Конфронтация

Чайные и шоколадные цвета в интерьере гостиной радовали глаз, бегали по стенам и мебели блики огня в камине. Отдыхавший в кресле напротив пламени отец молча принял чашку чёрного чая, которую я протянула, и сделал глоток. Стояла глубокая ночь, но, занятые беседой, мы и не думали об отдыхе. Рядом с отцом во втором кресле расположился дядя Со, стоял у камина Кан Ду Чоль — владелец галереи Юхон, с которым папа часто советовался, прежде чем купить ту или иную картину. Я в разговоре почти не участвовала, рассеянно слушала, как мужчины обсуждают дела, и вспоминала беседу с директором элитного брачного агентства, с которой встретилась сразу после выставки. Сдержанная, холодная и прямая, как столб, пожилая женщина отдаленно напоминала скелет в роскошном чёрном бархате. Глубоко, даже слишком глубоко посаженные глаза её были настолько чёрными, что возникало ощущение, будто у неё не глаза, а две ямы на лице. Она улыбалась уголком губ и держала руки на уровне груди, чтобы они выглядели такими же бледными, как её белённое пудрой лицо. Наш разговор был недолгим: директор относилась к браку, как к сделке, я же интереса к такого рода контрактам не выразила, так что мы вежливо расстались. Только улыбка сбежала с моего лица сразу, едва женщина исчезла из виду. Ненавидела оценивающие взгляды. Ненавидела ощущать себя товаром на прилавке. Ненавидела врезавшиеся в память слова, которые часто повторяла Соль Ин А: «Не каждая умеет любить. Не каждая может дать мужчине то, что ему нужно». Слова, в которых слышался намёк: не каждая, но она точно. Намёк оттого более отталкивающий, что был слишком робким. — Агнесс? — позвали меня. — Ещё чаю, дядя Со? — предложила я в ответ. Дядя покачал головой: — Нет. Хотел спросить, придёшь ли ты завтра на ужин? Я вспомнила про званные вечера, которые мамин брат часто устраивал, чтобы привлечь политиков и банкиров в свой бизнес; слабо усмехнувшись, я заглянула в миниатюрную чашку из тончайшего китайского фарфора и, помешав остатки чая, уточнила: — Чтобы очаровать очередного сенатора? Дядя Со тепло улыбнулся: мои дерзкие замечания никогда его не задевали. — Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть. — Я приду, — пообещала я. — Кстати, директор Ли, — позвал меня Кан Ду Чоль, — мне сказали, что вы хотите приобрести несколько картин для своей выставки. — Я только кивнула, и он продолжил: — Могу предложить пару интересных композиций. — Когда к вам заглянуть, директор Кан? — спросила я, отставив чашку на журнальный столик. — На той неделе. Вас устроит? — Разумеется. Кан Ду Чоль расцвёл в услужливой улыбке и, попрощавшись, вышел. Мне всегда казалось странным, как человек, который вёл себя, как предупредительный ассистент, мог управлять делами процветающей галереи и, помимо этого, вести бизнес, в который не каждый рискнул бы ввязываться. Впрочем, его поведение могло быть просто маскировкой. Умные люди часто притворяются глупыми, чтобы обманывать дураков. На следующее утро — переночевала я в доме отца — я нашла папу на террасе. Занимался рассвет, серые сумерки постепенно бледнели, хоть солнца пока ещё не было видно. Пахло асфальтом и свежескошенной травой. Окинув далёкие многоэтажки на горизонте равнодушным взглядом, я посмотрела на отца. Расположившийся в кресле-качалке, с укрытыми пледом коленями и закрытыми в полусне глазами, он совсем не напоминал того Ли Чон Дже, имя которого многим внушало трепет, а то и страх. Но я знала своего родителя слишком хорошо, чтобы обмануться его видом. Выйдя на веранду, я плотнее запахнула полы шелковой накидки, расписанной нежно-лазурными и бледно-жёлтыми пятнами, прошла к перилам и прислонилась к ним, развернувшись к отцу. Он не дремал, почти сразу посмотрел на меня. Затем улыбнулся. — Хорошо спала, Джи На? Сердце сжалось, как всегда, стоило мне услышать имя, которое не знал никто, кроме папы и дяди Со. Моргнув несколько раз, я отвела взгляд и рассеянно пробежала по перилам пальцами: — Конечно, папа. Мы оба знали, что я солгала: после смерти мамы я не помнила ни одной ночи под родительским кровом, не отравленной липким страхом кошмаров. — Ты отказалась от услуг агентства «Diamond»? — обронил отец. Не спрашивал — просто назвал то, что хотел обсудить. — Его клиенты — твои партнёры, — я сдержала усмешку. — Разумеется, отказалась. Отец шумно вздохнул. Кажется, он снова начнёт разговор, в котором мы оба никогда друг друга не слышали. — За время, что я провела в больнице, мы виделись чаще, чем в последние годы, — не выдержав его молчания, начала я, старательно разглядывая маникюр. Утренний ветер играл моими распущенными волосами, пряди порой лезли в глаза, но я не обращала на них внимания. — Ты помог мне вылечиться, папа, и решил, что я должна отблагодарить именно так? — Не ради благодарности я сделал всё, чтобы тебя поставили на ноги, — оскорблённо протянул отец. Я не просто задела его за живое — я его в это живое ранила. Он смотрел потемневшими глазами, сжав губы в полоску. У его подчинённых этот взгляд вызывал почти животных ужас. Меня же он удерживал на грани между откровенной дерзостью и смелостью высказать своё мнение. — Ты не передумала, — горечь в словах папы меня обожгла. Я снова отвела взгляд. — Ты же знаешь, я всё равно тебя люблю, — заметила я. — Не принимая того, с чем я живу всю жизнь? Чем занимался ещё до того, как ты родилась? — недовольно уточнил отец. — Папа, привычка стирает остроту восприятия. То, что для тебя — норма, вводит меня в ужас. Мне даже задумываться больно, — глухо призналась я. Он перевёл дух. Ему было больно от моих слов, а я не понимала, как подобрать правильные, чтобы он услышал и при этом не ощутил обиды. — Давай не будем продолжать, — тихо предложила я. — Мы будем возвращаться к этому снова и снова до тех пор, пока один из нас не примет взгляд другого, — рассудительно проговорил отец. Меня кольнуло от иронии этих слов. Папа был уверен, что принявшей буду я. — Ты же не лукавишь сама с собой? — продолжил он. — Честный бизнес, который ведёшь ты, построен на нечестных деньгах, — напомнил отец о том, что начальный капитал мне дал именно он. — Ты ведь помнишь, Джи На? — Я могла бы… избавиться от любого напоминания об этом, — поразмыслив и аккуратно подбирая слова, откликнулась я. — Но я не стану. — Почему? — прищурился папа. — Чтобы не позволить себе забыть… о том, что я дочь человека, преступившего закон, — объяснила я. Отец ничего не сказал, отвернулся. Я пыталась понять. Он был самодостаточен, чужие слова редко имели для него вес. Но не когда речь шла обо мне. Со мной он почему-то становился… ранимым. Не желая больше мучить себя и его неприятным разговором, я подошла к нему ближе, присела на корточки, положив ладони на плед, и спросила, заглядывая ему в глаза: — Хочешь, приготовлю тебе самгетан? Отец усмехнулся, тотчас расслабившись. Потрепал меня по волосам — как когда-то в детстве. Затем с грустью вспомнил: — Как ты похожа на мать… Только она умела любить вот так, несмотря ни на что. Я прижалась лбом к его коленям. Папа был единственным, с кем я могла позволить себе побыть слабой.