быть щедрой, и моя щедрость распространяется на полезных грязнокровок. Если ты перестанешь быть полезной, если попытаешься меня обмануть хоть как-то, что ж… — Её голос понизился, став сладко-приторным, но полным угрозы. — Тогда ты снова станешь просто грязнокровкой, и вряд ли проживёшь достаточно долго, чтобы пожаловаться на вежливость. Гермиона тщательно подбирала следующие слова. — Я могла бы воспринять эту угрозу как должное и уйти прямо сейчас, но я этого не сделаю. Я даю тебе ещё один шанс. В последний раз. Потому что я… ну, да. Думаю, мы с тобой только что кое-чего достигли. Я никогда не возражала против того, чтобы быть полезной. Это то, на что я согласилась, так что твоя угроза ничего не значит. Я намерена помочь. Я устала. Я выбираю сон. Семантика… Семантика может подождать до утра. Она сделала ещё шаг назад, и, задев стол, была вынуждена посмотреть, куда идёт. Она ждала, что за её спиной раздастся очередной спор, очередная насмешка, очередная угроза, но её проводила только тишина. Последнее слово осталось за ней. Как… неожиданно. Вернувшись в странную спальню, которую Гермиона отказывалась считать своей, она с удивлением осознала, что не боится. Она не жалеет. Пока. Это было ново. В каком-то смысле, о которых она предпочитала не думать, её время с Андромедой и Нарциссой изменило её. Особняк Блэков был странной реальностью. У неё появился шанс прожить детство, которого у неё никогда не было, и одновременно повзрослеть. Заново открыть для себя чудо… заново научиться бояться… И, возможно, всё это привело к тому, что она посмотрела Беллатрикс Блэк в глаза и не отступила. Восемь месяцев назад она не могла бы представить себе такое: бегство от Министерства, добровольное запирание в одном месте с сумасшедшей бывшей Пожирательницей смерти, все связи с внешним миром разорваны и болтаются на ветру… Тогда, все те месяцы назад, она, вероятно, сидела бы в углу и плакала, если бы вообще была жива. Она уже выплакалась, и теперь это осталось позади. Теперь… это было почти… волнующе.

***

Гермиона, шатаясь, вернулась к дереву-убежищу в половине одиннадцатого, с трудом удерживая пластиковые пакеты с покупками. Несколько из них порвались во время аппарирования. Как магглы справляются с этим на регулярной основе? Ей придётся вернуться к поляне и убедиться, что она ничего не обронила. Она тяжело вздохнула. Стоило бы уточнить у Беллатрикс, можно ли аппарировать прямо в место, защищённое Фиделиусом. Перед уходом она осмотрела кухню, поэтому направилась прямиком к полкам, стирая пыль с голого дерева, пока раскладывала еду. Над плитой висел шкафчик, чары охлаждения в котором удивительно хорошо сохранились: верхняя полка поддерживала мороз, а нижняя — просто холод. Как только она закончила всё раскладывать и принялась за мусорные мешки, за её спиной раздался обвиняющий голос: — Где ты была? Гермиона не обернулась. Она открыла картонную упаковку и вытряхнула первый мусорный пакет. — Не волнуйся, меня никто не видел. Я сходила в любимый маггловский магазин моей мамы в Лондоне; аппарировала в переулок за ним. В детстве я там играла, но теперь всё огорожено, так что не было ни шанса, что меня увидит маггл или поймает Министерство. Я взяла достаточно припасов, чтобы нам хватило минимум на две недели. Она почувствовала, как Беллатрикс подошла ближе. — На какие деньги? — нажимала она. — Ты думаешь, я не осмотрелась? Прятать ящик с галлеонами под ящиком с ножами — это не то чтобы незаметно. — Это волшебные деньги, ты… — Я знаю заклинание конвертации. Чтобы совершенно легально обменивать валюту на маггловские деньги. У нас есть законы, знаешь ли. Я полжизни прожила на Диагон-аллее. Знаю кое-что о том, как быть по ту сторону маггловского мира. — Ты могла бы… — …Но нет. Гермиона подошла к шкафчику и начала доставать ингредиенты для завтрака. — Я не знала, где ты была! Впервые Гермиона застыла. — Если ты когда-нибудь снова сбежишь и оставишь меня здесь, как какую-то… — Прости. — Искреннее извинение Гермионы оборвало угрозу Беллатрикс. — Я