Часть 29

Беллатрикс появилась снова, когда убежище наполнилось запахами ужина. Гермиона ощутила за спиной беспокойное присутствие, требующее внимания, но она удержалась от того, чтобы отвлечься от приготовления еды. — Что ты знаешь об этом? — спросила она вместо этого. — О живой магии. Это, конечно, было главной темой их интереса, и Гермиона предположила, что если что-то и может предотвратить ещё одну тревожащую историю, так это не слишком тонкий намёк, что она ищет разрешение их… ситуации. — Я не трогаю эту гадость, — сказала Беллатрикс. Казалось, она не подозревала о скрытых мотивах Гермионы, за что та была ей благодарна. — Ты пробовала? Беллатрикс фыркнула. — Конечно, пробовала. Ты же знаешь МакГонагалл, эту сумасшедшую старую каргу. Ты правда думаешь, что она позволила бы кому-то с крупицей таланта закончить Хогвартс, не испытав их на своём любимом проекте? Гермиона обернулась, несмотря на себя, заинтригованная. — Я думала, кроме неё, только Андромеда была лицензирована. Беллатрикс заняла место на столе, наклонив голову набок. — Она, конечно, занялась Энди только после того, как я отказалась. Ты разве не слышала? — Она склонила подбородок в другую сторону и ухмыльнулась. — Я была самым большим разочарованием Хогвартса. Она рассмеялась — дико и по-детски. — Безумная кошатница преподаёт там столько же, сколько я живу. Думала, что я самая перспективная ведьма, когда-либо ступавшая в её класс, а я злоупотребляла её благосклонностью до самого последнего наказания. Она всегда верила, что я могу это сделать, живой магией, но я-то знала лучше. Цисси тоже. Мы отказались участвовать в её играх. — Энди была наивной. Она хваталась за любую идею, которая могла бы выделить её. Годами возилась с грязной магией и ничего из этого не получила. Уличные фокусы, — она презрительно скривилась. — Короткие пути. Можно выжать каплю дополнительной силы, пройдя через грязь, унизив себя магией безграмотных детей, но того же самого можно добиться практикой, хорошей родословной и каплей таланта. — Очевидно, нет, — пробормотала Гермиона. Голова Беллатрикс резко повернулась к ней. — Ликование тебе не к лицу. — Я не… я не это имела в виду… — запнулась Гермиона. — Я не злорадствую, — наконец настаивала она. — Я только… ну, то, что сделала я, явно не то, чему можно научиться с практикой. Директор работала над этим годами, и, насколько мне известно, она никогда не делала… того, что сделала я. Это кажется другим, вот и всё. Иначе ты бы побежала к ней за помощью, не так ли? Беллатрикс мрачно посмотрела на Гермиону, но не стала отрицать её слова. Она нервно поёрзала, юбки зашуршали между её икр и краем стола. — Думаешь, она бы помогла мне после всего, что я сделала? — Она рассмеялась, но в этом смехе больше усталости, чем злости. — Ни за что. Однако ты не совсем ошибаешься. Даже МакГонагалл не настолько глупа, чтобы лезть в магию другой ведьмы. Теперь настала очередь Гермионы хмуриться. — В отличие от чего? Что я должна была с этим делать? Один, может быть, два раза я сделала что-то с Люциусом. Потом с директрисой… потом с тобой. Если это всё было неправильно, то что правильно? — Ты должна разбираться только со своей собственной чёртовой магией, — прорычала Беллатрикс. — Вот и всё, что Энди когда-либо делала. И всё, чего наша дорогая профессор добилась за свои годы работы. Это была идиотская идея Энди — решить, что это можно применить к кому-то ещё, использовать против меня, но, по крайней мере, у неё никогда не хватало наглости действительно осуществить эту безумную затею. — Она была так уверена… Она делала это настолько обыденным… — Её особый талант. Гермиона замерла, держа в руках две пустые тарелки. — Я не понимаю, — призналась она. — Я никогда не видела свою собственную магию, не так, как твою или её. Директриса смогла привести себя в порядок за считанные минуты, а Люциус… я понятия не имею, что я сделала с ним, но он восстановился довольно быстро. Андромеда… она говорила, что живая магия помогает ей лучше лечить или лучше контролировать свои заклинания, но я не понимаю, как. Я… Беллатрикс театрально зевнула от скуки. — Думаешь, мне интересно это слушать? — Я пытаюсь помочь, знаешь ли. Беллатрикс закатила глаза, и Гермиона снова столкнулась с тем, насколько эффективно та умела использовать свою ребячливость как оружие. Это постоянно выбивало из колеи и, к тому же, раздражало. — Конечно, дорогая. Конечно, пытаешься. — Я правда пытаюсь! — фыркнула Гермиона, стараясь не звучать так оборонительно, как чувствовала себя. Это ведь правда. Она пыталась помочь… просто не с разговорами о магии. Её любопытство взяло верх, и она не могла полностью избавиться от тягостной мысли, что может снова сделать что-то подобное случайно — с кем-то, кто, возможно, не заслуживает жизни без магии так, как Беллатрикс Блэк. — Думаешь, мне важны твои благие намерения? Думаешь, мне нужна твоя помощь? Ты честно веришь, что я хочу, чтобы твоя грязная магия когда-либо снова приблизилась ко мне? — Её спокойный тон вспыхнул в огне внезапной ярости. — Я предупреждала тебя, предупреждала вас обеих: то, что моя сестра хотела, чтобы ты сделала со мной, — это безумие. Тебе следовало серьёзнее отнестись к моей первой угрозе, грязнокровка. По крайней мере, тогда ты бы спасла одну из нас от медленной, мучительной смерти. В вихре чёрных юбок Беллатрикс вскочила на ноги. Гермиона никогда раньше не видела, чтобы кто-то выражал такую ярость, просто спрыгнув с мебели. Прежде чем она успела решить, восхищаться ей или бояться, Беллатрикс исчезла. Гермиона вздохнула. Она облокотилась на столешницу, сбрасывая половину нетронутой еды себе на тарелку. Так будет всегда? Пройдёт ли хоть один день без того, чтобы Беллатрикс не ушла в ярость или не пригрозила убить её? Или хотя бы получится ограничиться только одной из этих реакций за раз? Она начинала думать, что Энди оказалась права в одном — в том самом, что Гермиона никогда не хотела признавать в её запутанном плане освободить Беллатрикс. Как однажды заметила Нарцисса, Мерлин свидетель, было бы невероятно удовлетворительно наблюдать, как Беллатрикс самоуничтожается. Жаль, конечно, что Гермиона не собиралась ей этого позволить.

