Instinctus

***

Поцелуй с Чонгуком на вкус как безумие, и леопард, целиком и полностью, состоит из безумия. Чонгук смотрит так, что сердце сжимается в груди. А Мин только хнычет, когда альфа отрывается от него, перестает целовать губы и, прислонившись лбом ко лбу, тяжело выдыхает. — Пожалуйста, — тянется ртом омега, — не останавливайся. Он должен чувствовать себя плохо от головокружения, вызванного поцелуями мужчины, но не чувствует. Он должен чувствовать себя плохо, от того как скачет его сердце, словно в бешеной гонке за неизвестностью, но ему хорошо. Юнги так хорошо, что он ощущает себя тягучим, сводящим скулы от сладости и бьющем в голову, медом или карамелью. Зверь внутри вынуждает его растекаться по рукам мужчины, удерживаемый ими. Омега растворяется в Чонгуке, растекается сладким сиропом по его рукам, остается липкостью на его губах. В руках Чонгука должно быть так сладко? Если да, то пусть альфа держит его в своих объятьях вечность. Он не хочет прекращать этот безумный, и наверное даже не обдуманный поступок. Не хочет останавливаться. Не хочет думать ни о чем другом, кроме Чон Чонгука. Губы альфы, терзающие его; руки, вжимающие Юнги в бедра мужчины; глаза, такие темные в тусклом свете ванной комнаты, что Юнги хочет быть поглощенным той тьмой на их дне; и голос. Голос у Чонгука крышесносный. Его низкое, утробное рычание, вырывающееся из горла, стоит Юнги невольно толкнуться скрытым рубашкой пахом в чужие бедра или втянуть в себя нижнюю губу альфы, вызывает в омеге толпы мурашек. И желание вжаться в мужчину еще сильнее, еще резче. Он рвано дышит, поднимается на носочках, пытаясь быть ближе к губам тигра, пытаясь ухватить еще каплю горячего дыхания, собрать губами стекающую воду. Он опьянен Чонгуком, опьянен возбуждением, желанием, воем и рыком леопарда. Зверь тянется к Чонгуку сильнее чем сам Юнги. Он требует почувствовать Чонгука, втянуть его кожу губами, прикусить, пометить. Зверь нуждается в алых ранках на губах тигра. Нуждается в подтверждении для всего мира: Чон Чонгук целовал его. Чон Чонгук прикасался к нему и позволил ему присвоить себя. Пусть всего лишь на ночь, пусть в придуманном ими же браке. Зверю внутри омеги плевать. Он хочет знать, что этой ночью глава клана тигров принадлежит только ему. Мин отчаянно хватается руками за плечи альфы, тянет ладонь выше, сжимая мокрые платиновые волосы у самых корней. Юнги не хватает контакта, не хватает тепла, не хватает Чонгука. Он привык к этому чувству — к нехватке, к пустоте. Но он впервые знает, что может получить то, в чем так отчаянно нуждается. И он забирает. Он принимает. Он отдает в ответ. Никогда в жизни омега не думал о том, как же сильно ему будет хотеться укусить другого человека. Никогда, до этой секунды, он никого не кусал. А сейчас, стоит альфе на секунду перестать целовать его с той сносящей с ног силой, Юнги старается ухватиться за эту мнимую свободу, взять на себя инициативу, и получить еще больше альфы, больше прикосновений кожа к коже. Он чувствует, что еще секунда, и он действительно задохнется. Не позволит себе оторваться от чужих губ и сделает глубокий вдох носом. Стоя под струями воды впустит в себя те литры кипятка, что льют сверху, пропустит по всей слизистой, сжигая ее до тла, и, черт возьми, он надеется, эта вода сожжет его внутренности. Иначе он не сможет оправдать себя за то, как горит все внутри, как зудит и чешется от желания не отрываться от Чон Чонгука ни на малейшую секунду. Целовать тигра вечно — значит умереть от удушья. Но не целовать его ещё хуже. — Каждый раз ты сам отдаешь себя в мои руки, — выдыхает альфа в его губы. Сжимает его лицо в своих ладонях, подтягивая ближе. — Ты словно незаслуженный мною подарок. В глазах Чонгука сверкают молнии, лихорадочные вспышки, как электрический разряд. Омега задыхается, ощущая, как каждая молния проникает в его тело, проходится по коже. Сжигает его изнутри. Вспышки молний разжигают в нём пламя, согревая сильнее, чем тёплый каменный пол под его ступнями и капли воды, льющиеся сверху. Юнги страшно. От этих слов. От этих чувств. Он тянется к его губам, ловит дыхание, будто в поцелуе можно спрятаться от Чонгука. Спрятаться от его взгляда. Но Чонгук отрывается первым, упирается лбом в его лоб. — Нет, — альфа качает головой, голос глухой. — Я уверен: ты моё наказание. Только знать бы за что. Я бы исправился. Сделал всё, только бы ты, — Юнги ощущает, как пальцы Чонгука сжимаются на его затылке, — не отнимал этого у меня, — вновь выдыхает в его губы Чон. Не целовать Чона, после того как он уже позволил себе ощутить вкус губ этого альфы, осознал как идеально он помещается в этих сильных руках, почувствовал насколько нежные и властные прикосновения этого мужчины, это было бы кощунством. Надругательством над собственным телом и разумом. Глумлением над человеком, что уверовал. Ведь целовать Чонгука равносильно вере. Вере молящегося в Бога. Вере умирающего в чудо. Вере в человечество, в добро, в счастливое будущее. Он верит во все это будучи в руках альфы. И Юнги целует. Сжимает пальцами чонгуковы голые плечи и млеет от собственных мыслей. Кожа Чонгука под его пальцами. Он борется с этим бьющим, словно гром осознанием. Возвращается к мыслям о льющей с потолка воде. Захлебнуться бы в ней, и не думать ни о чем, но все бесполезно. Ничто и никогда не сравнится с Чонгуком, не затмит его, не вытеснит из сознания. Это что-то невозможное, нереальное. Что-то с чем он не справился еще тогда, в те дни, когда отказавшись от брака, был заперт в своей комнате. Израненный, голодающий и сломленный. Даже тогда, не видя Чонгука, злясь на него, злясь на себя, злясь на каждого кого знал. Даже тогда он думал о тигре. Прикрывался мыслями о сырном сэндвиче, мыслями о вредности глупого альфы, Юнги вспоминал про него, отчаянно желая вытеснить из воспоминаний то, как трепетало сердце, стоило Чонгуку взглянуть на него или прикоснуться. А сейчас, когда мышцы белого тигра напряженно двигаются под его ладошками, когда губы альфы сминают его, жадно обхватывают желая удерживать так близко. Когда язык Чонгука скользит в его рот, переплетаясь с его языком, и заставляя сердце Юнги колотится словно барабан в секунды сольного звучания на сцене. Сейчас Юнги признает поражение. Не сразу, но намного быстрее, чем до этой ночи. Он сражен. Он повержен. Он сходит с ума. Чонгук делает это медленно — сводит его с ума. Мужчина опускается ниже, целует каждый сантиметр его шеи. Втягивает в себя, всасывает и вылизывает его ключицы, не дает Юнги опомнится. Снимает с него промокшую рубашку, не тратит время на расстегивание пуговичек, задирает подол, стягивая ткань через голову. Аккуратно, следя чтобы нигде не зацепить, Чонгук проводит пальцами по его запястьям, поддевая рукава, освобождает ладони Юнги и выкидывает блузу за пределы душевой, позволяя ей громко и влажно шлепнуться о каменный пол. Омега прижимает освободившиеся ладошки к груди мужчины, ведет ими вверх, по влажной коже, собирая пальцами капли. Он окольцовывает его шею, поднимается на носочки, путается пальцами в волосах на затылке альфы и впивается в чужие губы. Вновь. Не сдержанно, быстро, мокро и пошло, раскрывая свой рот почти до хруста, Юнги будто играет с альфой за главенство в этом поцелуе, в этом мгновении. Втягивает, кусает и дрожит от того, как ладони Чона сжимают его бедра, поглаживают его ягодицы. Юнги упивается этими движениями, чувствует, что течет. Так сильно, как никогда раньше. И