Часть 4

Тело колдуна ― это всего лишь жалкий, ненадежный сосуд для его истинной сущности, вместилище бессмертной магии, которая после смерти волшебника или рассеивается в мире, наполняя его чудесными проявлениями, или возвращается туда, где находится истинный источник магии ― в Авалон. Где это ― Мерлин, по правде говоря, совершенно не представлял, как и не мог себе даже вообразить это удивительное место, средоточие созидательной и загадочной силы. Но раздумывая над судьбой Корнелиуса Сигана, Мерлин не мог понять, как можно было использовать этот прекрасный дар во зло? Зачем? Ради какой великой цели? ― Что он хотел? ― спросил Мерлин, устав ломать голову над нелогичностью чужих поступков. ― Повелевать миром, ― ответил Артур. ― Власть ― самое лакомое блюдо. В этом они с моим отцом были похожи. Он так спокойно об этом сказал, словно не видел в таком сравнении ничего особенного. Хотя, может, ему виднее. Артур ― принц, о чем Мерлин часто забывал; он вырос на ступенях трона и с детства готовился стать преемником Утера. И для него королевская власть воплощалась во вполне зримые символы, в том числе, в этот замок с пустующим в данный момент троном, в право казнить и миловать любого, кто нарушит установленные в Камелоте законы, и какие-то другие, непонятные Мерлину, вещи. Собирался ли Артур во всем следовать заветам своего отца или надеялся оставить свой след в истории, прославившись великими деяниями или прекрасными качествами ― сейчас не имело значения; ведь он так и не взошел на трон, а править пустым замком ― не слишком большое удовольствие. Артур повис где-то между прошлым и будущим, уже не просто принц, но еще не король; а истинный повелитель Камелота ― недвижимо лежащий в каменном гробу Утер Пендрагон ― своей смертью буквально перекрыл ему дорогу к трону. И за это тоже следовало винить погибшего колдуна. Как теперь стало понятно, Корнелиус Сиган не собирался терпеть конкурента в борьбе за власть, ни старого, ни нового, и он придумал оригинальный способ, как добиться желаемого, фактически ничего не предпринимая для этого. Ну, если не считать заклинания, силу которого Мерлин не мог оценить даже приблизительно. И у него было преимущество ― магия не может истощиться, в отличие от сил обычного человека. Эта магия погрузила Камелот в безвременье и забытье, и она вершила волю колдуна, в то время, как сам Корнелиус Сиган, в своей физической форме, прекратил существование. Если правда то, о чем говорил Артур. ― Расскажи мне, ― попросил Мерлин, и взгляд его стал напряженным. ― Как он умер? ― Его сожгли, ― Артур качнул головой, как человек, только недавно сбросивший с себя груз тяжелых воспоминаний и еще не представляющий, что его ждет после этого. ― Я плохо помню подробности, помню лишь, как он выкрикивал это проклятие, что-то вроде: я умру, и Камелот умрет вместе со мной, а когда память о нем сотрется, я вернусь. Знаешь, мало кто воспринял эти слова всерьез. Перед смертью чего только не наговоришь, от страха или отчаяния, но те, кто находились рядом с ним в тот момент, клялись, что Корнелиус Сиган был абсолютно спокоен. Он не выглядел отчаявшимся, когда шел на казнь, улыбался, а когда огонь разгорелся сильнее, его улыбка стала похожа на оскал. Так говорили. ― Ужасно, ― передернул плечами Мерлин, чувствуя стекающий между лопатками холодок. Смерть на костре казалась ему самой ужасной кончиной, и каким бы мерзким властолюбцем не был Корнелиус Сиган, в его смерти было что-то поистине жуткое. Никому не пожелаешь оказаться на этом месте. ― Почему он дал добровольно себя казнить? Зачем устроил из своей смерти зрелище? С его-то возможностями. Мерлину, выросшему в отдаленной деревне, слова «власть», «положение при дворе» не говорили ни о чем, и он искренне недоумевал: как можно было, имея такую силу, поставить себя вне закона? Корнелиус Сиган мог бы стать вровень с Утером, иметь влияние, сравнимое с королевским статусом, а он предпочел отдать все, чтобы когда-то потом стать предположительно единоличным властелином. Не глупо ли? ― Неужели он правда надеялся вернуться? Но как? ― недоверчиво переспросил Мерлин. Умереть, чтобы потом влачить свою потенциально бессмертную жизнь в окружении никогда не знавших тебя людей ― в его голове это не укладывалось. ― Ты мне ответь, ты же маг, ― Артур устало потер переносицу. ― Зачем уходить в самом расцвете сил, и куда делась его магия? Отец считал, что он потратил ее всю на заклинание, но я сомневаюсь. Всегда сомневался, хотя мой отец сразу поверил его словам. Я жалею, что не понял, как далеко все может зайти. Но что я мог? Остановить казнь, чтобы заткнуть глотку этому чудовищу? Вряд ли это помогло бы. В тот день Артур был занят обычными обязанностями по поддержанию порядка и безопасности в городе и замке. При всей исключительности предстоящей экзекуции ― а на нее стекалось огромное количество