***

Прошло несколько дней без угроз насилия, исключительно благодаря тому, что Беллатрикс не выходила из своей комнаты. Гермиона понятия не имела, что там было, но если комната выглядела так же скудно, как её собственное жилище, вряд ли это можно было назвать особенно очаровательным образом жизни. Как и остальное убежище, её комната была тёмной и без окон. В ней стояли единственный стул и комод, полный простых тёмных мантий, сшитых для мужчины значительно выше её роста. Ей удалось зачаровать их так, чтобы они подходили ей по размеру, хотя и без особой изысканности. Когда она обнаружила зловещую металлическую маску в нижнем ящике, она тут же закопала её под другие вещи из своего чемодана и больше туда не заглядывала. Кровать была высокой и слегка затхлой, запах которой Гермионе так и не удалось убрать магией, но он вскоре смешался с общей атмосферой сырости и запустения, царящей в этом унылом, безликом пространстве. Помимо одежды, стула, кровати и половинной ванной комнаты, комната была пустой и лишённой украшений. Гермиона заметила, что незанятая спальня устроена примерно так же, как её собственная. Она граничила с «владениями» Беллатрикс, и однажды Гермиона услышала через стены характерный звук воды в ванной, так что хотя бы одно отличие точно было. А что дальше… Гермиона не имела ни малейшего представления, чем занимается Беллатрикс. Наверное, рисует моё лицо в пыли на полу и пронзает его до полного исчезновения. В первый день, когда Беллатрикс скрывалась, Гермиона не готовила для неё еду. Решив не работать бесплатно, она пока не собиралась сдавать позиции. Однако два дня прошли без её появления, и Гермиона начала беспокоиться. Как бы её ни раздражало такое игнорирование и избегание, она не хотела, чтобы упрямая ведьма голодала. Когда она уже собиралась сдаться и постучать в дверь с подносом еды, как это делали домовики, она заметила пропажу припасов. Беллатрикс не тронула её ингредиенты для готовки, но батончики мюсли и пакет с гранолой исчезли, как и значительное количество свежих фруктов. Гермиона чуть не рассмеялась. Она представила себе, как Беллатрикс крадётся сюда посреди ночи, чтобы утащить упакованные продукты и пересидеть свою истерику. Но беспокойство всё равно оставалось. Есть только орехи и злаки — это нормально для грызуна, но не для человека. Тем не менее, кражи Беллатрикс подкинули ей возможность, и Гермиона намеревалась воспользоваться этим по полной. Она попыталась рассчитать, на сколько хватит пропавшей еды. Шесть батончиков, полфунта гранолы, три банана и два яблока сорта Брамли… Она дала ей пять дней, плюс ещё один на всякий случай. Наконец, она приступила к делу. Ещё одна нервная вылазка в магазин, и к позднему вечеру комната наполнилась ароматами корицы, мускатного ореха, гвоздики и душистого перца, а тыква сделала их просто неотразимыми. Как и следовало ожидать, через полчаса после того, как выпечка была готова, в комнате появилась Беллатрикс с настороженным взглядом. Увидев Гермиону в углу, она выпрямилась, делая вид, что всё в порядке, и лениво огляделась вокруг. Эта очевидная попытка притвориться, будто ничего странного не происходит, позабавила Гермиону, но она решила не акцентировать внимание. Конфронтация ей не была нужна. Она не собиралась устраивать сцены и обвинять Беллатрикс в том, что та крадётся. Если уж приходилось играть в её игры, то Гермиона намеревалась выигрывать. И для этого не требовалось начинать очередной спор. — Тыквенный хлеб? — предложила она, протягивая тарелку. Глаза Беллатрикс сузились. Одна бровь поднялась. — Чего ты хочешь? Гермиона поставила тарелку на стол. — Это зависит от тебя. Беллатрикс нахмурилась. — Ты же сама просила рассказов. Теперь уже Гермиона удивлённо подняла бровь. Она была уверена, что Беллатрикс просто исчезнет за дверью, как только заберёт хлеб, — если вообще удосужится заговорить, а не дождётся очередного ночного налёта. Тот факт, что она помнила их уговор и, похоже, нехотя собиралась его соблюдать, оказался приятным сюрпризом. — Ну, я даже не знаю, что именно ты можешь рассказать, — начала Гермиона. Она не горела желанием выслушивать очередной восторженный рассказ о пытках, но, если это всё, что она получит, так тому и быть. Это ведь она решила испечь тыквенный хлеб, в конце концов. Довольно мрачное приглашение. — Я тоже не знаю, — резко ответила Беллатрикс. Она уставилась на кусочек ещё тёплого хлеба, словно он мог в любой момент превратиться в одну из взрывающихся бомб близнецов Уизли. — Хочешь знать — спрашивай. Гермиона села за стол напротив неё. — Ну, как насчёт… детства? Ты немного рассказывала про Хогвартс. Я бы не отказалась… Беллатрикс фыркнула. — Что там рассказывать? Учишься пару месяцев, возвращаешься домой на каникулы… Не самые полезные семь лет в моей жизни. Беллатрикс наконец заняла место напротив. Она острыми, как лезвия, ногтями оторвала кусочек хлеба и отправила его в рот. Её довольное мурлыканье было неожиданно приятно слышать. — Правда? А я слышала столько замечательных отзывов о школе. Беллатрикс пожала плечами. — Это всё хорошо, если ты хочешь через пять лет получить работу в Министерстве. Но у учителей нет воображения. Скучно. Моралистично. Поверь мне. Как бы мне ни было противно это признавать, с моей сестрой тебе было лучше. Даже библиотека там уже не та, что раньше. А в мои времена в Запретной секции были такие книги, от которых у тебя волосы встали бы дыбом. Гермиона почувствовала, что разговор о «Запретной секции» может завести их в места, куда она совсем не хочет идти. — Ты была на Слизерине, верно? Вся твоя семья? — Конечно. Хлеб был наполовину съеден. — Меня распределили, когда я посетила школу, знаешь ли. Гриффиндор. Беллатрикс фыркнула. — Не знала и знать не хотела. Ещё один повод для меня мучить тебя, полагаю. Она хихикнула. — Ладно, признаю. Хогвартс был не совсем бесполезен. Соперничество