Прогулка

Проснулась я на ветеринарном столике и тут же чихнула из-за неприятного запаха спирта и каких-то лекарств. Как я потом поняла из обрывков фраз, вернувшись домой, прокурор Ким нашёл меня под письменным столом, долго пытался разбудить, потом отвёз в ветеринарную клинику, где я и пришла в чувство. Сердце, так напугавшее меня неожиданными спазмами, больше не болело, я почувствовала чьи-то тёплые пальцы, разминавшие мне шерсть на загривке, где неприятно кололо, и незнакомый мне женский голос ласково заметил: — Ну, вот она и пришла в себя! — Какое облегчение! — послышался вздох Су Хёка. — Я боялся, что она не очнётся… Что с ней случилось? — Не могу сказать точно, нужно узнать результаты анализов, — рассудительно ответила, судя по всему, ветеринар. — Но полагаю, что вашу кошку что-то напугало, прокурор Ким. Я пошатываясь поднялась на ноги, голова у меня почему-то кружилась так, что меня заносило в сторону, и прокурор, недолго думая, подхватил меня на руки. Я с жалобным мяуканьем вцепилась лапками в его безрукавку — пиджака на нём не было — и ткнулась носиком в его тёплую шею, жалуясь на то, как мне было плохо. Су Хёк, разумеется, по-кошачьи не говорил и ни слова не понял, но моё мяуканье растолковал верно и мягко прижал меня к груди, поглаживая по спинке. Я блаженно замурчала. Не нужны мне никакие лекарства, если есть его руки. — Судя по всему, она вас очень любит, — ласково проговорила ветеринар, которую я, сама того не желая, растрогала до глубины души. — Редкая кошка так привязана к хозяину. Су Хёк только слабо улыбнулся в ответ, и доктор, приняв у медбрата результаты анализов, задумчиво спросила: — Вы выводите её на прогулку, прокурор Ким? — У меня не бывает на это времени, — признался мой хозяин. Ветеринар покачала головой и сообщила: — Её вес превышает норму для её возраста. «Это она меня сейчас толстушкой назвала?!» — Вам следует выпускать её на улицу, прокурор Ким. Малоподвижный образ жизни может привести к ожирению сердца, — добавила доктор. — К тому же у неё гиповитаминоз, мы выпишем вам поливитаминные комплексы… В итоге назначили мне всяких добавок с десяток, ещё и заставили пройти полное обследование. Напуганный моим недавним обмороком, прокурор не возражал, на возмущение питомицы, едва не располосовавшей ветеринару руки, отреагировал слабой усмешкой и мягким: — Так нужно, Снежка. Имя, которое я сразу полюбила, едва Су Хёк его дал, растопило мой протест. Правда, сверлить доктора взглядом я не перестала, на предложение ввести мне чип вообще чуть не сбежала. Знала, что операция болезненная, и дрожала от страха так, что едва успевший меня схватить прокурор не выдержал и с тревогой проговорил: — Может, не стоит, раз она так боится? — Процедура недолгая, — резонно заметила изверг-ветеринар, — зато после вам не придётся беспокоиться о том, что кошка сбежит, прокурор Ким. Так Су Хёк меня предал, отдав на растерзание врачам. Я громко жаловалась всем кошачьим святым, рычала на суетившихся вокруг меня работников клиники и почувствовала слабое удовлетворение только при виде лица своего хозяина, когда меня вынесли из операционной. Судя по взгляду, грозного прокурора чуть не тошнило от волнения. Проклинающую всех ветеринаров на планете он и вынес меня из клиники. Я осталась равнодушной к новой переноске и шлейке, долго мяукала, отвлекая Су Хёка от дороги, пока он-таки не выпустил меня из клетки, и, рассерженно свернувшись на пассажирском сиденье, тут же отрубилась, смертельно утомлённая пережитыми волнениями и собственной злостью. После визита в ветклинику прокурор, к моей немалой радости, начал выводить меня на улицу. Пусть и выходили мы поздно ночью — раньше просто не получалось. Я от восторга не знала, куда себя девать, забиралась на каждое дерево в поле видимости, дергая шлейку и вынуждая Су Хёка срываться с места вслед за мной. Уставал он от прогулок так, что падал на диван, как подкошенный, и не двигался час, а то и два. Я обычно чинно укладывалась рядом и терпеливо ждала, пока он вернёт себе способность шевелиться. Можно было решить, что прокурор озаботил самого себя