наступает на Чонгука, заставляет его пройти под стеной льющейся воды, выйти из душа. Он отрывается от тигра лишь на секунду, и вновь вернуться. Оставить влажный поцелуй в уголке чужих губ, еще один на подбородке, и ниже, у линии челюсти, на шее, влажно облизывая выступающий кадык. Юнги оставляет алые метки на коже Чонгука, маленькие, слегка наливающиеся кровь. И продолжает наступать, желая как можно скорее пройти этот каменный пол, выйти из ванной комнаты и повалить альфу на кровать. Юнги оттягивает чужие короткие волосы и, поддавшись желаниям зверя, вгрызается в шею Чонгука, вызывая где-то внутри альфы рычание. Юнги упивается этим. Властью над Чонгуком. Он хнычет вжимаясь носом в горячую влажную кожу, сжимает челюсть, а оторвавшись от чужой шеи зализывает укус и вскрикивает, когда Чонгук, сжимает ладони на его ягодицах, разворачивая омегу и толкая в каменную раковину сбоку от них. Альфа прижимается к нему со спины, держит за бедра и проводит носом по шее, шумно вдыхая запах Юнги. Легкий, едва уловимый на фоне яркого запаха Чонгука. Мед и колокольчики. Чонгук прижимается губами к шее омеги, пробует его на вкус, слизывая сладкие капли с его кожи. У Юнги подкашиваются ноги, он упирается ладонями в шершавую столешницу из светло-серого камня и прерывисто глотает воздух. Альфа поднимает голову вверх, проводя носом у его уха и выдыхает, обдавая жаром мокрую кожу парня. Вызывает дрожь в его ногах. — Такой красивый, — шепчет Чонгук. Шум льющей воды напоминает Юнги стук его сердца. Оно бьется о стенки его грудной клетки с такой же силой, что разбивается вода о камень на полу душевой. — Такой невероятный. Мне сносит крышу от тебя. Рука альфы аккуратно сжимает подбородок Юнги, приподнимая вверх и вынуждая его оторвать взгляд от собственных ладоней, сжимающих столешницу. В не запотевшем от подогрева зеркале Юнги видит вовсе не то, чего избегал уже столько дней. Юнги не видит шрам на своем лице. Конечно он есть, все еще красный, но уже не такой длинный. Но Юнги не замечает его. Он видит распухшие от поцелуев, алые губы, видит россыпь ярких меток на своей шее, видит влажную, белоснежную и будто прозрачную кожу. Он видит ладонь тигра на своём животе — то, как альфа выводит узоры, то спускаясь к тазовым косточкам, то вжимаясь пальцами в выступающие рёбра. Чон словно пересчитывает их. Юнги сглатывает, когда переводит взгляд на руки альфы. Рассматривает уже знакомые ему татуировки, поднимаясь взглядом выше, Юнги наблюдает за тем как альфа возвышается за его спиной и откидывает голову на его грудь. Совсем рядом с его макушкой, сбоку на шее Чонгука, красуется яркий укус. Почти кровавый. Леопард внутри него утробно рычит. Наслаждается. Чонгук отнимает ладонь от его подбородка, ухмыляется и тянет пальцы к губам омеги, раскрывая их. — Тебе нравится власть, — хрипло шепчет Чонгук в его ухо. — Признай, что тебе нравится вести, нравится подчинять, — альфа проводит двумя пальцами по языку парня, собирает слюну круговым движением и с громким влажным звуком вытаскивает. — Ну же, Юнги, — Чонгук несдержанно толкается бедрами, рвано выдыхая. — Нравится, — шумно выдыхает Юнги. Он смотрит за тем как ладонь Чонгука скрываются за его спиной, и громко, разбито хнычет, когда пальцы альфы невесомым движением проходятся между его ягодицами. Потирают пульсирующую, липкую от смазки кожу. — Тогда знай, — Чонгук улыбается. Его губы тянутся в едва заметную усмешку, когда он нежно давит на поясницу омеги, заставляя прогнуться, двигая его чуть ближе к зеркалу, — Я полностью в твоей власти. Во власти твоего разума, твоего тела, твоего голоса. Юнги продолжает смотреть на них в отражении зеркала. Дрожит, сжимает ладонями шершавый камень, и задерживает дыхание смотря на такого Чонгука. Тигр говорит ему о власти, говорит, что она в руках Юнги, и он ему верит. Даже сейчас, прижимаясь ребрами к холодному камню, почти упираясь носом в свое отражение, Юнги наблюдает за альфой и верит ему. Чонгук движет ладонью, вводя в него сразу два пальца. Плавно и нежно растягивая его. Юнги давится воздухом. Но помутневшим взглядом он видит взгляд Чонгука. То наслаждение, в его глазах, тот восторг с каким он наблюдает за исчезающими внутри омеги фалангами. Юнги готов кончить от одного только вида того, как сильно альфе нравится срывать с его губ стоны. Он на секунду прикрывает глаза, подмахивает бедрами, насаживаясь резче и, открывая веки, замечает как чернеет радужка собственных глаз, как исчезает белок. Чонгук сжимает свободной рукой его талию, раздвигает пальцы, добавляет один, а Юнги чувствует как удлиняются клыки, как они царапают губы. Чонгук растрепанный, такой не привычный без своей идеальной укладки. Чонгук возбужденный, с горящими глазами и сжатой челюстью. Чонгук наблюдающий за тем как его пальцы входят в омегу. Юнги продолжает возвращаться к альфе. Рассматривать его. Наслаждаться тем, как мужчина прижимается к нему, упирается твердым, большим членом в его бедро. Парень громче хнычет, до боли впивается пальцами в камень, на секунду упирается лбом в зеркало, будто ища поддержу, а после вновь высматривает в отражении блондина. Ему жизненно необходимо видеть Чонгука. Видеть как движется мужская рука. Видеть как альфа сжимает его тело, удерживая, будто бы зная, что еще секунда и ноги омеги не выдержат, разъедутся в стороны, перестав поддерживать собственное тело. Парня потряхивает когда движения Чонгука становятся резче, когда он движет пальцами еще быстрее, находя внутри точку, о которой Юнги, с его не богатым опытом и не знал. Омега вгрызается острыми зубами в нижнюю губу, сжимает ее и не дает стону вырваться из собственного горла. Разрывает нежную кожу до крови. — Юнги, — несдержанно рычит мужчина. Он прижимается грудью к спине омеги, накрывая его и, продолжая раздвигать нежные стенки пальцами, сжимает его подбородок, резко поворачивая лицо парня к себе. Чон целует его — мокро, жадно, с неистовой потребностью. Его губы захватывают Юнги с такой силой, что омега чувствует как рвется кожа на губах тигра. Юнги ощущает вкус их крови на своих губах и слышит, как Чонгук слизывает её, не отрываясь от его лица. — Хочешь укусить? Кусай меня, — голос Чонгука пронзительно низкий и тяжёлый, звучит прямо в его губы. — Хочешь сделать больно? Делай. Кому угодно, но не себе. Уничтожь весь этот мир, но не дай себе или кому-либо еще обидеть тебя. Леопард почти не слышит его. Он выгибается, хнычет от тянущего чувства внизу, и тычется в губы альфы. Словно выпрашивая новую порцию поцелуев. И Чон целует. Проводит второй ладонью по его спине, задерживаясь на каждом позвоночнике и вновь вгоняет пальцы в мальчишку. Резко, грубо, до упора. Он движет ладонью, доводя Юнги до молящих хрипов, и заставляет омегу кончить. С громким стоном, взрывающимися огнями под закрывшимися веками и оглушающим шумом в ушах. — Иди сюда, — нежно шепчет Чонгук. Он приподнимает обессиленного Юнги за талию, придерживает за плечи и прижимает к себе. — Мы, — путаясь в мыслях выдыхает Мин, — мы продолжим. Я вел тебя к кровати. — Все что хочешь, — посмеивается альфа. — Но только после душа и сна. Ты устал. Юнги хнычет, устало и тихо. И, откинув голову назад, словно в попытке взглянуть на Чона, теряет равновесие. Альфа прижимает его к себе ближе, оборачивая к себе лицом, поднимает на руки, позволяя обхватить себя ногами и улыбается чувствуя как Юнги зарывается носом в его шею. Шумно дыша и прикрывая глаза. — После душа, — бормочет Юнги.