факультетов было забавным. Зловещая улыбка сказала Гермионе всё, что ей нужно было знать о том, что Беллатрикс понимает под «забавой». — Но тебя ведь не интересует Хогвартс, верно? Беллатрикс протянула руку через стол и взяла ещё один кусок хлеба с разделочной доски. Он обмяк между её пальцами, словно безжизненная вещь. — Ты хочешь узнать… о чём ты меня спрашивала? Ах да. О детстве. Гермиона моргнула в затянувшейся паузе. Она ждала, что Беллатрикс продолжит, но та больше ничего не сказала. — Я не это имела в виду… Я не… Ну, да, — призналась она. Отрицать было нечего. — Но ты не обязана… — Рассказать тебе, каково это — быть маленькой чистокровкой? Подкормить твои самодовольные фантазии о том, как тяжело мне жилось? Мы можем поговорить о детстве, милая, но ты не получишь того, чего хочешь. Гермиона прикусила губу. Ей не нравилось, что она была настолько прозрачной. Когда ей приходилось сталкиваться с Беллатрикс время от времени, было невероятно легко списать её на просто… сумасшедшую. Тревожное, непредсказуемое присутствие, маячащее где-то на периферии сознания, иногда вмешивающееся, но в основном… игнорируемое. Теперь же она всё чаще сталкивалась с тем, насколько Беллатрикс была осведомлённой, насколько жутко проницательной и острой. Да, Гермиона пыталась разобраться в ней. Она могла хотя бы признаться себе в этом. Это уже стало привычкой — всё исправлять. Она слишком привыкла быть полезной, и, теоретически, могла бы быть полезной и здесь. Но когда женщина, которой ты пытаешься помочь, настолько нераскаянна, настолько откровенно связана со злом, желание помогать испаряется. Она видела моменты уязвимости Беллатрикс, но они были редки: когда та втянула её в свои воспоминания, когда просыпалась с проклятием на устах и выжигала очередную отметину на своей плоти. Но с тех пор — ни намёка на это. — Дело не в том, чего хочу я, — произнесла Гермиона медленно, сдержанно. — Я просто подумала… я видела, как… с твоим отцом ты… Беллатрикс напряглась. — О, Сигнус был идеальным отцом, конечно. Быстрый на пощёчину, розгу, ремень, — она рассмеялась, но смех был натянутым. — Вот как нужно воспитывать ребёнка, чтобы он возненавидел тебя настолько, чтобы пойти по твоим стопам. Чистокровный, безжалостный, физически жестокий, безжалостный. Он был идеальным солдатом. Идиотом. Моя мать была умной. Она знала, как использовать отца, чтобы получить от нас то, что хотела. Он был молотом. Она — рукой, что его направляла. — И что, вы были гвоздями? — Гермиона не смогла скрыть недоверия в голосе. Она и не пыталась. Недоверие, вероятно, будет воспринято лучше, чем намёк на жалость, скрытый за ним. — Ты защищаешь их? Беллатрикс покачала головой. — Неправильная метафора, милая. Подумай о наковальне. Я была мечом. — Ты когда-нибудь перестанешь так меня называть? — Нет. Рот Гермионы открылся, закрылся, потом снова открылся, но ни звука не вырвалось. Она не знала, как ещё реагировать на этот радостный отказ Беллатрикс. — Нет. И… да. Меч. Я всегда была предназначена для того, чтобы сидеть рядом с Тёмным Лордом. Он был новым режимом. Я — традиционным безумием. Это всегда был баланс, который он поддерживал. Им нужна была его сила, его харизма, его видение, его… он сам, — пальцы беспорядочно взмахнули в воздухе. — Но им нужно было и всё, что я олицетворяла. Чистота. Традиции. Сигнус и Друэлла воспитывали меня как его трофей. Однако, пытаясь сломать меня, они сделали из меня его лейтенанта. Теперь они мертвы, а я пережила их самые смелые мечты. Думаю, на этом время сказок закончилось, милая. Внезапный конец застал Гермиону врасплох, но, конечно же, второй кусок хлеба исчез между словами, а взгляд Беллатрикс стал пугающе пристальным. — Теперь, полагаю, у тебя есть прогресс. Надеюсь, ты не выманила меня сюда только потому, что тебе нравятся наши маленькие игры. Гермиона попыталась догнать мысль. — Прости, что? — Не смей говорить, что ты до сих пор не знаешь, как это исправить. Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Я… о. То есть, я… Ну, пока нет, но я… Беллатрикс начала подниматься, упираясь руками в стол, медленно, спокойно, с пугающей грацией, как прилив. Это было изменение, которое Гермиона видела раньше: быстрые, дёрганые, почти маниакальные движения, которые обычно сопровождали её, сменились в одно мгновение на яростное, собранное, хищное спокойствие. — Ты хотя бы попыталась? — Да! — пискнула Гермиона. — Я… МакГонагалл сказала… она упомянула, э-э, медитацию! Так что я… — Она судорожно пыталась придумать объяснение, оправдание, но в своём стремлении выдворить Беллатрикс из своей комнаты напрочь забыла, зачем вообще пришла. Беллатрикс, словно молнией, оказалась над её стулом. Её рука выстрелила вперёд, запуталась в кудрях Гермионы, резко дёрнув её подбородок вверх и больно скручивая волосы. Гермиона вскрикнула, стиснув зубы от острой боли в коже головы. Сверху на неё глядели пылающие глаза, и Беллатрикс прошипела: — А теперь слушай, грязнокровка… — Я думала, мы уже это прошли, — выплюнула Гермиона, но в её голосе сквозь злость прорезался острый укол страха. — Ещё звук, Грейнджер, и я решу, что твоя голова мне нужнее отдельно от твоей шеи. — Ты этого не сделаешь, — упрямо заявила Гермиона, изо всех сил стараясь не заскулить, когда хватка усилилась. — Ты отпустишь меня, и мы будем работать над этим, ладно? Я не могу сделать это одна, и уж точно не смогу, если ты убьёшь меня, чтобы я быстрее разобралась. Между ними воцарилась напряжённая тишина. Гермиона вонзила ногти в ладони. С тихим звуком полного отвращения Беллатрикс разжала пальцы и, сделав несколько шагов, снова скрылась за дверью своей комнаты. Такова цена за попытки прекратить угрозы смерти и яростные уходы. Гермиона уронила голову на руки, стараясь сдержать слёзы. Она не хотела плакать — да и не знала, почему бы ей плакать. Гнев? Страх? Боль? Облегчение?

