Часть 5

Решительность и бесстрашие, присущие Артуру, как смог убедиться Мерлин, проявлялись у него прежде всего при принятии трудных решений. Одно из них ― возможно, самое трудное в нынешней ситуации ― согласие спуститься вместе с Мерлином в усыпальницу Пендрагонов и попытаться отыскать там таинственный артефакт, созданный злым гением Корнелиуса Сигана. Сын, потерявший отца, а вместе с ним все, что он любил и знал, должен был вдвойне болезненнее переживать возвращение к месту, где покоился его ближайший родич. Артур уже простился с отцом ― в прошлое их посещение; он закрыл эту страницу своей жизни, выражаясь высокопарно, и теперь по просьбе Мерлина пошел на то, чтобы открыть ее снова. И пока они шли вниз по уже знакомой лестнице, Мерлин тормозил едва ли не на каждой ступеньке, чтобы в очередной раз ― десятый, двадцатый, сотый ― обратиться к Артуру: ― Если не хочешь, давай не пойдем. Как ты? Пока, наконец, принц не прикрикнул на него: ― Заткнись уже, Мерлин, и топай. Мы так до скончания времен не спустимся в это чертово подземелье. Когда они вошли в подземный зал, вопреки их опасениям ― в основном, этим грешил Мерлин ― ничего нового там не увидели. Все было тихо; саркофаги находились на своих местах, а покоившиеся в них представители рода Пендрагонов мирно почивали каждый в своей усыпальнице, насколько возможно применить это выражение к давно умершим людям. Мерлин и не думал, что им придется тут же столкнуться с чем-то необычайным или потусторонним, но он надеялся хотя бы на какой-то знак, подсказку, подтверждающую, что он правильно сделал, настояв на поисках. Искать то, что ты никогда не видел, под угрозой сделать еще хуже, ― задачка не для слабонервных. Артур хотя бы помнил, как выглядел кристалл, и вся надежда была на то, что они не спутают созданный Корнелиусом Сиганом амулет с каким-нибудь обычным королевским украшением, и их усилия не пропадут впустую. В подземелье было сумрачно и пахло затхлостью. Этого запаха Мерлин по прошлому разу не запомнил, но, возможно, он был слишком впечатлен скорбной величественностью этого помещения и не обратил внимания на такие мелочи. ― Что дальше? ― приглушенно спросил Артур, пристраивая факел в непосредственной близости от гроба Утера. ― Наверное, нам надо его открыть, ― промямлил Мерлин. Он совсем не горел желанием копаться внутри, в содержимом этого саркофага, и не только из сочувствия к горю Артура. Признаться, Мерлин с детства побаивался мертвых, хотя и прекрасно знал, что они не так опасны для человека, как живые. Превращаясь в груду костей, обтянутых истончившейся кожей, или в кучу полусгнившей плоти, покойники никому не причиняли вреда ― но смотреть на это безжизненное скопище останков Мерлину было горько и неприятно. Артур избавил Мерлина от мук неуверенности и страха, скомандовав: ― Берись там. Толкай! Даже вдвоем они не могли бы поднять тяжелую крышку саркофага и совместными усилиями лишь сдвинули ее на край. Артур знал, что делать, и как обычно принял единственно верное решение. Если бы не мрачная обстановка, Мерлин уже отвесил бы ему шутливые комплименты, но в кладбищенской тишине подземелья любое веселье выглядело неуместно. Внутреннее содержимое саркофага было прикрыто парчовой тканью, тускло отсвечивающей в свете факелов. Стянув ее, они обнаружили тело Утера, практически не тронутое разложением, ― Мерлин, никогда раньше не видевший короля, был уверен, что если бы тот сейчас встал и шагнул с постамента, никто бы не принял его за мертвеца. Его лицо выглядело бледным, почти восковым, но без запавших щек и заострившихся черт, свойственных покойникам, а спокойная, величавая поза не давала усомниться ― перед ними истинный король. Мерлин, забыв на время о кристалле, вглядывался в это благородное лицо, подмечая сходство и различие между ним и Артуром, в глубине души радуясь, что ему пришлось иметь дело с принцем. Утер точно не стал бы терпеть рядом с собой бестолкового мага-неумеху. Об этом говорил резкий изгиб губ Утера и суровая складка между бровей ― такой человек вряд ли был снисходителен к недостаткам других. ― Отец, ― прошептал Артур, до сего момента тенью стоявший за спиной Мерлина. Его голос дрожал от сдерживаемых слез, а бледностью он мог бы сравниться с лежащим перед ними покойником. Надо было что-то сказать, поддержать ― не принца, нет, человека, ставшего ему другом за столь короткое время, ― но пока Мерлин собирался с духом