***

Остатки алкоголя выветрились в тот момент когда Юнги кончил. Когда протяжно стонал и сжимался насаженный на его пальцы. Чонгук дурел от его голоса. Тигр рычал, разрывая Чона между желанием заполнить этого невероятного омегу, врываясь до упора, растягивая его, такого узкого, собственным членом, и разумом, твердящим ему, что омега пьян. Чонгук соврет, если скажет, что никогда не хотел Юнги, что его мысли были чисты, и он ни разу не представлял как хорошо будет в этом омеге. Он не святой. Не монах, что присягнул на верность Богу. Альфа знает, какого это хотеть Мин Юнги. Именно его, не просто омегу, не кого-то другого, а только Юнги. Он помнит ту встречу, когда оборотень сам к нему пришел, помнит, как парень едва заметно дрожал, а он сам пожирал взглядом мальчишку, представлял, какого это, когда Мин Юнги дрожит рядом с ним не потому, что нервничает. Как он выглядит дрожа от желания? Как закатывает глаза не показывая свой характер, а распадаясь на части от чувства заполненности внутри? Как кусает губы сдерживая стоны, а не слезы? Смотря сейчас на спящего в его постели омегу, Чонгук вспоминает как лежал с парнем в этой кровати в прошлый раз. Как смотрел в потолок, ощущая теплое, щекотящее его шею дыхание. Вспоминает как поглаживал согревшегося на его груди парня и умолял себя успокоится, не забивать голову мыслями, не думать о том как же сладко лежать с Юнги так близко, касаться кожи и слушать сопение. В ту ночь Чонгук не позволил себе взглянуть на мальчишку, встал с кровати, стоило спящему омеге слезть с него, и вышел на балкон. Он затянулся первый раз, второй, третий, он скурил не одну сигарету, но так и не смог избавиться от образа, что мигал перед глазами вместо рассветного неба. Мин Юнги сводит его с ума. Лежащий в его постели. Облизывающий губы от соуса. Хмурящийся, когда очередной захват не получается с первого раза. Не сводящий задумчивого взгляда с обручального кольца на своей руке. Засиживающийся до позднего времени на диване в холле, читая очередной доклад от своего помощника. Мин Юнги в тех длинных носочках, светлой футболке и шортах, ужасно проигрывая в гольф. Юнги танцующий в клубе. И Юнги в атласной черной рубашке, стоящий в его ванной комнате без белья. Мин Юнги смотрящий на него потемневшими глазами в отражении зеркала. Испачканный в чужой крови или тот, которого он увидел сегодня: с красными отметинами на своей шее, зацелованными губами, млеющий от прикосновений Чонгука. Любой Юнги делает его безумцем. Реальность в которой омега просит Чонгука о большем, хрипит называя его по имени, подмахивая бедрами в попытке подстроится под ритм ладони мужчины. Она срывает все тормоза в его голове. Чонгук не может перестать смотреть на Юнги в этот раз. Не может позволить себе уйти на балкон. Не может разрешить себе оставить этого парня в своей постели одного. Если бы он знал, что Юнги не пожалеет, если бы был уверен, что омега не сбежит с первыми лучами солнца, не спихнет все на алкоголь, не попросит его забыть об этой ночи. Чонгук не останавливался бы, он исполнил бы просьбу Юнги. Уложил лопатками на постель, раздвинул нежные бедра шире, ощутил узость податливого тела, и вбивался бы в этого парня всю ночь. Он распял бы его на белых простынях, принес в дар своему зверю, и ни за что не отпустил бы. Но он не уверен. Он дождется рассвета. Проведет рядом с этим мальчишкой все утро. И, услышав что Юнги не жалеет, что Юнги все еще хочет его, Чонгук впервые с момента как стал главой клана, возьмет выходной. Он не выпустит его из этой комнаты. Не в этот день. Не на этой неделе. Не в этой жизни. Юнги станет отцом его детей. Главой его сердца. Первым и последним, кому он принадлежит. Чонгук добьется этого, но как же сильно хочется, чтобы это случилось утром. Чтобы омега, сладко сопящий на его подушках и морщащий носик, когда Чон невесомо проводит по нему пальцами, ответил ему взаимностью на рассвете. Юнги хмурится, сонно натягивая простыню выше, будто желая скрыться от звука, и Чонгук тянется к звонящему телефону, лежащему на тумбочке. — Говори, — отвечая на вызов Чонгук встает с постели и радуется, что Юнги не проснулся. — Эта сволочь взорвал одну из наших школ, — звучит голос Хосока на том конце линии. — Без понятия какой задницей Тусок думал, но он выслал парней в масках, на черном внедорожнике без номеров. Остановились напротив главного входа и сделали три выстрела из РПГ, — альфа прерывается, затягиваясь, и выдыхая дым продолжает. — Этот долбоеб реально вытащил ручной противотанковый гранатомет на улицы города. — Пострадавшие есть? — заходя в гардеробную, спрашивает Чон. — Почти все парни ночующие там успели спуститься в подвальную часть, парочка ребят из охраны оглушены от взрыва, трое с открытыми переломами. — Какая школа пострадала? — надевая брюки, Чонгук прячет за пояс пистолет. Он снимает с вешалки черную футболку и, находу натягивая ее, тихо выходит из спальни, стараясь не разбудить омегу. — Та, где тренируется Юнги. — Это точно был Тусок? — Чонгук спускается по лестнице, хмурясь и стараясь не думать о спящем в его постели парне. — Да, водитель был без маски. На камере видно, что это водитель семьи Чхве. — Кучка идиотов. — И не говори, — устало вздыхает старший Чон. — Я на парковке, ты скоро? — Тусок уже пойман? — заходя в лифт и кивая охране спрашивает Чонгук. — Никого не впускать и звонить мне, если Юнги выйдет за пределы квартиры, — обращаясь к парням. — Да, босс. Двери лифта закрываются, оставляя Чонгука с двумя личными охранниками и он возвращается к телефонному разговору, игнорируя заинтересованные переглядывания альф. — Да, парни этой мрази уже на пути за город. Джексон везет их на соревнование по задержке дыхания. — Похоронит заживо? — закатив глаза уточняет тигр. Он бросает взгляд на собственное отражение в металлических дверях лифта и одной рукой зачесывает высыхающие волосы назад. — Слишком скучно звучит, но да, — смеется мужчина. — Тусок ждет нас в школе. Связанный и немного покалеченный, но ребята сказали, что это Юнги его подстрелил. — Да, в клубе, после твоего ухода Тусок хотел устроить представление, и Юнги его подстрелил, — соглашается альфа выходя на парковку. — Думаю школа это месть. — Стреляет Юнги, а мстят тебе? — присвистывает Хосок. — Проблемная это вещь оказывается, брак. Чонгук подходит к одному из тонированных мерседесов и, кивнув открывшему ему двери альфе, садится на заднее сидение рядом с братом, выключая телефон, но не пряча его в карман. — Едем, босс? — интересуется водитель и бросает на Чонгука взгляд в зеркало заднего вида, дожидаясь утвердительного кивка. На секунду его глаза округляются, но мужчина быстро опускает глаза. — Я надеюсь ты выспался, потому, что мы застрянем там на… Нихуя себе, — прерывает сам себя Хосок. — Ты явно не спал. — Молча. Едем, — безэмоционально говорит Чонгук. — Ну, парни то может и будут молчать, а я точно нет, — посмеиваясь отвечает старший Чон. Боковым зрением Чонгук видит как брат приближается к нему, задумчиво осматривая шею и тянет ворот его футболки вниз. — Ты поэтому вечно пытаешься его накормить? — серьезно спрашивает Хосок, отстраняясь. — Чтобы он тебя не сожрал? Хосок не сдерживает ухмылку и Чонгук закатывает глаза, слыша как охрана тихо покашливает с передних сидений. Они почти доезжают до школы, когда, прокашлявшись, старший тигр задумчиво и протяжно хмыкает. — Я понял на что это похоже, — Чонгук тяжко вздыхает слыша эти слова и лениво поворачивает голову влево, вопросительно смотря на брата. Ему абсолютно точно не интересно, но лучше