Забава

Привезли меня в ночной клуб, судя по вывеске, не работавший уже давно. И удививший меня бурной жизнью, которую скрывали его толстые стены, не пропускавшие звуков. Убранство внутри было чересчур роскошным, чересчур ярким — красным, золотым и чёрным, — чересчур ароматным. Я закашлялась, едва войдя внутрь, от удушливой смеси сладких запахов, смешанных с едким ароматом дыма, столь плотного, что он висел в комнатах сизой завесой. Не сразу разглядела карточные столики в кулуарах, пустовавший пока танцпол. И не обратила внимание на возраст девушек, ходивших между редкими клиентами, а то и сидевших у них на коленях. Это были подростки — угловатые, слишком тонкие для вульгарных алых нарядов, пугавшие равнодушными, сонными взглядами. Не успела я прийти в себя от потрясения, вызванного их видом, как одна из девочек подошла ко мне и, коснувшись моих волос, с непосредственным восторгом заметила: — А вы такая красивая… — Пошла прочь! — рявкнул на неё мужчина, шедший впереди, и обернулся ко мне с елейным: — Прошу, следуйте за мной, госпожа Ким. Я только прищурилась, скрывая отторжение. Комната, в которую меня привели, выглядела не в пример богаче и убрана была так, что даже пресыщенный сибарит остался бы доволен. Мягкий ковёр на полу заглушал шаги, золотистым шоколадом стекали вниз шторы, стекло, кожа и чёрное дерево мебели радовали глаз. Мини-бар выглядел драгоценностью, картины на стенах без сомнений были редким сокровищем в мире искусства, диваны вокруг журнального столика выглядели столь мягкими, что в них, казалось, можно утонуть. А может, у меня просто давно уже подкашивались ноги… Я подошла к зеркалу, когда за мной закрыли двери, и привела в порядок причёску. Чувствовала какую-то потребность выглядеть безупречно и уверенно; поправила макияж, коснувшись губ бордовой помадой, провела ладонями по расклешённой юбке французской длины. Платье цвета кофейной пенки, шитое тонким чёрным кружевом, заколотые у висков гребнями локоны, падавшие на плечи, серебряные серьги и кулон в виде полумесяцев, изящные чёрные туфельки — образ так гармонировал окружавшему меня интерьеру, что меня едва не взял смех. Я закрыла глаза. Невольно вздрогнула, услышав робкий стук, и, обернувшись, застыла при виде всё той же девочки, которая, неуклюже передвигаясь, прошла к журнальному столику и опустила на него поднос с двумя белыми чашечками и миниатюрным чайничком. — Постой! — остановила я её. Девочка услужливо — именно услужливо — замерла и с глубоким поклоном спросила: — Чем могу служить, госпожа? Я решительно подошла ближе. Несколько минут назад, пока меня вели по коридору, мой взгляд выцепил за открытой дверью одного из салонов ужаснувшие меня тонкие цепи в изголовье кровати, укрытой насыщенно-красным бархатом. Верить я не хотела, но должна была удостовериться. Потому ровным голосом спросила: — Что ты здесь обычно делаешь? — Подношу выпивку… — девочка пожала плечами. — Иногда говорят подбадривать клиентов, когда они играют в покер или бильярд. Равнодушное «клиенты» резануло слух; я тщательно подбирала слова, чтобы задать следующий вопрос: — А в салонах… бываешь? — Ну, — говорила собеседница таким обыденным тоном, что это пугало, — туда не каждую пускают… Но там можно встретить постоянного клиента. Нам говорят, если понравимся кому-то из V.I.P., нас отпустят с ним. Так многие девочки уехали отсюда, — доверительно сообщила она. Я отвернулась, моргая и чувствуя резкий приступ тошноты, скрыть который стоило усилий. Глаза у девочки заволокло сонной пеленой, я понимала, что она явно приняла недавно дозу какого-нибудь наркотика. Её беспечные слова только убедили