***

К её полному удивлению, Беллатрикс появилась снова за ужином. Гермиона поспешила приготовить вторую порцию еды, избегая взгляда на неё и неловко осматривая пространство вокруг. Беллатрикс заговорила сама, отстранённо пересказывая детали налёта на маггловский город во время второй войны. Без обычного пафоса, без зрительного контакта Гермиона почти могла не слушать. Она пыталась пропустить мимо ушей суровые реалии войны, сосредоточившись лишь на диком оттенке аристократичного акцента Беллатрикс — голоса, напоминающего её семью, но менее сдержанного, менее… отполированного. И всё же смерть и разрушение пробирались сквозь её волевую защиту, и Гермиона с трудом удерживала дрожащие пальцы на сковородках и ножах. Они покинули стол в молчании. Это стало чем-то вроде танца. Еда обменивалась на слова, которые заполняли тишину, в которой они могли бы молча жевать. По утрам Гермиона пряталась в своей комнате, притворяясь, что медитирует. Она попробовала сделать это открыто в первый день, отчаянно пытаясь доказать свою ложную искренность, но Беллатрикс оказалась исключительно полезной в подкапывании собственной могилы. Хотя Гермиона практически ничего не знала о медитации, было очевидно, что Беллатрикс знала ещё меньше. Она громко и непрерывно расхаживала кругами вокруг неё, издавая раздражённые звуки, так что Гермиона почувствовала себя вполне оправданной, потребовав уединения хотя бы на половину своих «попыток». После обеда она устраивала настоящее шоу: закрытые глаза, драматичное дыхание, иногда — раздражённый взмах палочки. Беллатрикс, казалось, была возмущена, нетерпелива, но её угрозы сошли на нет, став не более чем привычным жестом, и она ни разу не обвинила Гермиону в притворстве. Между эпизодами обмана Гермиона приводила место в порядок. Ей было особо нечем заняться. Она покупала книги, когда ходила за продуктами, но выбор в маггловском магазине оставлял желать лучшего. Вместо этого она заделывала дыры в стенах, заставляя давно погибшую древесину разрастаться и покрывать обнажённую землю. Она перетянула диван запасным одеялом из третьей спальни и распотрошённой подушкой, вычистила до блеска кухню, ванную, полы, постельное бельё и матрасы. Также она исследовала корни, убирая лишнюю землю и экспериментируя с заклинаниями, которые могли бы удерживать почву на месте, не вызывая пожара среди извивающихся фосфоресцирующих корней над головой. Гермиона всё гадала, кто же создал это бессмысленное место. Возникли ли корни естественным образом, сделав это идеальным местом для постройки… дома, если это можно было так назвать, или кто-то построил это странное место, посмотрел наверх и подумал: «А что, если заставить потолок светиться?» В этом лесу невозможно было понять. Постепенно она начала приобретать маггловские бытовые приборы. Дом не был оборудован для их подключения: слишком много магии испортило бы электропроводку за считаные дни, но её мама всегда умела сочетать маггловские технологии с волшебством. Маггловская техника была дешёвой; добавь немного магии, чтобы всё заработало, и сэкономленные время и деньги могли впечатлить. Некоторые из этих вещей, возможно, были нелегальными, но тогда Гермиона не спрашивала, а сейчас у неё были дела поважнее. А именно то, что Беллатрикс могла действительно ими пользоваться. Тостер, спички, кнопки для плиты, обычно зажигаемой магией, блендер — это было лучшее, что Гермиона могла придумать, чтобы заменить ежедневные хлопоты, которые обычно решались с помощью палочки и заклинаний. Тем не менее были вещи, которые она не могла заменить. Гермиона понятия не имела, как магглы стирают бельё, и никогда раньше не была так благодарна за наличие водопровода, чем бы он ни поддерживался здесь, посреди леса. Если она слишком долго размышляла о том, насколько тяжёлой была бы жизнь Беллатрикс без магии и в одиночестве, это лишало её всякой мотивации. Она старалась сосредоточиться на самом необходимом. Еда. Это был первый шаг, и Беллатрикс предстояло научиться не голодать, нравится ей это или нет. Когда Гермиона не занималась своими скрытыми образовательными тактиками, она всё чаще и чаще впадала в странные привычки, чтобы справиться со скукой. Она совершала длинные прогулки, всегда налево, где поваленное дерево служило удобным ориентиром и хорошим местом для отдыха. Она всегда держала палочку наготове, но была удивлена зловещей пустотой леса вокруг. Время от времени её взгляд ловил какое-то движение, но оно исчезало раньше, чем она успевала его идентифицировать. Ночью она слышала множество звуков, таинственных, но явно живых. Её лучшей догадкой было то, что обитатели этих мест были больше напуганы её присутствием, чем она ими. Либо они никогда раньше не видели людей, либо слишком хорошо знали угрозу, которую представляли волшебники и их палочки. Чай оставлял странный привкус во рту в последнее время — вкус поместья Блэков, его обитателей, его опасностей. Кофе, со всем его горьковатым очарованием, был безопасным. Она продолжала пить чай ради приличия, но к восьми утра всё чаще оказывалась снаружи, в постепенно теплеющем весеннем воздухе, наслаждаясь росой и своей тёмной заваркой с тихой радостью. Кофе было готовить сложнее, чем чай. Даже с магией он стремился получиться горелым и едким, но в этой горечи было что-то странно приятное, способное разбудить её ещё до того, как кофеин попадал в кровь. Возможно, это было чем-то вроде мазохизма, как жгучесть специй или кислота цитрусовых. Человеческие вкусовые пристрастия — странная вещь. У Беллатрикс вкус был страннее, чем у большинства. Гермиона узнавала её предпочтения между рассказами, обнаружив детски восторженную любовь к картофелю и всему, что из него можно приготовить, а также слабость к сладкой выпечке, но не к конфетам. Самым удивительным открытием стало общее отвращение тёмной ведьмы к мясу. Это было не то, чего она ожидала от женщины, которую начала воспринимать как… исключительно хищную, плотоядную. Но Гермиона лениво размышляла, не связано ли это с тем, что после того, как однажды попробуешь… человеческую плоть, теряешь склонность к мясу вообще. Отказаться от мяса было несложно; это всегда было редкостью для неё. Когда она жила одна или только с матерью, хорошее мясо было ей не по карману. Во времена работы в Министерстве она почти полностью питалась рисом и фасолью туррилеф. (Два целых дерева туррилефа росли в одном из лифтов рядом с Отделом Тайн, и никто, кроме неё, не собирал урожай.) Здесь у неё были деньги на более разнообразную еду, но отказаться от привычки есть мясо оказалось легко. К тому же, она бы и понятия не имела, как готовить его без магии. Как же магглы могут понять, готово ли оно внутри? Привыкнуть к рассказам Беллатрикс оказалось сложнее. В некоторые дни её слова были краткими, как будто она просто бросала горсть из нескольких слов в обмен на еду. Такие рассказы были… менее пугающими, а иногда даже слегка забавными. Но в другие дни Гермиона чувствовала себя так, словно её ограбили под дулом палочки, силой отобрав приготовленное ею. Более мрачные истории больше напоминали угрозы, чем оплату, но Гермиона сама хотела знать, и даже когда кошмары будили её по ночам, холодную и дрожащую после особенно жутких рассказов, она не могла подавить мрачное любопытство. Жизнь, которую прожила эта женщина…