покончить с этим сейчас. И не выслушивать его теории когда они будут ехать домой. — Точно, младшие недавно проходили эту тему в школе на уроках истории и доставали каждого вопросами, — удерживает губы от просящейся улыбки Хосок. — Метка, — говорит он и охрана давится воздухом, едва не позволив себе засмеяться. Чонгук сжимает в руках телефон, сдерживаясь и думая о том, что еще никогда в жизни ему не хотелось придушить старшего брата так сильно. А в школьные годы Хосок раздражал его больше чем кто-либо в этой жизни. — Хосок, закройся, — не веря, что старший его послушает, лениво произносит тигр. — Любопытно, в учебниках по истории про такое не писали. Вроде бы альфы метили омег, а не наоборот. —Ты закончил, или будут еще комментарии? — интересуется Чон, открывая окно и доставая из кармана джинс пачку сигарет. — Ну, зато теперь я верю, что Дальсу убил именно Юнги, — хмыкает мужчина. Чонгук поджигает сигарету, затягиваясь, и игнорирует рассуждения брата. Через час будет рассвет, и он хотел бы поскорее со всем разобраться и успеть поспать хотя бы пару часов, перед тем как проснется Юнги и захочет поговорить об этой ночи. Он смотрит в окно, замечая что они в сотне метров от школы, и включает экран телефона, проверяя не написал ли ему омега или охрана квартиры. — Ох, блять, — вновь восклицает старший тигр. Он тянется рукой к погасшему телефону Чонгука и, выхватив его из рук младшего, нажимает на кнопку блокировки, вынуждая телефон вновь засветится. — У тебя Юнги на заставке, — пораженно тянет он. — Ведешь себя как тупой старшеклассник, — забрав телефон у брата говорит Чонгук. — Я то? — усмехается Хосок. Чонгук поставил фото омеги на заставку сегодня вечером. Попрощавшись с Юнги, он вошел в свою комнату и зашел в галерею, рассматривая одну единственную фотографию парня в своем телефоне. Улыбающийся Юнги в толпе танцующих людей. Освещенный светом софитов и красных ламп отеля. На кадре Юнги зажмурил глаза, прижав ладони к своим плечам, проводя пальцами по раскрытым ключицам и наслаждаясь громкой музыкой. Освещенный красным Юнги казался нереальным, и Чонгук не мог просто смотреть на него, не мог позволить этому виду замылиться и затеряться в собственной памяти, погаснув со временем. Чонгук едва ли не впервые делал фото кого-то, но кадр вышел невероятным. Возможно, потому что сам Юнги невероятный. — Альфы нашей семьи одинаковые, — качает головой Хосок, когда машина останавливается возле разрушенного входа в тренировочную школу. — Ты один из альф нашей семьи, — подмечает Чон, выходя из машины. Он останавливается у ступенек к зданию, осматривая разрушения. — Ну, так я и сказал, что мы все одинаковые. Я не сфотографировал спящего в моей машине Тэхена, только потому что его отец вышел из дома раньше чем эта мысль показалась мне разумной. — Я не похож на своего отца, — сбрасывая тлеющий пепел с сигареты и туша его носком кроссовок, Чонгук выбрасывает бычок в окруженную мелкими камушками урну, удивляясь, как эта бетонная мусорка осталась цела. — Я не отпущу тебя рисовать картины и посвящать выставки своему мужу. — Уехать как мой на Чеджудо, звучит не плохо. Но я не могу позволить себе оставить тебя одного, — хмыкает Хосок. Он поднимается по ступенькам, не страшась, что здание может обвалиться, и входит в пробитую снарядом дыру, что раньше была дверью. Чонгук последний раз окидывает взглядом периметр, подмечая, что полицию и СМИ уже разогнали. Он кивает парням, работающим в этом учебном центре, и поднимается по ступенькам вслед за братом. Запах гари, металла и крови наполняет воздух. Под ногами похрустывают мелкие обломки и стекло. Чонгук не останавливается, осматривая разрушения он проходит дальше, сворачивает в сторону подвала, и спускается. Несколько все еще рабочих ламп, раздражающее мигают, и Чонгук поджимает губы. Крики Тусока эхом расходятся по коридорам нулевого этажа. Он толкает дверь в один из залов. В центре, в ярком свете висящей прямо над головой лампы, привязанный к стулу лежит Тусок. Он скребется щекой о бетонный пол в попытке скрыться от очередного удара одного из солдат Чонгука. Парни по очереди пинают избитое тело, пока один из них ногой поставленной на спинку, удерживает стул от скольжения. — Довольно свежий вид был, — хмыкает Хосок, отвечая на вопросительно приподнятую бровь тигра. Чонгук останавливается у металлического стола, прислоняется бедрами рядом с, вертящим в руках нож, братом. — Слышал? У Джуно, который недавно сменил капитана третьего отряда, на днях свадьба, — не обращая внимания на крики интересуется темноволосый. — Да, он отправил мне приглашение еще на прошлой неделе. — Чертов засранец проиграл мне свою коллекционную винтовку, — усмехается Хосок. — А я ведь говорил, что ему не стать замужним раньше тебя. — Не трогай пацана, — Чон складывает руки на груди и переводит взгляд на Тусока. — Ты играл не честно. — Все равно подарю ему на свадьбу кое-что получше, — пожимает плечами он. Тусок на мгновение затихает, а после закашливается. — Уже вижу радостный взгляд его жениха, когда он распакует свадебный подарок, — ухмыляется Чонгук. Он отрывается от стола, поддаваясь вперед и кивая парням, чтобы те подняли стул и отошли. — Какая встреча, — ухмылка Чонгука превращается в оскал, и Тусок, и так напуганный, дергается. Чонгук подходит ближе. — Я наивно полагал, что ты усвоил урок еще в клубе. Чон видит как избитый альфа поднимает голову выше, как бегает глазами по лицу и шее альфы, и после, наконец осознав, что Чонгук его не отпустит, сплевывает смешанную с кровью слюну прямо под ноги тигра. — Жалкое зрелище, — цокая языком кривится альфа. — Вот зря ты так. Сидел бы в своем клане, делал бы все свои грязные делишки, а я бы тебя и пальцем не тронул. Юнги бы сам с тобой разбирался: казнить, помиловать — всё сам решал. Тренировался бы и учился руководить кланом, — глаза мужчины, подпухающие, с парочкой лопнувших капилляров, в ужасе раскрываются, когда радужка Чонгука на секунду сверкает звериной голубизной. Хосок за спиной брата продолжает незаинтересованно рассматривать свой нож, словно не видел его сотни раз до этого. — Но ты, сука, полез на мою территорию, — Чон тянется ладонью к щеке леопарда, почти нежно похлопывая, и приближает свое лицо к нему. — Никто не смеет покупать у меня пушки, чтобы потом крушить ими мои же здания. Тусок пахнет кровью, потом и страхом. Чонгук брезгливо морщится от этой смеси. Альфы клана Мин ничтожества. Позорящие честь рода ублюдки, что только и могут отдавать свою жизнь ради дешевого шоу. Попытаться отобрать лидерство, что по праву им не принадлежит, и облажаться. Ни один из них не справился. Чонгук отнимает ладонь от опухшей щеки леопарда и сжимает чужие, влажные от крови, волосы на макушке. Тусок сглатывает. А тигр лишь тянется свободной рукой себе за спину и, достав пистолет, упирается дулом в чужой лоб, наклоняя пистолет параллельно полу. — Последние слова? — издевается тигр и наклоняет голову за пистолетом, заглядывая в глаза леопарда. Тусок опускает глаза, не выдерживая взгляда Чона. — Грязная шлюха, — хрипит Тусок разглядывая шею альфы. — Паршивая подстилка… — Надеюсь это ты про меня, а не моего мужа, — скалится Чонгук и нажимает на курок, простреливая голову альфы насквозь. Голова Чхве Тусока дергается в руке Чона, и он разжимает ладонь, отталкивая обмякшее тело назад. — Сожгите эту дрянь и верните пепел его семье. И уберите это подобие мозгов, — кивает он в сторону пола за Тусоком. Брызги крови и мозгов растекаются по полу, продолжая капать из пробитого черепа альфы.