не подумала. Я просто хотела убедиться, что у нас есть всё, что может понадобиться, прежде чем мы окончательно заляжем на дно. Я даже не думала, что ты будешь не то что не спать, но и… — Напряжение в голосе Беллатрикс заставило её задуматься, воспринимая допрос с долей сомнения. Беллатрикс волновалась. Гермиона не хотела этого, но всё же это было хорошим знаком. — …переживать. Она подняла взгляд, встретившись с узкими глазами Беллатрикс. — Я не переживала. Я была голодна. Что на завтрак? И вот так, злоба исчезла, сменившись детским чувством права на всё. — Я готовлю… Погоди. — Гермиона покачала головой. Она не собиралась отвечать. Не до того, как установит что-то важное. Она действительно готовила еду на двоих, но… — Я приготовлю. Не говорю, что не буду. Я вполне готова заботиться о том, что нужно нам обеим, например, сходить за припасами или сделать что-то ещё, что невозможно без магии, но я… я не собираюсь делать всё это просто так. Беллатрикс пожала плечами. — Ты проснулась живой, не так ли? Гермиона поморщилась. Теперь, подумав об этом, она не была уверена, что восстановила защитные заклинания после их последней ссоры. Она сглотнула, но отказалась поддаваться на провокацию. — Моё выживание выгодно нам обеим. — Тогда бери, что хочешь, из ящика с деньгами. — Я не это имела в виду. Я буду использовать их для… вот этого. — Она махнула рукой на продукты. — Но дело не в этом. Ты не можешь просто ходить мрачно по кругу, злиться, когда я ухожу, и всё ломать. Твои сёстры хорошо мне платили за заботу о твоём доме. Ты никогда не поднимала и пальца. Я хочу что-то взамен, и мне здесь деньги не нужны больше, чем тебе. Я приготовлю завтрак, но не бесплатно. — Хотя мы и живём в лесу, это не средневековье. Прости, если я не принесла своего откормленного телёнка для обмена, ты, неблагодарная… — Тогда разговор. Глаза Беллатрикс широко распахнулись. — Что? На этот раз Гермиона не дрогнула от гнева Беллатрикс. — Ну, я… я почти ничего о тебе не знаю. Это была правда. Она размышляла об этом, пока делала покупки, выбирая продукты и осознавая, что, хотя ей известно, что Беллатрикс не была привередливой в еде и всегда съедала всё, что Гермиона отправляла наверх, она не знала, что предпочитает другая ведьма, что бы она выбрала для себя. Это оставляло Гермиону стоять с банкой зелёной фасоли в руке, чувствуя себя так, будто она покупает продукты для призрака. Беллатрикс, оставаясь вне поля зрения, едва казалась человеком. Она была ночным кошмаром, нависающим над Гермионой, и если Гермиона ничего с этим не сделает, ей придётся провести неопределённое будущее с этим самым кошмаром, дышащим ей в затылок. Ей нужно было, чтобы Беллатрикс казалась человеком, иначе она выдержит это. — Ты могла бы рассказать мне что-то, — продолжила Гермиона. — О своих любимых блюдах. Просто поболтать, как я сказала, или… рассказать историю. — Потому что, помимо этого, Гермиона не знала, кем была Беллатрикс. Она знала, что та сделала, из газетных заголовков и нескольких обрывочных слов от других членов семьи Блэк, но за пределами этого… — Твои сёстры время от времени пытались что-то рассказать, но… я бы хотела услышать это от тебя. Всё равно тут особо нечем заняться. Мы обе быстро заскучаем, а я знаю, что ты уж точно не захочешь слушать меня, так что… плати мне словами. — Надеюсь, мы не задержимся здесь настолько, чтобы начать скучать, Грейнджер. Гермиона пожала плечами, нарезая персик для украшения пресных блинчиков, которые она нервно готовила, пока говорила. — Я ничего не обещала насчёт того, сколько времени займёт разобраться с твоей магией. Если будешь торопить меня, я могу всё только ухудшить. Кроме того… мне любопытно. Твоя жизнь. У тебя ведь наверняка есть истории. — Ты не выдержишь моих историй, — голос Беллатрикс звучал ровно, но в её глазах мелькнул странный блеск. — Ты убежишь с криком за ближайшие холмы. Гермиона нагрела слегка помятую чугунную сковороду, найденную под плитой, взмахом палочки и вылила на неё тесто. — Ты приставила нож к