меня в том, как близки мои подозрения к правде. В том, что «девочки, которые уехали», скорее всего, просто не выдержали изощрённых забав. Им Сон Дже всколыхнул сеть, в которую завязаны даже конгрессмены, и они очень не хотят, чтобы об их грешках прознали… От них пострадали слишком многие, и я не хочу, чтобы были новые жертвы… Потому что их жертвы — это дети, Джи На… Слова Хана и Су Хёка ярко вспыхнули в памяти, я перевела дух, чувствуя смятение. Вспомнила, как умоляла мужа остановиться и не рисковать. Покачала головой с кривой усмешкой. Могла ли я осуждать Су Хёка за желание непременно остановить тех, кто рушил жизни ни в чём не повинных детей, — сейчас, когда готова была самолично вывести из клуба этих девочек в красных нарядах, чтобы спалить это место дотла? — В-вам нужно что-нибудь, госпожа? — отвлёк меня от тяжёлых мыслей голос девочки. Я развернулась к ней и попыталась улыбнуться. Получилось не очень, но я хоть выговорила мягко: — Нет, спасибо. Ты можешь идти. — Позвоните, если что-нибудь потребуется, — девочка указала на висевший у двери колокольчик и, вновь поклонившись, вышла. Я обвела комнату взглядом, размышляя, как бы незаметно выбраться из клуба. Страха я, к счастью, не ощущала, но понимала, как ничтожны мои шансы. Придумать ничего не успела — меня не оставили одну надолго. Вошедшего в комнату я узнала сразу и не сдержала усмешки, наконец поняв, почему голос звонившего три дня назад мужчины показался знакомым. Это был судья Хан Су Ган, которого я видела на слушании по делу Мо Ван Ыля. — Рад встрече, госпожа Ким, — вежливо проговорил он и прошёл к мини-бару. — Выпейте чаю, — небрежно махнул он рукой на принесённый девочкой поднос. — Не нужно храбриться, мне сказали, что на ваших глазах подстрелили вашего водителя. Напоминание было циничным; я только сузила глаза, наблюдая за тем, как судья наполняет тёмно-янтарной жидкостью два хрустальных стакана. — Примите мои извинения, эти люди порой забывают о деликатности, — продолжил Хан Су Ган. — Мне жаль, что вас напугали, — мягко закончил он и настойчиво добавил: — Садитесь же. Меня посетило отчётливое ощущение, что я провоцирую его, отказываясь от приглашения. Решив не будить спящего зверя, я прошла к столику и присела на кожаное сиденье. Поняла, что у меня действительно подкашивались ноги, но пить не стала. Папа всё-таки не зря учил меня предосторожности. Судья, наверное, не знал об этом. А может, он просто любил всё контролировать. Я только вскинула бровь, когда он поставил передо мной стакан, сел напротив и, не отводя взгляда от моего лица, медленно отпил из своего. Я опустила глаза. Тихо, но уверенно спросила: — Что я здесь делаю? — Как я уже говорил, — неторопливо, делая паузы, проговорил Хан Су Ган, — причина только в вашем отце… Мне даже досадно, — он неприятно усмехнулся, окинул меня липким взглядом. — Вблизи вы намного красивее, чем на снимках, госпожа Ким. Действительно… редкий цветок. Мне поплохело после его слов, по-настоящему. «Нефритовая лоза», парфюм, который подарил мне муж незадолго до нашей свадьбы… я до сих пор им пользовалась. Наплевав на гордость, я спрятала лицо в ладонях, оперевшись локтями о колени, глубоко вздохнула. Ярко вспомнила, как растекалась по асфальту кровь после того, как наёмники расстреляли водителя Мина. С трудом расслышала полное фальшивого участия: — Думаю, у вас сегодня был тяжёлый день. Выпейте, госпожа Ким. «Ага, когда тронусь рассудком», — чувствуя немую истерику, цинично подумала я и попыталась взять себя в руки. Удивила саму себя, справившись с волнением. И выпрямилась, услышав снисходительное: — Я ведь просил вас поговорить