***

В окружении мягких простыней и подушек пахнущих чистотой и мятой, Юнги морщит нос от падающих на лицо лучей августовского солнца. Он натягивает приятную белоснежную ткань на голову, прячась от внешнего мира в уютном коконе. Тепло и спокойно. Точти так же как в любое другое утро, когда Дальсу не было в городе, но намного лучше. Юнги не может дать себе ответ, почему сейчас лучше. Но точно знает, что именно сегодня он выспался так, как не высыпался с самого детства. С того самого дня, когда не стало папы, если не раньше. Он удобнее устраивается на подушках, зарываясь в них носом и вдыхая приятный аромат. Возможно стоит начать пить мятный чай, расслабляясь и снимая стресс. Омега почти засыпает, когда противный звонок его телефона раздается снова. Он открывает глаза, борясь с желанием вновь закрыть их, и не снимая с головы тонкий пустой пододеяльник, укутываясь им, отрывает голову от подушки, спуская ноги с кровати. Юнги оглядывается, не замечая рядом Чонгука или свой телефон, продолжающий разрываться от входящего звонка. Позволив векам вновь закрыться, Юнги почти вслепую встает с постели, расстроенно морщась и идет в сторону звука, заходя в ванную комнату. На полу, в кармане черных джинс он находит свой телефон и, не глядя на экран, отвечает на вызов. — Юнги, — противно громко кричит Суен. — Юнги, что он себе позволяет. Это немыслимо. Убить одного из членов совета. Юнги, это покушение на клан. Омега отодвигает телефон от уха, кривясь от почти ультразвукового звучания дяди, и смотрит на часы. Почти двенадцать часов дня, он давно уже не спал так долго. И сегодня он хотел провести в кровати весь этот день. — Дядя, — скрывая разочарование говорит Юнги, — а можно чуть быстрее и без лишних слов? Что случилось? — Что случилось? — взвизгивает Суен. — Твой проклятый муженек прислал сегодня семье Чхве пепел Тусока. В целлофановом пакете. Это немыслимо. Он убил его, а после опозорил. — Что? — окончательно просыпаясь Юнги хмурится. Он вновь отстраняет телефон от уха, кладя его на каменную столешницу в ванной комнате и включает громкую связь. — Чонгук объявляет нам войну, пока ты греешь его постель, — истерично кричит Суен. — Как тебе не стыдно Юнги. Убить члена собственного клана, а после обесчестить, неужели это то, чего ты хотел? Ты для этого так рвался к посту главы клана? Юнги, ты предаешь семью, ради шайки тигров. Поставив одну ладонь рядом с телефоном, Юнги придерживает ткань на своем теле, скрывая наготу, и смотрит на свое отражение. Впервые за последние дни он видит здорового парня. Без темны кругов под глазами, со здоровым румянцем, и с почти затянувшимся шрамом на щеке. Все еще красным, но уже тонким и маленьким. — Дядя, — возвращаясь к разговору, Юнги открывает кран и одной свободной рукой зачерпывает воду, споласкивая рот. — С чего ты решил, что это Тусок? Кто сказал, что его убил Чонгук? — Ты не слушаешь меня? — не прекращает кричать омега. — Тигры приехали на своих машинах ночью, выволокли Тусока из его офиса, словили часть его парней, а утром вернули лишь пепел. Ты хоть понимаешь что это значит? Юнги плевать на смерть этого альфы, плевать на то, что случилось с его сотрудниками, или кем они были. Плевать на то, что это значит для клана, и даже на то, что его считают соучастником убийства этих людей. — Спасибо, что позвонил, — говорит он. — Юнги, как ты решишь эту ужасную проблему? Ты хоть что-то сделаешь? — Дядя, милый, — устав от крика говорит омега, — не переживай. Я скоро буду в офисе и все решу. Он сбрасывает вызов и роняет голову вниз, прижимаясь подбородком к телу. Чонгук не переспал с ним. Чонгук не спал с ним. Чонгук убил леопарда. Чонгук не посоветовался с ним и даже не предупредил, что собирается это сделать. Чонгук убил того, кого еще вчера сказал, что не тронет. Он не захотел его. Во второй раз уступил ему свою постель, не желая спать рядом. Посчитал его недостаточно сильным, чтобы разобраться в проблемах самому. Еще вчера он сказал, что не будет трогать Чхве, ведь Юнги справился сам, а сегодня убил его. Тусок заслуживает смерти, заслуживает позорного пакета вместо урны, заслуживает того, чтобы родные не смогли с ним попрощаться. Но то, что Чонгук не видит в Юнги равного, не позволяет ему стать настоящим главой, или хотя бы попытаться заслужить уважения в клане, сжимает его сердце в тиски. Словно выбивает из него всю ту уверенность, что зарождалась в нем последние недели. Он умывается. Старается смыть с себя, словно налет с посуды, въевшееся чувство разочарования в самом себе. А чего он собственно хотел? Чонгуку нужен клан и муж. Он предлагал Юнги стать настоящим мужем, Юнги не согласился. И то, что Чонгук не собирается спать с ним, совершенно нормально. Зачем спать с тем, кто хочет уйти. Юнги понимает. А еще клан. Они ведь не обсуждали, что Юнги оставит клан себе. Не обсуждали ничего, а значит Чон Чонгук может делать все что пожелает. Убивать того, кого пожелает и при этом не советоваться с Юнги. К горлу подкатывает тошнота. От чувства собственной никчемности блевать охота. Он ведь никто. Временный глава клана, до тех пор, пока тигры не подготовят все для полного поглощения легального и нелегального бизнесов. Собрав одежду с пола омега на голое тело натягивает джинсы, застегивает их и, поморщившись в сторону своей брошенной и не высохшей на полу рубашки, берет футболку Чона, весящую на крючке рядом с полотенцами. — Уже встал? От голоса Чонгука за его спиной, внутри что-то сжимается. Где-то между ребер, в районе солнечного сплетения, тянет и ноет так неожиданно, что Юнги едва успевает сдержаться и не вздрогнуть. Тошнота накатывает с новой силой. — Суен разбудил, — надев футболку отвечает он. — Нужно срочно в офис, — словно оправдывается и оборачивается. — Ясно, — Чонгук стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди. На той груди, что вчера целовал омега. — Позавтракаешь? — Ты правда убил Тусока? — вдруг спрашивает Юнги и смотрит в голубые, словно лед глаза. Спрашивает с такой надеждой в голосе, что и не разобрать, что он все же хочет услышать. — Да, — спокойно отвечает альфа. — Зачем? — едва дождавшись ответа произносит Юнги. Он сцепляет ладони в районе живота, царапая кутикулу на большом пальце, и, видя как губы альфы раскрываются, перебивает его: — Стой, не отвечай. Чонгук прищуривается, смотрит на Юнги, но все же молчит. — В целях безопасности, да? — больно впиваясь ногтями в палец говорит он. — Это ты хотел сказать? — Ну, почти, — соглашается Чон. — Ясно. — Так, что насчет завтрака? — Я поживу пару дней у Тэхена, — одновременно с тигром выпаливает он. — Что? Чонгук выглядит удивленным и Юнги чувствует себя еще хуже, чем до этой секунды. Алые метки на шее альфы словно издеваются над ним. Кричат о его не сдержанности, о его наивности. Юнги ведет себя как ребенок даже сейчас. Какой ему клан и ответственность, когда он даже свои желания контролировать не может, стоит ему напиться. — От его дома ближе к офису, — на ходу выдумывает он, и, глядя в глаза тигра осознает, какую глупость сказал. Дом Тэхена намного дальше, чем квартира