моему горлу, и вот я здесь. Может быть, я крепче, чем ты думаешь. Беллатрикс фыркнула: — Ни в жизни, питомец. — Попробуй, — настаивала Гермиона, переворачивая тонкий блинчик одним движением запястья. Он идеально приземлился, ни один край не треснул. Это была старая привычка. Она могла бы использовать палочку, чтобы готовить сразу три блина, даже не касаясь сковороды, но её первые уроки готовки были без магии, и старые привычки стоило поддерживать. — Ты ведь не колебалась… делиться. Тогда. Даже упоминание той жуткой ночи на третьем этаже, когда Беллатрикс заставила Гермиону пережить её воспоминания, вызвало этот блеск в глазах Беллатрикс, и это основательно встревожило молодую ведьму. — Любая история? Я об этом пожалею, да? — Что угодно, что я захочу тебе рассказать? — Д-да. Валяй. Беллатрикс ухмыльнулась криво, с издёвкой. — Как насчёт того, чтобы послушать о моём любимом проклятии? Гермиона поморщилась. — Мм? — О, не прикидывайся дурочкой, детка. Ты знаешь, чем я печально известна. Тем самым прекрасным заклинанием, которое отправило меня в Азкабан. — Ну, да. Проклятие Круциатус, — признала Гермиона, стараясь не слишком явно смотреть на запястья Беллатрикс. Рубашка, которую та носила, оставляла их открытыми — короткие рукава, широкий вырез, стянутая на талии, а её обычная мантия была небрежно брошена на спинку стула. Рука, в которой Беллатрикс держала палочку, была заметно темнее другой, покрытая тонкими, жестокими чёрными линиями так плотно, что редкие участки кожи между ними резко выделялись — мерцающий, бледный мираж в тёмной, обожжённой пустыне. — Молодец, детка. Гермиона никогда не слышала, чтобы два слова звучали настолько снисходительно. — Это была прекрасная молодая пара, моя последняя перед Азкабаном. Лонгботтомы. Новоиспечённые родители, просто переполненные жизнью. Я вскрыла их, а потом собрала обратно так, что никто больше не смог найти все части. Гермиона двигалась как в тумане, автоматически переворачивая блинчики на две тарелки, но действовала на автопилоте. Она слушала всем своим вниманием, заворожённая холодными, жестокими словами. — Знаешь, почему мой Круциатус лучше, чем у кого-либо ещё? — Беллатрикс усмехнулась, пока Гермиона ставила тарелки на низкий, тяжёлый стол между ними. — Почему он опаснее, сильнее, долговечнее? — Она произнесла «п» так, словно выстрелила. — Проклятия такого рода зависят от того, чем ты их подпитываешь, от того, что чувствуешь. Ты не можешь наложить Непростительное без эмоций. Не получится. Назови это примитивным, но это мощно. Гнев жжёт, прямо на коже, острый и обжигающий. Страх… страх тяжелее, он проникает прямо в кости. А вот радость… вот так ты доводишь до безумия. — Беллатрикс улыбнулась. — А я так люблю хорошее проклятие. Гермиона знала, что приготовила отличные блинчики, но первый кусок на вкус был как пепел. — Барти и мой дорогой, скучный муж первыми добрались до них. Когда они не ломались… Тогда приходил мой черёд. Потому что после меня… ничего не остаётся. Гермиона отодвинула свою тарелку. — Кстати… Тыква. — Что? — Моё любимое блюдо. Тыква. Тыквенный пудинг, тыквенное карри, тыквенная паста… — Беллатриса ухмыльнулась, поднимая свою тарелку. — В ту ночь в духовке был тыквенный пирог. Фрэнк Лонгботтом. Он учился со мной в одном году; жалкий мальчишка… половину времени проводил на кухне. Я всегда говорила: ему следовало стать шеф-поваром, а не аврором. Он даже не попробовал свой собственный последний ужин. Это было последнее, что я вкусила перед Азкабаном. Не уверена, что ела что-то столь же хорошее с тех пор. Гермиона была слишком потрясена, чтобы заметить оскорбление. Беллатрикс взяла горячий блинчик двумя пальцами, оторвала зубами кусочек. — Хм. Не пирог Лонгботома, но ради истории стоило. Она развернулась и вышла из комнаты, унося с собой тарелку. Гермиона осталась сидеть, задаваясь вопросом, действительно ли её профессиональная честность стоит того, чтобы каждый раз за едой выслушивать такие ужасные истории. О чём, ради всего святого, она вообще думала?