***

Когда выпадала возможность, Гермиона задавала вопросы. Она начинала с простого. Например, спросила о потолке во время обеда в середине недели. Беллатрикс ответила пожатием плеч. — Спроси у Снейпа. Это он всё придумал. — Снейп? Разве он не… — …мертв? Да, слава Мерлину. Слизняк-предатель. Полукровка. Если кто и не заслуживал почестей как герой войны, так это Снейп. — Но он был директором Хогвартса, верно? Как ты уверена, что он не раскрыл это место кому-то? Беллатрикс закатила глаза. — Он и не мог. Он выбрал место, возможно, бормотал себе что-то под нос и поливал дерево какой-то светящейся зельевой дрянью, но заклинание накладывал не он. Тёмный Лорд никому не позволял быть его Хранителем Тайны. — Но ты говорила, что знали трое. Трое знали об этом месте. — Да. Но это не значит, что трое могли говорить. Снейп не мог сказать ни слова, пока Тёмный Лорд был жив, а потом забрал секрет с собой, когда погиб. Снейп умер первым. Тайна осталась у меня. — Значит… — На языке вертелся более опасный вопрос. Это был идеальный момент, чтобы его задать, но произнести его вслух было страшно. — Ты не думаешь, что он вернётся? Ты не из тех, кто верит в это? Беллатрикс фыркнула. — Конечно, нет. Я ведь привела тебя сюда, не так ли? Если бы душа величайшего волшебника, когда-либо ходившего по земле, жила, даже её осколок, ты бы всё ещё стояла там, на холоде. — Она обнажила зубы. — Или ещё лучше. Мой Лорд убил бы тебя или посадил в клетку, прежде чем ты смогла бы хоть пальцем коснуться моей магии. Гермиона вздохнула, игнорируя резкие слова. Она почти привыкла к косвенным угрозам, которые так часто завершали рассказы Беллатрикс. Она только хотела бы так же привыкнуть к собственному любопытству.

***

Одним особенно моросящим утром, замерзшая после того, как выпила кофе под дождем, Гермиона наконец задала вопрос, который не давал ей покоя. — Почему ты сделала то, что сделала? С Люциусом. Было так много способов остановить его, даже… даже убить. Но ты… — Подожгла себя? — Ну да. Ты могла погибнуть! — Есть вещи хуже смерти, дорогая. Гермиона замерла. Капля дождевой воды стекла с её волос по шее, змейкой проскользнув между лопатками. Она вздрогнула. — Есть? — прошептала она. — Правда есть? Беллатрис поморщилась. — Ты звучишь как он. Ты ничего не знаешь об этом мире. Ты никогда не поймёшь. — Так заставь меня понять, — сказала Гермиона, бросив тот самый тихий вызов, который, как она уже поняла, тёмная ведьма находила почти неотразимым. Взгляд Беллатрикс прожёг её насквозь. — Ты видела, на что способно Министерство. Ты действительно веришь, что они из тех, кто боится смерти? О, Министерство убивает. Не публично, конечно. Оно делает это за закрытыми дверями, через безмолвных наёмников, потому что смерть им не служит. Вместо этого они довели до совершенства искусство наказания. Такие вещи, от которых кожа покрывается мурашками, такие вещи, от которых ты отворачиваешься и дважды подумаешь, прежде чем нарушить их правила. Но вещи, которые делают их кажущейся великодушной десницей закона, вещи, которые можно простить, отменить. Дементоры достаточны для большинства. Но им нужно было что-то большее для меня. Её полуулыбка была мимолётной, призрачной. — Я была слишком безумна для дементоров. Слишком далеко за гранью. Не было ничего, что они могли бы сделать со мной, чего я уже не сделала бы сама. Поэтому в этот раз они посадили меня в более красивую клетку. Но они вырвали из меня кое-что. Они окутали меня болью от моих же любимых пыток, и думали, что этого будет достаточно. В глазах Беллатрикс полыхал огонь, в её голосе поднималась страсть. — Так я использовала это. Дайте мне боль, и я использую её, чтобы уничтожить вас. Постройте клетку, и я разобью вас об её прутья. Они думали, что связать мою магию значит сломить меня. Она рассмеялась, запрокинув голову, обнажая зубы — белые и опасные, сверкающие между изгибами её дикого, кровавого цвета губ. Гермиона раньше никогда не замечала, насколько тёмным был её рот на фоне бледной кожи, насколько опаснее казалась его мягкость по сравнению с резкой дугой скул или жестоким блеском в глазах. Эти губы сформировали её последние слова: — Я скорее сожгу себя дотла. Министерство не получит привилегии сломать меня. Только я сама удостоюсь этой чести.

***

Гермиона не могла сказать, что её сны той ночью были приятными. Она проснулась ещё более уставшей, чем перед сном, без воспоминаний о конкретных кошмарах, но с всепоглощающим чувством тревоги.