Чонгука. И Чонгук знает об этом. — Хорошо, — говорит Чон и продолжает смотреть на него своими голубыми, светящимися, глазами. Он быстро проходит мимо альфы, стараясь не задеть его и скрывается в своей комнате. Он старается не останавливаться ни на минуту, быстро чистит зубы, быстро переодевается, надевая привычный черный костюм с шортами. И так же быстро вяжет на шее леопардовый шарф из шелка, скрывая пару засосов и чертыхается, когда осознает, что зацелованные и раненые собственными клыками губы нельзя скрыть тканью. Уже в офисе, после того, как он собрал все необходимое на несколько дней в сумку и оставил ее в машине охраны, Юнги поправляет шарф на своей шее, стараясь не выдать то, что взгляд Джихёка не дает ему покоя. Леопардовая ткань словно обжигает его кожу, нагреваясь от пристального внимания охранника. Омега вздыхает, роняя лицо в раскрытые ладони и давит пальцами на закрытые веки. Этот день ненавистен ему. Почти так же сильно как он ненавистен сам себе. — Хорошо провел прошлый вечер? — интересуется Джихёк. — Если ты не заметил, я занят, — шипит Юнги. — Ага, очень, — хмыкает альфа, но все же отходит от стола омеги и присаживается на диван в другом конце кабинета. — Господин Мин, — стучится в дверь ДжиУ, — я получил ответ от наших информаторов. Он проходит в помещение держа в руках несколько папок, словно боится с ними расстаться, но дойдя до стола омеги, раскладывает их перед ним. — В два часа ночи Чхве Тусок выслал команду своих парней и подорвал спортивную школу принадлежащую клану Чон. Ту что вы посещаете по вечерам. После они скрылись. У клана тигров есть несколько пострадавших, и ущерб нанесенный зданию не подлежит быстрой реставрации. Юнги пробегается взглядом по письменному отчету, переворачивает страницы, цепляясь за сделанные украдкой фото, и видит то, насколько сильно разрушены стены. — Черт, — выдыхает он. — Чон Чонгук действовал согласно правилам, — озвучивает мысли Юнги помощник. — С момента как машина господина Чхве въехала на территорию Чонов с оружием, они уже должны были быть наказаны за нарушение перемирия. А когда они совершили нападение, то автоматически оказались во власти законов другого клана. — Чертов придурок, — стонет Юнги. — Да, Чхве, — неловко говорит ДжиУ. — Я чертов придурок, — ложится лбом на стол омега перебивая помощника. — Господин Мин, — напуганный странным поведением шепчет парень. Юнги громко мычит, давя в себе крик и, взъерошив волосы, резко поднимает голову, заставив ДжиУ вздрогнуть. Хёк, привыкший к таким скачкам в настроении омеги лишь лениво откидывает голову назад, смотря в бетонный потолок. — Разошли членам совета, — зло шипит он, — каждому чертовому придурку, официальное предупреждение. Пусть письменно ответят мне на него. Я хочу увидеть письмо от каждого, где он в ручную напишет, что помнит о правилах клана и ни в коем случае не посмеет их нарушить. Иначе я застрелю их, и даже пепел семье не отправлю. ДжиУ сглатывает, глядя на Юнги и неуверенно косится на присвистнувшего Хёка. — Хёк, — омега бросает раздраженный взгляд на охранника, — я выставлю тебя из кабинета, еще хоть звук услышу. — Так точно, босс, — выделяя последнее слово отвечает мужчина. — Что-то от вьетнамцев слышно? — переключается леопард. — Когда точно они планируют привезти парней для нового массажного салона? — Тут такое дело, — мнется ДжиУ, — они отказываются сотрудничать с нами. Говорят, что не уверены в новом руководстве и хотят перезаключить договор, ведь власть сменилась. Те условия, что они предлагали были для Дальсу, а для Вас будут новые. — Перезаключить договор на торговлю людьми? — заводится омега. Он прислоняет пальцы к вискам, массируя их, словно в попытке избавится от головной боли, но, уже через пару секунд, раздраженно откидывается в кресло, закрыв глаза. — Договорись с ними о встрече на следующей неделе, пусть расскажут от своих условиях. — Они, — неуверенно пищит омега, — они уже озвучили свои требования. Юнги медленно открывает глаза, зло смотря на помощника, и вопросительно приподнимает брови. — Повышение цены за каждого человека. Вдвое… — Что? — вскрикивает Мин. — Они шлюхами торгуют, а не бриллиантами. Причем не обученными и не говорящими ни на каком языке, кроме кхимерского. — А еще, — совсем тихо, и опуская голову, касаясь подбородком ключиц, говорит ДжиУ. — Есть еще что-то? — Ужин. — ДжиУ, я тебя не слышу, — пытаясь расслабится, вздыхает омега. — Их босс сказал, что пересмотрел условия контракта, и требует повышение ставки и ужин с продолжением. — Нихуевые у вьетнамцев запросы, — пораженно тянет Хёк. Юнги переводит на него растерянный взгляд, замечая, что альфа тоже в замешательстве. — Что значит ужин с продолжением? — едва решившись уточняет омега. — Если дословно, то их переводчик сказал: «Я продолжу сотрудничать с этой шлюхой, только когда он запьет вкус моего члена нашим змеиным вином. А после удвоит оплату, за то что я трахну его». Юнги кажется, тишину в кабинете можно потрогать, словно она вдруг заполнила все пространство, став чем-то желеобразным. Словно она забралась в его легкие, украв весь воздух и остановив биение его сердца. Ведь даже его, то, что он должен был бы слышать, сейчас нет. Он отрывает лопатки от спинки кресла, расправляя плечи и сжимая челюсти. Словно напряжение в мышцах — единственное, что может сдержать дрожь его тела. — Не связывайся с ними до понедельника, — почти холоднокровно говорит он. — Не легче ли сразу послать их нахуй? — фыркает Джихёк. — Хёк, — вновь смотрит на охранника парень, — пошел вон из кабинета. Теперь ты сидишь возле секретаря, вместе с остальной охраной. Мысль о том, что даже Чонгука Хёк уважает, проносится в его голове с такой скоростью, что сметает на своем пути все остальные мысли. Этот альфа боялся Дальсу, боялся его гнева, боялся сказать лишнее слово. Он молча мирится с Чонгуком, выполняет его приказы, даже если всем видом показывает, что не хочет этого. Но Юнги. Джихёк не ставит Юнги ни во что. Даже он, его защита, его друг, бывший любовник. Даже он не считает Юнги сильным и равным себе, не говоря уже о том, чтобы признавать, что Юнги глава их клана. — Как скажешь, босс, — хмыкает альфа. Он встает с дивана, поправляя складки на своих джинсах и скрывается за дверью. — ДжиУ, — собравшись с мыслями, Юнги делает глубокий вдох и, вжимая ноготь указательного пальца в большой, продолжает, — до понедельника игнорируй их. А после пригласи их на завтрак во вьетнамском ресторанчике. Выбери на свой вкус что-то в приделах города, но так, чтобы весь ресторан был забронирован нами. — Вы же не собираетесь соглашаться на эти условия? — осторожно интересуется омега, когда Юнги встает из-за стола. — Конечно нет, — успокаивает он ДжиУ. — Просто поговорю. ДжиУ кивает и выходит из кабинета, и только в секунду, когда за парнем закрываются двери, Юнги, что собирался выйти следом, замирает. Он опускает взгляд вниз, на свои руки, замечая как дрожит ладонь, которой он тянется к двери. Мысли вновь путаются, а тишина кабинета пугает. Он убил Дальсу, но все еще остался пустым местом для всех вокруг.