***

Ещё измотанная вчерашним исцелением, Гермиона попыталась вздремнуть после еды. Она проснулась с криком, содрогаясь от исчезающего видения: безжизненная пара с пустыми глазами, замершая в смокинге и свадебном платье, возвышалась на осенне-оранжевом свадебном торте, стоящем на трёх слоях тыквенной начинки и коржей, удерживаемых шаткими колоннами из чёрного, покрытого насечками, мастичного крема. Фигурка тонула, Беллатрикс смеялась, и Гермиона проснулась в холодном поту, полном сожаления. Она вернулась на поляну, чтобы прогнать кошмар. Часть её понимала, что просить Беллатрикс поговорить с ней вряд ли приведёт к началу дружбы. Лучшее, на что она могла надеяться, — это отвлечение, что-то, чтобы обе они забыли о нависающем над Гермионой обещании и суровой реальности их положения. После того, что она видела в сознании Беллатрикс, после того, как наблюдала, как та теряет контроль и буквально съедает человека, Гермиона думала, что уже пережила худшее. Но это… Слушать, как Беллатрикс говорит о том, что она сделала в прошлом, по своей собственной воле… Это было другим. Она звучала так довольной собой, такой спокойной и уравновешенной, рассказывая, как довела двух молодых родителей до безумия. Это было… неудивительно. Совсем неудивительно. Но, если Гермиона признавалась себе честно, она хотела удивиться. Слова младших сестёр всё ещё звучали в её голове. Она вспоминала ту странную, тихую дружбу с Нарциссой, то, сколько раз Беллатрикс шла на жертвы, чтобы защитить её, и даже яростное, эгоистичное желание Андромеды видеть Беллатрикс исчезнувшей было… намного мягче, чем могло бы быть, учитывая всё, что Беллатрикс сделала с ней. Но… она всё это знала. Она никогда не узнает всего о прошлом, о том, что привело этих трёх женщин к той жизни, которую они ведут сейчас. Но с Андромедой, с Нарциссой… она знала, чего они хотят. Андромеда хотела нормальности: жизни, любви, работы… нового начала, которое не связывало бы её с прошлой жизнью. Жизни без Беллатрикс. Нарцисса хотела свободы: своего пути, своего сына, безопасности… жизни, которую она не могла вести под одной крышей с сёстрами, как бы сильно она их ни любила. Беллатрикс. Что видела Беллатрикс в своём будущем? Что заставляло её продолжать? Что делало её такой бесстрашной, даже перед лицом жизни, заточённой в её прославленной чердачной клетке, укрытой от мира? Что бы она сделала, если бы у неё был шанс получить то, за что её сёстры так яростно боролись: свободу, независимость… Хотела ли она вообще этого? Гермиона нашла в траве упаковку творога, но она треснула, и содержимое вылилось в грязь, поэтому она просто заставила её исчезнуть, вместо того чтобы возвращать обратно. Что бы сделала Беллатрикс, если бы у неё было всё это? Не просто эта полуоформленная иллюзия побега, а… настоящая свобода. Со всей магией. Эти мысли снова и снова кружили Гермиону по кругу. В этом не было смысла. Если бы у Беллатрикс всё ещё была её магия, они бы не оказались здесь. Они никогда бы не смогли покинуть поместье. Любая из них могла бы быть мертва. Это были те же самые мысли, которые подтолкнули её попросить Беллатрикс рассказать истории. И вот, после всего одной истории, она уже пожалела об этом. Она не хотела использовать свою магию как рычаг давления на Беллатрикс, но и возвращаться к роли подчинённой она тоже не хотела. Она думала… истории будут честным обменом: что-то, с чем Беллатрикс, вероятно, не захочет расставаться, что-то ценное уже из-за одной только её неохоты, но при этом не настолько ценное, чтобы она не могла себе позволить этого лишиться. Однако… Гермиона явно оказалась в проигрыше. Чего ещё можно было ожидать от попытки заключить сделку с дьяволом? Беллатрикс, казалось, находила садистское удовольствие в том, чтобы заставлять Гермиону чувствовать себя неуютно, вынуждать её признать, что она помогает одной из самых печально известных Пожирательниц Смерти в мире, которая совершенно не собиралась каяться за свои прошлые грехи. Гермиона сидела снаружи, пока солнце не окрасило горизонт в кроваво-красный цвет. Лес в этом свете казался суровым. Под чёрными, подсвеченными сзади деревьями она чувствовала себя меньше, чем когда-либо.