***

— Ты тоже была замужем, — заметила Гермиона через несколько дней. — У тебя была церемония обручения. Я… я даже не могу себе этого представить. Тебя. Как Нарциссу. Имя странно ощущалось на её губах. — О, ничего общего с Нарциссой, — усмехнулась Беллатрис. Всё утро она была в особенно хорошем настроении и стояла рядом с младшей ведьмой, пока та готовила, передавая ей яйцо, другое, молоко, ещё до того, как Гермиона успевала их взять. Увидев возможность, Гермиона решила рискнуть. — Если бы мой дорогой Рудольфус попробовал сделать со мной то, что Люциус сделал с Цисси… — Она отмахнулась от этой мысли коротким выдохом и полуулыбкой. — Я думала… Беллатрикс впилась в Гермиону узким взглядом, но всё же позволила ей продолжить. — О, он пытался. Этот садистский слизняк думал, что понимает, что такое боль. — Её крошечная улыбка вернулась. — Я доказала ему обратное. Он был Лестрейнджем; мы всегда были наполовину в состоянии войны с ними, но я оказалась весьма горьким мирным даром. Конечно, он пытался манипулировать мной, причинить мне боль. Он же мужчина. Гермиона вздрогнула от резкости этого единственного слова. — Усвоил урок, не так ли? Гермиона ждала, что Беллатрикс ответит на свой собственный вопрос. Когда та не сделала этого, Гермиона надавила: — Что ты сделала? Беллатрикс хмыкнула, протянув руку мимо Гермионы, чтобы украсть кусочек из сковороды, пока та выкладывала яйца на тарелку. — В самом начале… Мой муж не был самым умным. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять связь между нами. Я, конечно, не хотела иметь с ним ничего общего. Чтобы просто приблизиться ко мне, ему пришлось копаться в моей голове, бедняге. Он едва выдерживал это, но его семья не отступала. Я спала с кем попало по всему Лондону, а он бегал за мной, как собака, пытаясь угнаться, но всё продолжал и продолжал. Однажды он поднял на меня руку, только однажды, и я наполнила его каждой болью, которую когда-либо испытывала, и каждой болью, которую когда-либо причиняла — болью каждой жалкой души, которой не посчастливилось встретить конец моего жезла. Даже тогда этот список был впечатляющим. Голос Беллатрикс оставался жизнерадостным, глаза сияли, но Гермиона заметила, как тарелка слегка дрожала в её руках, пока она ставила её на стол. Сухожилия на её запястье напряглись с усилием, которое не проявлялось ни на её лице, ни в её словах. — Он думал, что сможет причинить мне боль. — Она рассмеялась. — Он подступил слишком близко, и он рыдал, как младенец. Это стало последней каплей, последним разом, когда он попытался использовать связь между нами. Он так и не узнал, даже близко не подошёл к тому, чтобы понять, что значит по-настоящему причинять боль. Это искусство, понимаешь, а я коллекционер. — Последнее слово она произнесла почти мурлыкая. — Ценитель редких и сокрушительных страданий, к вашим услугам. Она сделала крошечный поклон, но только плечами, не опуская подбородка, не разрывая зрительного контакта. Гермиона отвела взгляд. — Что это вообще значит? — О, не притворяйся, дорогая. Я знаю, Цисси рассказывала тебе обо мне. — Это не значит, что я поняла, — призналась Гермиона. Улыбка Беллатрикс заострилась, став похожей на акулью. — Но я же открытая книга! Разве ты не поняла? Гермиона подняла взгляд лишь настолько, чтобы убедиться, что другая ведьма видит её пустое выражение лица. — Ах. Не могу сказать, что не ожидала. Цисси водила тебя по своей замороженной пустоши разума, но мои стены совсем другие. Я полагала, что твое любопытство уже одержало бы верх. Даже беглый взгляд не бросила? — Она драматично надула губы и постучала пальцем по своему виску. — Слишком страшно? Брови Гермионы сошлись на переносице. — Что, заглянуть в твою голову? Только если ты сама меня туда отправишь! Я не легилимент. С чего ты вообще это взяла? — Правда? — На лице Беллатрикс появилось такое восхищение, что Гермиона невольно напряглась. Ведьма наклонилась вперед, опершись локтями на стол. — А я думала, ты можешь всё. Волшебная грязнокровка Энди, экстраординарный талант. Гермиона тяжело вздохнула. Этот намёк ей уже порядком надоел. — Очевидно, нет. Она не испытывала особого желания спорить, особенно когда Беллатрикс всё ещё была настроена делиться откровениями. — Наверное, к лучшему. Я ведь не как Цисси. Я думала, она показала тебе свои фокусы, но… тогда ей пришлось бы впустить тебя, а это уж точно не в её стиле. Да она даже саму себя не впускает. А я? Я никого не впускаю. Я тащу их. С криками. С воплями. И оставляю их у себя. Гермиона молчала. Она пыталась вспомнить, что рассказывала ей Нарцисса. Она знала, что младшая сестра закрывалась от эмоций, чтобы избавиться от брачного узла, запирая половину своей сущности за пределами своего сознания и одновременно отгораживаясь от мира. Но Беллатрикс… — Она пыталась объяснить, что ты сделала. Нарцисса. Она сказала… — Что? — Беллатрикс всё ещё улыбалась, эта жуткая, отстранённая улыбка резко контрастировала с напряжением в её спине, когда она нависала над столом. — Она сказала, что я свела себя с ума? Гермиона попыталась что-то пробормотать, но это определённо не были слова. — Ну, она не ошиблась. Гермиона не смогла скрыть своего удивления. Беллатрикс расхохоталась и откинулась назад, убирая локти со стола. — Безумие — это просто ещё одно оружие, дорогая. Я всё ещё остаюсь собой, несмотря на всё это. Сумасшествие — оно даже не моё. Это просто… то, что случается, когда держишь в себе слишком много людей. Я заперла их всех внутри себя: всех, кого я пытала, все кусочки их самих, которые отрывались, когда они кричали, всю боль, которую они не могли вынести, всю радость, сожаление, похоть, любовь… Всё, что они отодвигали в сторону, чтобы освободить место для той агонии, которую я заставляла их чувствовать. Ты никогда не была на том конце моего гнева. Она отступила назад. Уперлась ладонями в край столешницы и запрыгнула на неё, сидя, сгорбившись под нависающим шкафчиком. Наконец, она скрестила лодыжки. — Ты этого не поймёшь, маленькая грязнокровка. Есть причина, по которой даже Пожиратели смерти боялись моего имени. Можно пытать человека вечно. Можно давать ему всё больше и больше и больше, пока он не забудет собственное имя. Главное — быть готовой взять на себя то, что он не может. В одно мгновение всё веселье исчезло с её лица, и тяжёлый взгляд Беллатрикс прожигал Гермиону насквозь. — Радуйся, что ты пошла против моей магии, а не против моего разума. Ты бы не выдержала, дорогая.