и подыскивал нужные слова, Утер открыл глаза. В них не было узнавания, а лишь холодная безжалостная решимость в бездонных провалах зрачков. Не мертвых, но и не живых. ― Отец? ― настороженно переспросил Артур и отступил на шаг от гроба, утягивая за собой Мерлина. Естественно, что восставший мертвец не вызвал у него ничего, кроме разумной настороженности. Все еще скованный в движениях, Утер приподнялся, сел и огляделся, словно искал что-то. Или вспоминал о чем-то, что было похоронено вместе с ним в глубинах памяти. ― Где я? ― спросил он голосом хриплым и скрипучим, без тех повелительных интонаций, которые, как представлял себе Мерлин, должны были быть свойственны королю при жизни. ― Мы в Камелоте, отец, ― отозвался Артур. ― Мы все еще в Камелоте. ― Не думал, что так быстро все произойдет, ― не обращая внимания ни на Артура, ни тем более на пристроившегося рядом с ним Мерлина, пробормотал тот, кого лишь с некоторой долей допущения можно было назвать королем Утером. По натянутому как струна Артуру, стоящему с напряженно расправленными плечами в позе готового немедленно ринуться в бой воина, было ясно, что что-то не так. И не просто «не так», а совсем плохо, и поэтому Артур держал меч наготове, но все же колебался: напасть первому или подождать. Пробудившееся в теле Утера существо решительным взмахом руки отбросило крышку саркофага, и она с грохотом упала на каменный пол, поднимая столбы пыли. Отколовшиеся куски гранита дробно застучали по плитам ― бум, бум, бум, как рассыпавшиеся бусины женского украшения. Мерлин с трудом проглотил вставший в горле мерзкий комок, приправленный щедрой порцией страха. ― Что же, я рад, что не пришлось долго ждать, ― довольно бодро заметил бывший покойник. ― Этот гроб ужасно неудобный. И в следующую минуту он по-мальчишески резво выскочил из саркофага с необычайной для человека в его положении прытью. Но не это привлекло их внимание. На груди «ненастоящего Утера» на кожаном шнурке висел крупный молочно-белый камень, переливавшийся всеми цветами радуги, и только идиот принял бы его за обычное украшение. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять ― перед ними вместилище магии настолько сильной, что выносить ее присутствие рядом с собой уже было тяжело. Вместо привычного бодрящего ощущения Мерлина окутало липким давящим холодом; он пробирался под одежду, проникал под кожу и расползался по мышцам противными мурашками. Артур, как было видно по его лицу, чувствовал себя не лучше. Это и есть темная магия, мелькнула мысль? И как можно жить с таким вымораживающим изнутри давлением? Или изначальная сила Корнелиуса Сигана, как и он сам, превратилась в мертвую субстанцию и теперь она способна только уничтожать, но не создавать? ― Артур, что нам делать? ― не удержался Мерлин, вцепляясь принцу в рубашку. Вопрос остался без ответа, но по сузившимся глазам Артура можно было прочитать все его эмоции. Значит, все это время, пока он оплакивал отца, в теле покойного короля пребывала чуждая сущность, которой до скорби и душевных метаний принца было далеко как до голубой звезды. Под гнетом этого открытия Артур почувствовал себя совершенно беззащитным перед воскресшим Корнелиусом Сиганом, и пока он собирался с силами, тот переключил внимание на Мерлина, пронизывая его совсем не доброжелательным взглядом. ― Кто это тут у нас? А, юный маг! Нашел-таки дорогу в Камелот? Как безрассудно с твоей стороны. Я ведь предупреждал, предупреждал, но в этом королевстве не очень хотят слушать умного человека. Что оставалось делать? Эти наивные простолюдины не заслуживали снисхождения. Они так искренне верили, что король их защитит от любой напасти, или красавчик-принц с мечом наперевес придет на выручку, что даже жаль было их разочаровывать. Корнелиус Сиган продолжал свой бесконечный монолог, упиваясь звучанием собственного голоса, не вслушиваясь в смысл произносимых слов. Как будто он соскучился по возможности открывать рот и извергать из себя этот словесный поток. И пока он не иссяк, этим стоило воспользоваться и подобраться поближе к чародею. Мерлин на негнущихся ногах шагнул вперед ― и в следующий момент был распластан на полу невидимой силой, как уличный котенок под лапой бродячей собаки. Не надеялся, что у него получится, но не мог не попытаться. Его безмолвное мычание было, вероятно, очень красноречивым, потому что Артур не раздумывая выхватил меч и бросился на Корнелиуса