***

— Ты встречаешься с Хосоком? — спрашивает Юнги не глядя на Тэхена. За панорамным окном солнце медленно близится к горизонту, скрываясь за высотными зданиями города, и окрашивая небо в оранжевые и алые оттенки. На самом деле ему не важно, встречается Тэхен с Хосоком или еще кем-нибудь. Если его друг будет продолжать ходить с такой счастливой улыбкой и не начнет вновь вздрагивать от каждого шума со стороны оборотней кошек, Юнги абсолютно плевать с кем встречается Ма Тэхен. Сейчас он задает этот вопрос только для того чтобы отвлечься. Отвлечься от навязчивого желания продолжить царапать уже кровоточащий палец. От лежащего на красивой тарелке сэндвича с сыром, который сделали на заказ специально для него, но оставшегося так и не тронутым. И, наверное, попытаться не развивать то ужасное чувство зависти, появившееся из ниоткуда. — Нет, — Тэхен блокирует телефон, в который еще секунду назад улыбаясь смотрел. — Он, — неуверенно тянет парень и поджимает губы, — мне с ним спокойно. И интересно. Не знаю, — заправляя за ухо короткую прядь говорит он, — Мне просто комфортно с ним общаться. — Я рад за тебя, — честно признается Юнги, и крепче обхватывает вилку скрывая мелкую дрожь в пальцах. И зачем он только попросил этот чертов сырный сэндвич? — Котенок, — Мин прикрывает глаза, слыша тягучий, словно жвачка, голос Мары. Сейчас он звучит так же приторно сладко, как все сладости с красивым названием бабл гам. — Как мило, что ты тоже решил поужинать здесь. Голос кузена звучит со стороны входа. Омега не смущается окружающих их людей, охраны занявшей соседние от омег столики, и подходит к ним. Юнги сжимает вилку замечая как белеют пальцы и надеется не сорваться, вонзив ее прямо в горло кузена. Вчерашняя ярость словно вновь клокочет в нем. Где-то глубоко, еще негромко, но неприятно отдавая в районе желудка. — Мара, — сцепив зубы шипит он, — ты разве не улетел в Тайланд? Кузен улыбается, приветливо, почти обольстительно, и не будь Юнги напряжен, он бы даже не заметил, как мелко подрагивают кончики губ старшего. Напуганный Тэхен вздрагивает, глядя как Мара, одетый в черные спортивные шорты и алую рубашку с коротким рукавом, кладет ладонь на спинку стула. Старший Мин не спрашивает разрешения у гостей сидящих за столиком, он подтягивает стул ближе к себе, противно скрипя ножками о лакированный пол и привлекая к ним взгляды посетителей ресторана. — Улетел, — словно не замечая появившейся за его спиной чужой охраны, тянет Мара. — Но в Сеуле так весело, — он ставит стул перед собой, разваливаясь на нем, и тянет ладонь к тарелке Юнги, забирая сэндвич. Юнги хочется отобрать его назад. — Стоило мне уехать, как ты начал веселится. Мне даже обидно стало, — вгрызаясь в хлеб, Мара прикрывает глаза. — Слушай, вкус у тебя превосходный, — не перестает жевать омега и кивает Юнги. Он следит за тем как Мара пережевывает сэндвич. Давится мыслями, но продолжает смотреть на исчезающий в чужом рту хлеб. — Тэхен, оставь нас, пожалуйста, — он отвлекается от губ кузена и, старается не выдать то, как он переживает за друга Мин. Ма вздрагивает от упоминания своего имени и сглатывает вязкую слюну, не в силах пошевелится. — О, — наигранно восклицает кузен, — он совсем мне не мешает. Я не на долго. Всего лишь хотел предупредить, что задержусь в таком чудесном городе. — Мне плевать, — резко и грубо говорит Юнги. Злость внутри нарастает с каждым противным звуком вырывающимся изо рта родственника. — Ну что же ты так, — качает головой омега и вновь кусает сэндвич. — Я бы мог помочь тебе с вьетнамцами. Слышал у тебя проблемы с поставками, и попросить тигра пристрелить их за тебя тут не выйдет. Мин сжимает зубы, давясь такой очевидной провокацией и кладет вилку на стол, боясь, что еще секунда и он сломает ее пополам. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. — Как знаешь, — медленно хмыкает Мара. — Что ж, тогда, я пойду. Он встает со стула, отбрасывая недоеденный сэндвич на белую скатерть и протерев ладонь салфеткой, бросает ее следом за хлебом на стол. — Кстати, — облизав губы он улыбается еще шире и Юнги задерживает дыхание. Глаза у Мары вовсе не улыбаются. В них видно лишь пустоту. — Я тут подумал, что было бы ужасно не вежливо жить в отеле, когда прекрасный особняк моих родных и близких пустует. Ты же не против, что я поживу пока там? Думаю завтра я бы мог завести свои вещи и выбрать себе комнату. — Я против, — не выдерживает Юнги. — Комната дяди свободна? — будто не слыша продолжает Мира и разворачивается, идя в сторону выхода. — У Даена был чудесный вкус, наверное это у тебя от него. — Твоя семья сумасшедшая, — тихо выдыхает Тэхен, стоит Маре выйти из ресторана. Гости вокруг них продолжают заниматься своими делами, будто пару минут назад не смотрели на нахального парня, шумящего стулом на весь зал. — Я когда твоего отца увидел издалека, думал он ненормальный, но этот кадр что-то с чем-то, — Тэхен болтает почти без остановки, словно старается заглушить тишину между ними и не дать себе даже секунду, на то, чтобы задуматься о трясущихся коленках. Мара пугает так же, как дымчатый леопард, похитивший его в детстве. — Я так рад, что ты сожжешь с ними все связи уже этой зимой, — говорит друг, когда они стоят возле входа в здание в ожидание машины. — Не знаю как можно остаться в здоровом рассудке, если продолжить общаться с такими как твой кузен. Тэхен благодарно кивает альфе, передавшему ему ключи от машины, и садится в свой зеленый ламборгини хуракан, отъезжая, чтобы машины из кортежа Юнги, могли подъехать ближе. Остаться в здоровом рассудке. Юнги нервно хмыкает. Он совершенно точно не находится в здоровом рассудке. Причем уже очень давно.

***

Кровь. Липкая, бьющая в голову своим резким металлическим запахом. Юнги чувствует ее на своих щеках, словно следы оставленные чужими губами. Он моргает, один раз, второй, пытается сморгнуть тьму перед глазами, но она никуда не уходит. Мерзко и страшно. —… научу тебя манерам, — знакомый голос звучит где-то далеко, но Юнги кажется, что он чувствует чужое дыхание на своих мокрых губах. Тяжесть в груди. Юнги задыхается, старается сделать вдох, но легкие словно не могут раскрыться. Большая, холодная ладонь сильнее давит на его грудь и Юнги чувствует как влажные от крови пальцы пробираются под рубашку, оставляя алые мазки на голой коже. Хочется разрыдаться. Громко кричать о помощи и убрать эти руки со своего тела, но мышцы не слушаются, конечности продолжают неподвижно лежать, позволяя чужим пальцам гладить его, а голос словно пропал. Он охрип от тихих криков внутри своей головы. —… умрешь жалкой шлюхой, — шепчет голос совсем рядом. Воздух касается его уха и Юнги чувствует шершавый язык, облизывающий мочку. Мелкая дрожь пробивает все его тело. Хочется сбежать. Встать с жесткого кафельного пола, и бежать так далеко, как только он сможет. А после содрать с себя кожу с этими липкими кровавыми отпечатками губ. — Ты ничтожество… Горячие слезы стекают по его щекам, а вокруг все еще чернота. Чужие ладони сжимают его коленки, скользят вверх, пробираясь под штанины шорт. — Ты маленькая дрянь, — с ухмылкой шепчет голос. — Я знаю, что ты не спишь… Он подрывается на кровати так резко, что в голове звучит лишь оглушающий шум собственного сердца. Колотящегося, словно оно хочет выбраться из клетки его тела. Мир перед лазами плывет и размывается, а воздух застрял в его горле, не доходя до легких. Юнги хватается за горло рукой, все еще ощущая фантомное прикосновение кровавой ладони, сдавливающей его шею. Шум крови в ушах не прекращается ни на секунду. Омега слышит его так отчетливо, что почти привыкает. Почти позволяет себе принять то, что он все же уснул и кошмары вновь пришли к нему. Он старается сделать вдох, не слыша собственные всхлипы и вздрагивает. В коридоре скрипят тапочки. Неспешно, словно тот кто их носил в очередной раз прогуливается от своего кабинета до его комнаты. Юнги слышит отбивающееся