***

Гермиона не спешила готовиться ко сну. Она знала, что сон принесёт с собой сны, а после сегодняшнего разговора она наверняка не сможет ими насладиться. И всё же, часть её разума продолжала думать — если отбросить кошмары, отбросить страх, который она могла отогнать днём, но не могла контролировать во сне — весь этот эксперимент казался… положительным, на самом деле. Она больше не подчинялась приказам. Её больше не платили за то, чтобы у неё была цель; она создала её сама. И если в процессе она заслужила честные слова от ведьмы, которую большинство знало лишь как кричащий образ на листовке с розыском, разве это не было чем-то, чем можно гордиться? Какое странное чувство власти. Эта мысль поразила её. Власть. Разве это то, чего она хотела? Это то, чего хотели те люди — Пожиратели смерти, чистокровные. Но не она. Она совсем не такая, как они. Она не станет… такой… только потому, что у неё есть кто-то, кто вынужден на неё полагаться… верно? Это другое! Она помогает. Она делает так, чтобы Беллатрикс могла стоять на своих ногах, она… Я звучу как Энди. Вот это была отрезвляющая мысль. Гермиона ни в коем случае не собиралась быть как Энди. Она никогда не смогла бы поступить с кем-то так, как Андромеда поступила с ней: поддерживать её надежды, манить чем-то, чего она не могла получить другим способом, когда у неё самой никогда не было намерений делать что-либо, кроме достижения собственных целей. Она не могла. Она не могла бы жить с этим знанием, с постоянно нависающим осознанием, что в любой день её скрытые мотивы подойдут к концу, и единственное, что она действительно запланировала, — это… уйти. Оставить. Мерлин.

***

Гермиона рухнула на кровать. Как она могла раньше не смотреть на себя с этой стороны? Как могла быть настолько блаженно неосведомлённой? Как она умудрилась зайти так далеко в этом… этом нелепом обмане, даже не осознав, насколько ужасно лицемерной она стала? Она не могла продолжать в том же духе. Она не могла продолжать лгать. Это было несправедливо по отношению к кому бы то ни было. Но правда… Гермиона побледнела при одной мысли об этом, свернувшись клубком в своём гнезде из одеял. Правда будет жестокой, тут не было сомнений. Но ей придётся её рассказать. Ей придётся всё рассказать Беллатрикс, признаться, что её магию уже никак не вернуть, и справиться с последствиями. Она зашла слишком далеко — Гермиона больше никогда не сможет смотреть на себя в зеркало, если позволит этому продолжаться. Прошло полчаса тревожного, беспокойного времени, прежде чем она всё-таки уснула.

***

Она проснулась в холодном поту, с пересохшим и саднящим горлом. Это был уже четвёртый кошмар за неделю. Открыв глаза, она вздрогнула, но гордилась тем, что не закричала. Беллатрикс сидела в кресле у её кровати, наблюдая за ней ледяным, насмешливым взглядом. — Ты кричала последние полчаса. Я же говорила, что ты не выдержишь моих рассказов. — Иди к чёрту, — пробормотала Гермиона, ещё недостаточно проснувшись, чтобы быть вежливой. — О, замолчи. Я уже несколько месяцев там живу, — хмыкнула Беллатрикс. — Сладких снов, крошка. Гермиона собрала достаточно сил — или, возможно, безумия — чтобы швырнуть подушку в удаляющуюся фигуру Беллатрикс, но та упала где-то на полпути, а тёмная ведьма даже не оглянулась на глухой стук, продолжая неторопливо выходить из комнаты.