неугомонным питомцем и кучей забот, и я бы чувствовала себя виноватой, если бы не ощущала, насколько ему самому нравится со мной возиться. Не сразу, но он начал со мной играть; порой, разыгравшись, мы устраивали забег по парку. Затаившись в траве, я изображала из себя страшного хищника. Добыча из прокурора была никудышная — его было прекрасно видно даже издалека, — к тому же он постоянно забывал правила игры и бежал в мою сторону вместо того, чтобы убегать прочь. Приходилось мне улепётывать сломя голову; правда, догнать меня было нереальным, неслась я с приличной скоростью. Шлейкой мы почти не пользовались за ненадобностью — Су Хёк понимал, что никуда я от него не убегу. В редкие вечера, когда он сидел за барной стойкой с банкой пива, ничего не делая и отдыхая от треволнений, связанных с расследованиями, я забиралась к нему на колени и блаженно засыпала, чувствуя, как он рассеянно почёсывает меня за ушками. Просыпалась уже рядом с ним на кровати, сонно забиралась к нему на живот, из-за чего он не мог даже на бок перевернуться, и дремала дальше. Как-то прокурор вернулся очень поздно. Я весь вечер просидела под дверью, ожидая его возвращения, как преданный пёсик. «Редкая кошка так привязана к хозяину», — вспоминалось время от времени. Но ведь и я была не совсем кошкой. Су Хёк выглядел смертельно уставшим, бросил пиджак на спинку дивана, так и не заметив меня. Бросившаяся было к нему я замерла, в удивлении уселась на пол, затем проследила за тем, как прокурор вываливает на ладонь целых три капсулы успокоительных и забрасывает их в рот. Я медленно поплелась в его сторону, с трудом сражаясь с тревогой: Су Хёк вообще не пил успокоительных. Во всяком случае, то время, что я жила в его квартире. Прокурор рухнул на неразобранную кровать как был, в одежде, и с глухим стоном закрыл глаза ладонью. Я запрыгнула следом, положила лапки ему на живот и прислушалась к ощущениям. Я иногда ощущала себя экстрасенсом, но у кошек, наверное, радары работают лучше, чем у людей: считывала я состояние своего хозяина не хуже рентгена. И сейчас точно знала, что ему очень плохо. Я мяукнула. Су Хёк не отреагировал. Не зная, что делать, я забилась ему под бок и прижалась поближе. Помнила, что кошки зачастую могут вытянуть из человека его боль. Может, и у меня получится? Не знаю, сработал ли мой сеанс кошкотерапии, но только самочувствие у меня резко ухудшилось. Чёрт возьми, Су Хёк, что же такого произошло, что тебе так худо? Я с трудом села, когда он резко встал и зашагал к барной стойке. Хорошо, хоть зрение меня не подвело и я разглядела, что прокурор плеснул себе в стакан далеко не водичку. «Ты с ума сошёл?!» — пронзительно мяукнула я. Слабость мгновенно отступила, я молнией метнулась через всю комнату, с ходу взлетела на стойку. Столешница была гладкая, как стекло, так что я без остановки проехала на мягких лапках на противоположную сторону, заодно зацепив хрустальный цилиндр. Вернувший бутылку на полку прокурор успел только обернуться, чтобы увидеть, как мы со стаканом дружно летим на пол. — Снежка! В крике смешались испуг и злость, меня подхватили под мышками и подняли в воздух. Голова у меня кружилась — приложилась я ею прилично, влепившись сначала в стену, затем шлепнувшись на ковер, на котором уже растеклось тёмное пятно. Н-да, кажется, портить интерьер в квартире прокурора уже стало моей главной миссией. — Мало мне того, что Джу Ин До в реанимации, теперь и ты решила убиться? — раздражённо проговорил Су Хёк. «Так вот почему ты так расстроен! У тебя друг попал в беду…». Я слышала за его яростью боль, еле сфокусировала взгляд и увидела, что меня сверлят глазами. Примирительно муркнула. Я же не виновата, что говорить не умею. Шумно вздохнув, прокурор прижал меня к груди. Что-то расстроенно пробормотал. Извернувшись, я ткнулась носиком ему в шею и замурчала. Чувствовала, что ему стало чуточку легче, и тихо радовалась. Хоть что-то для него сделала этим вечером. Забылся Су Хёк тревожным сном только под утро. Переживал за детектива Джу больше, чем хотел показать. Пусть свидетелем и была лишь безмолвная кошка.