людей, желающих поглазеть на последние минуты «предателя» ― ему было важнее предотвратить панику и сохранить спокойствие горожан. И не допустить столпотворения, потому что почему-то каждый второй из пришедших на площадь горел желанием подобраться поближе к эшафоту и обругать Корнелиуса Сигана последними словами. И это те же люди, которые совсем недавно толпами ходили за колдуном, надеясь обратить на себя внимание и получить от него какое-нибудь содействие. Но Корнелиус Сиган редко помогал просто так, по доброте душевной, и еще реже проявлял сочувствие к несчастным, оставшимся без помощи. Потому и о нем никто не пожалел. ― Ты не виноват, ― сочувственно заметил Мерлин. ― А где его тело? Он, конечно, не собирался воскрешать Корнелиуса Сигана, даже если бы умел. Но смутная догадка, что заклинание могло быть привязано к чему-то, что осталось от колдуна и все еще концентрирует в себе его прижизненную мощь, все больше сверлила его мозг. Отец когда-то рассказывал Мерлину о магических артефактах, вобравших в себя часть внутренней силы волшебника, но каким образом они создавались, Мерлин, признаться, прослушал. Свой не слишком могучий дар он не собирался «вкладывать» ни в какие, самые ценные вещицы, чтобы не утратить внутреннее ощущение теплоты и света, которое давала магия. Кто же знал, что в один совсем не прекрасный день он столкнется с таким случаем! ― Тело? ― Артур сдвинул брови, припоминая что-то. ― Весь пепел с места казни Корнелиуса Сигана утопили в дальнем болоте. Вряд ли там было что-то, заслуживающее названия «тело». Скорее, жалкие останки. Но даже эти «жалкие останки» могли нести в себе зловредные флюиды, разве что… ― А его кристалл? Ты говорил, он создал магический кристалл, где он? ― Он был на Корнелиусе Сигане, когда его вели на казнь. А когда костер потух… ― Артур сощурился, и было видно, что ему неприятно вспоминать об этих событиях. Публичные смерти вообще не те воспоминания, которые помогают сохранить душевное равновесие, а Артуру оно сейчас очень бы пригодилось. ― Да, кристалл был, он сохранился, это единственное, что осталось от колдуна, и отец забрал его себе. Чтобы не забыть главного врага Камелота, так он сказал. По принципу: держи друзей близко, а врагов еще ближе. Мерлин с трудом сдержал улыбку, настолько похожими показались ему Утер Пендрагон и Корнелиус Сиган. Оба хотели остаться единоличными властителями, но достигали своей цели разными способами. Делиться этой мыслью с Артуром он не стал; ему почему-то не хотелось видеть черты Утера Пендрагона, повторившиеся в его сыне ― их фамильное упрямство, непреклонность и бесконечную самоуверенность. У Артура было много других, более прекрасных качеств, в это хотелось верить. ― И с тех пор ты не видел этот кристалл? ― осторожно спросил Мерлин. ― Ну… после смерти короля? Иногда он корил себя за то, что медленно соображал ― вот как сейчас. Очевидно же, и Балинор ему не раз говорил, ― «вдалбливал в его пустую голову», если припомнить точные слова, ― что душа чародея пребывает там, где находится его магия. Возможно, Мерлин ― следующий на очереди, и это плохо, очень плохо! ― Что? Что ты имеешь в виду? Артур нахмурился, не сразу сообразив, о чем речь. Или его насторожил пустой, направленный в пространство взгляд всегда живого и бойкого Мерлина? ― Я думаю, этот кристалл и есть ключ к заклинанию. И нам надо его найти. Мерлин очнулся от минутного ступора, впервые осознав, как чувствуется озарение. Словно твой мозг взорвался огненным фейерверком ― безболезненно, но неприятно ― оставляя после себя единственно верное решение. Мерлин не мог бы объяснить, почему им надо сделать именно так, а не иначе, но его уверенности этот факт не мог поколебать. Просто так должно быть, и все. ― Ты же не думаешь, что я позволю тебе копаться в усыпальнице моего отца? ― Артур сурово сдвинул брови, что, впрочем, мало напоминало устрашение. С тех пор, как они с Мерлином стали общаться, он ни разу не позволил себе прибегнуть к угрозам или напоминаниям о своем особом положении. В этом замке они оба оказались в роли заблудившихся в пути странников, нуждающихся друг в друге в поисках выхода к свету. ― Мы можем сделать это вместе, ― с наивной уверенностью произнес Мерлин. Артур закатил глаза, и в этот момент он был таким милым в своей растерянности, разрываясь между сыновней любовью и почтительностью и желанием разорвать порочный круг взаимной ненависти, в который их загнало противостояние короля Утера и Корнелиуса Сигана, что Мерлину захотелось его обнять. Но он не посмел, лишь взял в ладони руку принца и приложил к своей груди, произнеся совсем тихо: ― Обещаю, я буду очень осторожен. Глупое обещание, но что еще Мерлин мог сделать? Взволнованный стук его сердца наверняка передался Артуру, потому что он кивнул и, не торопясь отнимать руку, ответил так же тихо, но твердо: ― Я подумаю.