от стен эхо этого скрипа, оно бьется в его голове, нарастая и заглушая шум его сердца. Мин вскакивает с кровати быстрее, чем может подумать об этом. Отходит дальше. Забивается в темный угол и так не освещенной комнаты. Оседает на пол. Скатывается вниз по стене. Тапочки продолжают скрипеть. Словно дразнят его. Желая напугать еще больше. Словно Дальсу знает, какой ужас вызывает в нем этот звук, и специально издевается над ним. Легкие горят. Юнги тянется рукой к собственной шее, царапает ее, срывая невидимые ладони, не давая им возможности задушить себя. Впивается ногтями в кожу, оставляя рваные следы. Он кусает губы, нарочно делая себе больно, и, не выдержав, срывается вперед, молниеносно запрыгивая на кровать. Слазит с нее падая на пол. Движется к двери, спотыкаясь о собственные ноги. Забывая обо всем, отрывает двери, и так и замирает. Вглядываясь в пустоту и слыша лишь тишину чужого коридора. — Сожги все связи, — шепчет собственный голос в его голове. — Уничтожь все, что делает больно, — бьется в его голове зверь. Дом Тэхена спит. Так же как и его хозяева. Юнги прижимает ладони к своим глазам. Стирает слезы. Вытирает чистые щеки от фантомной крови. Он делает вдох. Один, второй. Кусает губу и сжимает ладони в кулаки, а почувствовав металлический запах, как есть, в пижамных шортах и футболке, которую он стащил из гардероба Чонгука, бежит вниз по ступенькам. — Разрушь все, что осталось от него, — приказывает леопард. Мысли в голове путаются. Сон, что стал реальностью, или реальность, что преследует его во снах, стучат в его голове, отбивая безумный ритм. Он распахивает дверь на улицу, замечает машины охраны и не думая ни секунду, босиком, бежит к ним. — Господин Мин, — открывает дверь один из водителей. За ним следуют остальные, нерешительно выходя из своих черных внедорожников. Юнги не слушает что говорит охранник, хватает мужчину за рукав футболки, отталкивает от машины собрав в руке всю свою силу, и садится за руль. — Вон из машины, — хрипит он на остальных альф в салоне и те послушно выходят. Каждый из них замечает безумно пляшущие огни в чернеющих глазах омеги. Плевать что он ни разу не водил машину. Плевать, что он может разбиться. Плевать, что в таком состоянии даже опытный водитель не должен быть за рулем. Он заводит машину и давит на газ, дергая за автоматическую коробку передач. Машина поддается, резко впечатываясь в ту, что стоит сзади, и Юнги, поменяв положение рычага, срывается с места. Ночные дороги пусты. Юнги не останавливается на светофорах, задевает бордюры, счесывая дно об особенно высокие, и не думает о том, что завтра на эту машину придут штрафы от каждой камеры мимо которой он промчался. Голоса в голове приходят резко. Юнги давит на газ еще сильнее, когда первый голос ухмыляется. — Маленьким шлюшкам нужно вечно напоминать, где их место, — шепчет Дальсу в его голове и смеется. — Лучше пусть я вправлю тебе мозги, — рычит Хёк и Юнги всхлипывает. — Юнги, кровь на вкус, — растягивая гласные вкрадчиво говорит Мара, — она такая же, как мы с тобой думали? — Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь, — шепчет он и крепче сжимает руль. Щеки вновь мокнут от слез, что размывают картинку перед глазами. — Как можно доверить клан такому молодому омеге? — Я продолжу сотрудничать с этой шлюхой, только когда он запьет вкус моего члена нашим змеиным вином — Юнги, ты идиот? — Комната дяди свободна? У Даена был чудесный вкус… Он останавливается прямо перед воротами собственного особняка. Давит босой ногой на педаль тормоза, впечатываясь бампером в закрытые ворота. От удара его откидывает назад и резко тянет вперед, больно впечатывая в руль, выбивая из легких весь воздух. Машина гремит и Юнги закашливается, пытаясь сделать глоток воздуха. Не тратя время на глушение мотора, выходит из нее. Ступает босыми ногами на холодный асфальт — Что вы себе позволяете, — кричит один из охранников. — Это частная территория, — не успевает договорить он и бледнеет, осознавая кто перед ним. Это место не должно существовать. Не должно стать пристанищем еще одного монстра. Юнги не смотрит на охрану, толкает вперед и так открывающееся ворота и проходит во двор. Он не был тут с момента смерти Дальсу, и, если честно, желает никогда больше не возвращаться. Дом в котором он провел не один год возвышается над ним, словно смеясь. Ты такое ничтожество, кричит каждый кирпичик. — Собери весь бензин, который есть на территории, — охрипшим голосом говорит он подбежавшему смотрителю за особняком. — Алкоголь тоже. Вытащите весь ром из погреба и облейте каждую мебель и стену этого дома. — Что? — растерянно спрашивает сонный мужчина. — У тебя десять минут, — хватая омегу за ворот футболки шипит Юнги. — Иначе я прикажу прострелить тебе колени. — Я понял, господин, — вздрагивает мужчина. — Переведи каждого, кто работал в этом поместье в любое другое, — бросает Юнги и поднимается по знакомым ступенькам. Тут прошло его детство. Здесь он провел свою юность. Юнги хочет забыть каждую секунду, проведенную в этих стенах. Даже те моменты, когда он сидел в объятиях папы. Каждое событие вело его к тому, что сейчас он такой, каким является. Беспомощный, одинокий, бесполезный. Тот, кто не в состоянии контролировать свою жизнь. Тошнота подкатывает к горлу, когда он проходит мимо белоснежной гостиной. Юнги бы взорвал ее, если бы мог, но он просто проходит мимо, движется вглубь дома и замирает перед дверью в спальню папы. Касается пальцами дерева, словно желая почувствовать тепло, что исходило от тела Даена. Но дерево холодное, такое, каким и должно быть. Юнги подходит ближе, прислоняясь лбом к двери. Он не был в этой комнате без папы. Ни разу не зашел сюда в одиночестве пока папа был жив, и так и не смог зайти после его смерти, словно боясь, что в ту же секунду все воспоминания о самом одном человеке исчезнут. Этот дом сплошное напоминание о том, какой Юнги одинокий, ненужный, и самое ужасное, не способный защитить себя. — Господин, — Юнги открывает глаза, смотря на свои разодранные пальцы, прижимая их к двери. — Все готово. — Дай мне зажигалку, — не отрывая лба от двери говорит он и вытягивает ладонь в сторону омеги. Он чертовски сильно устал, и, наверное, потерял весь свой запал от удара в машине. Словно выбив весь воздух из груди, он так же лишился злости. — Выведи всех из здания. — Господин, — неуверенно тянет смотритель. — Я что-то не ясно сказал? — пустота в его голосе пугает даже его самого. Мужчина нерешительно кивает и уходит. Юнги не знает сколько минут он стоит в такой позе, но ноги отекают, а кожа покрывается мурашками от холодных сквозняков летней ночи. Он толкает дверь в спальню папы, старается не смотреть по сторонам и подходит к письменному столу. В правом нижнем шкафу он находит запечатанную бутылку шоколадного ликера. В детстве он и не знал о том насколько сильно алкогольный любимый ликер папы. Смешанный с виски уже в бутылке. Юнги откупоривает бутылку, поднося к лицу и делая глубокий вдох. Папа пах шоколадом, кофе и чертовым шоколадным ликером. Скрип тапочек был даже тогда, когда Даен был жив. Когда задерживался в офисе, когда уезжал по делам клана, когда налив двойную порцию ликера засыпал, борясь со своими проблемами и страхами. Юнги переворачивает бутылку горлышком вниз, выливает алкоголь на ворсистый ковер, движется к кровати папы, выливая остатки на нее и, присев на край, отбрасывает бутылку куда-то назад, разбивая окно. Он опускает взгляд вниз, на зажигалку в своих ладонях и прикрывает глаза. — Ты наконец-то, осознал какое ничтожество, — шепчет Дальсу из воспоминаний. — Ты никогда не переставал мне об этом напоминать, — выдыхает Юнги и чиркает зажигалкой, бросая ее на ковер. Огонь мелкими дорожками движется по ликеру, вспыхивает в разных уголках, перебираясь на деревянную мебель, занавески и накрахмаленные простыни на кровати. Он разгорается, охватывая всю комнату и Юнги обессиленно прикрывает глаза.