с мужем. — Я говорила. Ответила я таким спокойным тоном, что у судьи брови поползли вверх. Он склонил голову к плечу с какой-то нехорошей улыбкой, затем, не отводя тяжёлого взгляда, выудил из внутреннего кармана пиджака мой смартфон и меланхолично заметил, посмотрев на экран: — Уже семнадцать… А он настойчив. Я поняла. Поняла, что Су Хёк продолжает звонить. Наверняка он уже знал, что произошло на перекрёстке, и теперь переживал о том, где я сейчас. — Я позволю вам поговорить… чуть позже, — от издевательского обещания меня взяла злость. — Сейчас вы слишком спокойны, чтобы говорить с Ким Су Хёком. Он может решить, что мы в сговоре. Возможно, судья полагал, что его шутка должна вызвать улыбку. Но мне не было смешно. Особенно когда Хан Су Ган вытащил из кармана стопку фотографий и протянул мне так, что я не посмела не взять их. Заставленный какими-то стеллажами и мусором склад на заднем фоне я не заметила. От вида связанного мужчины, лежавшего на бетоне в багровой луже, у меня задрожали руки. Изуродованное тело мало походило на человека. Снимки я выронила. Наблюдавший за мной судья вновь глотнул из стакана. Будничным тоном поведал: — Ким Су Хёк не первый… кто пытается вставлять нам палки в колёса. Но первый, кто смог по-настоящему меня разозлить, — признал он с каким-то странным одобрением. — Выписать ордер в тот день, когда я подал заявку, чтобы меня приняли в Верховный Суд… Это было смело, — он глухо засмеялся. Я взглянула на него, не скрывая потрясения. Это чудовище, издевающееся над невинными детьми, собирается представлять человеческие законы, которые нарушает с не поддающейся описанию жестокостью?! — Я думаю, вы понимаете, — Хан Су Ган подался вперёд, я отпрянула. — Уже поняли, чем всё закончится, не так ли, госпожа Ким? Он встал, отставив стакан, неторопливо обошёл диван, на котором я сидела, зайдя мне за спину. Я с трудом сдерживала желание вскочить и выбежать из комнаты. — Таких, как ваш муж, мы уже успокаивали, госпожа Ким… Это забава, — мёртвым голосом добавил судья. — Просто забава… Я сглотнула, невольно оглядев рассыпавшиеся по столику снимки. Сознание не хотело сопоставлять то, что я видела, с тем, что я слышала. Я гнала от себя мысли так усиленно, что голова была совершенно пустой. Вздрогнула всем телом, когда Хан Су Ган с силой сжал мне плечо и, склонившись, тихо сказал прямо в ухо: — И только из-за вашего отца я не заставлю вас смотреть на это… Я сбросила его руку резким движением, вырвав плечо из хватки. Развернувшись, удержала равновесие, чтобы не упасть на диванные подушки, и перевела дух, чувствуя, как накатывает волнами тошнота. Меня обуревали сильные эмоции, которые я сдерживала каким-то чудом, но более всего меня мучил острый протест. Я не понимала, почему. Почему подонки, с которыми сражался мой муж, были так уверены в том, что имеют право. Хан Су Ган смотрел на меня с удовлетворением в глазах. Он добился своего. Я чувствовала, что ещё немного — и я сорвусь. И, конечно, я была совершенно не готова говорить с Су Хёком — слишком высокой была вероятность, что я просто напугаю его одним голосом. — Ну, что? — ничуть не смущённый, проронил судья. — Давайте позовём вашего мужа? Мне было жаль, что я всё-таки не могу выпить даже чай, который принесли раньше. В горле пересохло, из груди рвались рыдания. Ни гордость ни выдержка уже не помогали. Я перепугалась до ужаса. Перепугалась участи, которую готовил стоявший рядом монстр человеку, который был мне дороже всех на свете. Я отчётливо слышала гудки. Поймала и момент, когда они прекратились. Не знаю, как сдержала слёзы, услышав уверенный голос Су Хёка: — Джи На.