Сигана. Эти несколько мгновений ощущались, наверное, самыми длинными в жизни Мерлина. Под защитой своей магии колдун был неуязвим, недосягаем для любых воздействий, и только его бренное тело, позаимствованное у безвинно погубленного им же короля Утера, могло считаться слабым местом. И Артуру предстояло проверить, насколько оно слабое; проверить, способна ли обычная сталь, не заколдованная, не пропитанная убийственным ядом или демоническим огнем ― Мерлин о нем только слышал, но никогда не видел и надеялся никогда не увидеть ― разрушить хрупкую оболочку так не вовремя возродившегося злодея. Но для этого Артур должен был поднять меч на отца, убить его собственными руками. И даже зная, что в его теле другой, не настоящий король Утер ― легче не становилось. Мерлина бросило в дрожь при мысли, что сейчас должен испытывать Артур, какие колебания и сомнения раздирают его душу, душу любящего сына и благородного рыцаря, привыкшего завоевывать победу в честном бою, а не в изначально неравноправном противостоянии с безоружным человеком, кем бы он не был. До сегодняшнего дня. Мерлин смотрел, как меч входит в тело Корнелиуса Сигана, пронзая его насквозь, как меняется недавно еще самодовольное выражение лица неУтера, отражая удивление и неверие ― еще бы, получить удар в сердце, в буквальном смысле, от того, кого он не рассматривал как достойного противника ― какая ирония! Вот он, момент, которого потом может не быть. Мерлин рванулся вперед, срывая с шеи Корнелиуса Сигана амулет, краем глаза замечая, как оседает тело Утера прямо на руки Артура. Амулет оттягивал руку ― и Мерлин не знал, что с ним делать дальше. Выбросить? Уничтожить? Книжная мудрость, на которую он так уповал, не давала подсказок на этот случай. Как завороженный, Мерлин смотрел на струящийся из кристалла светлый дымок; он поднимался вверх, складываясь в некоторое подобие фигуры. У нее не было лица, но уже знакомый голос Корнелиуса Сигана звучал у Мерлина в голове, змеей вползая в мозг. Насмешливые и обидные слова ― «кто я и кто ты, юный маг, даже не надейся выиграть, тебе эта битва не по зубам» ― ранили больнее от осознания, как много в них правды. ― Мерлин, не медли, ― услышал он голос Артура, и запоздалое беспокойство заставило сердце забиться сильнее. Это Корнелиусу Сигану было в принципе все равно в чьем облике существовать, а Мерлин уже как-то сжился со своим неуклюжим тощим телом и испытывал к нему странную привязанность. И он бы хотел провести отпущенное ему время таким, каким его создала природа: глупым, неловким, слишком ранимым, не всегда сдержанным, в единстве души и тела, носящих имя «Мерлин». Не колеблясь больше, юный маг поднял руку, вспоминая единственное по-настоящему разрушительное заклинание, которое отец разрешил ему выучить ― на всякий случай, для спасения жизни или свободы. В тот миг, когда его глаза наполнились чистым золотом ― так, по крайней мере, предполагал Мерлин, ― огонь охватил то, что недавно было сущностью Корнелиуса Сигана. Или его злобной душой? Если так, ей не повезло в посмертии испытать то же, что пережил Корнелиус Сиган, вспыхнув на краткий миг ярким факелом и рассыпавшись снопом искр. Кристалл, не представляющий больше никакой опасности и превратившийся в обычную безделушку, Мерлин растоптал без всякого сожаления. На всякий случай, чтобы уж наверняка. Неважно, хотел ли он таким образом стереть зримое напоминание о совершенных Корнелиусом Сиганом злодеяниях или успокаивал собственную мятущуюся совесть ― при мысли, что он сегодня в первый раз своей магией уничтожил другого мага, становилось не по себе, ― это не помогло. От жуткого воя заложило уши; пришлось зажать их руками, потому что как еще спастись от последнего выброса магии, смешанной со злобой, отчаянием, неверием, Мерлин не представлял. Никогда еще чужие чувства не накрывали его такой неподъемной плитой. Кружилась голова. К горлу подкатывала тошнота. Доковыляв до стенки, Мерлин ухватился за нее, а потом сполз вниз и провалился в темноту. Он очнулся, когда мозолистая рука осторожно погладила его по щеке, скользнула ниже, легко потрясла за плечо. ― Эй! Эй! Приди уже в себя, пойдем отсюда, ― ласково позвал Артур. Он протянул руку, и Мерлин встал, зная, что каждый раз, когда отчаяние или слабость пригнет его к земле, Артур будет рядом, чтобы помочь. ― Спасибо, ― еле слышно прошептал он, и Артур толкнул его плечом. ― Что бы ты делал без меня, дуралей.