***

— Месяцы? — спросила Гермиона на следующее утро, протягивая Беллатрикс два ломтика хлеба. — Не годы? Беллатрикс окунула хлеб в кляр, который приготовила Гермиона, и выглядела озадаченной. Когда она положила ломтики на сковородку, которую держала младшая ведьма, та уточнила: — Вчера ты сказала, что провела в аду месяцы, и… ну… ладно. Но как же — ты знаешь — Азкабан? Тебе ведь пришлось нелегко долгие годы. Беллатрикс нахмурилась. Она никогда не реагировала хорошо на намёки, что её жизнь была чем-то меньшим, чем идеал, что её трудности были чем-то большим, чем возможностью одержать победу. Но выражение на её лице сейчас было другим, чем-то, что Гермиона, казалось, никогда раньше не видела. Оно было куда более задумчивым, чем высокомерным, а её слова звучали в том же тоне. — Азкабан был… на самом деле довольно неплохим. Гермиона застыла, её сковородка бессильно повисла на запястье. — В тот день, когда меня туда бросили… я впервые с детства услышала тишину. Люди там не шумят в камерах. Они не гремят цепями. Они просто… сидят. Все, кроме новеньких, а я, конечно, была одна. Всё было так, так тихо. Я не слышала такой тишины уже очень давно, а когда приходили дементоры… Да, это холод. Все только о нём и говорят. Это истощает, да, но это… другой вид тишины. Единственный раз, когда кто-то ещё кричал, — это когда их видели. Но за каждый крик в соседних камерах этот всепоглощающий холод вытягивал из моей головы три меньшие муки. Голос Беллатрикс был мягким, смертельно холодным напевом, от которого волосы на затылке Гермионы встали дыбом. — Это было как… забывание. Они питались тем, что я хранила в своей голове, и… без этого я чувствовала себя легче. В тот момент ты даже не можешь скучать по тому, что они у тебя забрали. И это не был ад. Ад — это боль, огонь и сожаление. Дементоры — это… ничто. — Она нахмурилась, и её слова стали более быстрыми. — Это не значит, что мне это нравилось, быть ничем, но, по крайней мере, с ними — ничего потерянного, ничего приобретённого… Ничего, о чём можно было бы заботиться. К сожалению, Министерство сделало выводы. Они увидели, как мало меня это задело, когда я вышла. Гермиона моргнула. Слова сорвались с её губ, будто в оцепенении: — Ты была в ужасном состоянии, когда вышла. Я видела твою фотографию в газете, я… Беллатрикс отмахнулась. — Косметика. Пф-ф. Как видишь, — она быстро улыбнулась и провела ногтем по линии скулы, — немного магии и настоящей еды всё исправили. Нет, то, что действительно важно, было слишком глубоко, чтобы даже дементоры могли это затронуть. Я сама их впустила. Они насытились поверхностным и оставили меня… просто меня. Но Министерство не сдалось. Нет, они нашли способ устроить мне настоящий ад. Ты всё видела. — Она потянула за рукав. — Боль, огонь, сожаления… Потерянные дела. Незавершённые дела. Вот что такое ад, крошка, и я чертовски хорошо в нём справляюсь. Гермиона наконец освободилась от чар слов Беллатрикс. Французские тосты превратились в однородную, слипшуюся массу на дне сковородки, и она с раздражением соскребла их в мусорное ведро. — Да. Очевидно. Оставь кого-нибудь из вас в аду достаточно долго, и он станет королевой, — проворчала она. — Кого-нибудь из нас? Работая на автопилоте, чтобы спасти завтрак, Гермиона не особо задумывалась над своим выбором слов. Она пожала плечами: — Да. Ты. Вы все. Ваша семья. Ты, Нарцисса, Андромеда — вы все прошли через ад. Я не отрицаю этого и… ну, да. Как ты сказала. Вы действительно научились выживать в этом аду. Беллатрикс нахмурилась: — Мои сестры не пережили того, что пережила я. Гермиона снова и снова взмахивала палочкой над сковородой, но остатки пригоревшей еды не хотели отмываться. Она старалась игнорировать слова Беллатрикс. Беллатрикс не позволила этого: — О, Энди никогда это не нравилось: ни наши родители, ни я. Но я ограждала её от худшего. Ты можешь себе представить, чтобы она сбежала без моего ведома? Без меня, чтобы взять на себя вину, взять мужа, ответственность? Гермиона застыла, наполовину согнувшись над раковиной, боясь обернуться и взглянуть на ведьму за своей спиной, чтобы случайно не прервать её слова. Это было самое близкое, что она слышала к чему-то… человеческому, к чему-то, что перекликалось с историями, которые рассказывали другие две сестры. И это было самое близкое, что она слышала к тому, чтобы Беллатрикс признала, что в её прошлом были вещи, с которыми она не справилась достойно. — У Энди всё было легко, избалованная девчонка. Ни слова за все годы её отсутствия. После… ничего из того, что я делала, не могло её по-настоящему задеть; она слишком эгоистична. Наверное, теперь она всё время в Хогвартсе, охотится на какую-нибудь несчастную ведьму, в которую сможет вонзить свои красивые когти, вполне довольная ещё одной новой жизнью. Кроме того, она всегда слишком занята использованием кого-то, чтобы действительно заботиться о нём. Не настолько, чтобы это могло её ранить. Гермиона замерла настолько, что перестала слышать собственное дыхание. Это было похоже на самые мрачные, самые виноватые мысли, которые она когда-либо думала о средней сестре в самые тёмные моменты её предательства, и теперь эти мысли получили голос. Всё это казалось слишком свежим, слишком близким. Она не хотела снова думать об этом, у неё не было на то причин, но Беллатрикс, казалось, не видела ничего плохого в том, чтобы вытащить всё это на поверхность. — У Цисси были… о, я не знаю. У неё были демоны, наверное. Но у неё было… больше того, что у меня было в Азкабане. Ничего. Она была хороша в этом. Никто не может тебя ранить, если ты не можешь чувствовать. Ну, это, наверное, не совсем честно. Годы, когда она проигрывала свою битву с собой, вряд ли были весёлыми, но это… Гермиона резко обернулась, брызги мыльной воды разлетелись по полу, пока она пронзала Беллатрикс своим самым яростным взглядом: — Если ты скажешь, что это её вина, я… Искреннее удивление, отразившееся на лице Беллатрикс, остановило её на полуслове: — Я собиралась сказать, что это совсем другая история. Мерлин, грязнокровка. Ты думаешь, я не знаю, что такое изнасилование? — Я… что? — В очередной раз за этот странный разговор Гермиона оказалась ошеломлена. — А как бы ты это назвала? Магическая связь, которая позволяет кому-то нарушать каждую частицу твоего существа в тот момент, когда ты теряешь бдительность? Гермиона никогда не думала об этом в таких терминах. Она… не хотела думать об этом, о том, что такое нарушение происходит, когда кто-то может манипулировать тобой на самом фундаментальном уровне твоего существования. Действительно, это было изнасилование, снова и снова, каждую минуту каждого дня, когда кусочки тебя забирают снова и снова, как будто они тебе не принадлежат, как будто у тебя нет права на свою собственную личность. Изнасилование. И именно Беллатрикс назвала это тем, чем оно было. Беллатрикс, которая только что произнесла, возможно, самые откровенные, честные слова, которые Гермиона когда-либо слышала от неё, которая, вероятно, открыла намного больше, чем намеревалась, в тот жуткий момент, когда она настаивала, что Азкабан был не так уж плох по сравнению с тем, что она переживает сейчас… Беллатрикс, которая причинила боль, возможно, сотням людей, но которая всё ещё могла взглянуть на то, что сделали с её сестрой, и назвать это насилием. — Я должна вернуть это, — сказала Гермиона. Гермиона поняла, что произнесла эти слова вслух, только когда Беллатрикс резко подняла взгляд. — Что? — спросила Беллатрикс. — Что вернуть? Гермиона покачала головой, сжимая ручку всё ещё пустой сковороды так крепко, что побелели пальцы. — Твою магию, — прошептала она, но это прозвучало так тихо, словно она сказала это мысленно. Она сама не верила, что произнесла это. Всего-то прошло двенадцать часов с тех пор, как она решила, что никогда не позволит Беллатрикс снова показать хотя бы тень её невероятной силы. А теперь… теперь она думала о противоположном. Потому что, Мерлин, какое право она имела решать? Одно дело — вернуть Беллатрикс способность выживать, но… Люциус дал Нарциссе возможность выжить. Выжить и жить жизнью, полной… нарушений, пустоты, боли, огня, сожалений. Жизнью, которой правят потерянные надежды и незаконченные дела.О, Мерлин. Она не могла сделать этого с Беллатрикс. Но именно это она и делала. Это была ведьма, а не маггл. Это был человек, который проведёт оставшиеся дни, зная, что чего-то не хватает, что где-то внутри неё зияет пустота, выжженная пустошь, которую невозможно залатать, заполнить, засадить новыми семенами. Может быть, несмотря на весь её эгоизм, несмотря на всю её манипулятивность… может быть, Энди всё это время была права хотя бы в одном. Может быть, пришло время позволить Беллатрикс самой выбирать. Свободно. С магией, опасностью и всем остальным. Может быть, пришло время позволить Беллатрикс самой сделать выбор. — Твою магию, — сказала она громче. — Я… я хотела бы поработать с тобой. Сегодня, если ты не против. Просто… обсудить несколько вещей. Ты… ты потрясающая ведьма. А я никуда не продвинулась в одиночку. Поможешь мне? Беллатрикс выпрямилась. Улыбка расползлась по её губам. — Хм. Больше никакой молчаливой медитации? — Она усмехнулась. — Думала, ты никогда не попросишь, птичка.