Часть 6

Было раннее утро. Розоволосая стояла у плиты и готовила завтрак. Ее нехило прополоскало под утро, но она уже успела прибрать ночные беспорядки, зачистить ковёр, обработать раны, залепив их пластырем. Собрав волосы в хвост, девушка смотрела на то, как яйца становятся белыми, думая о чем-то своём. Да уж, он хорошо над ней постарался. Стоит вся такая, будто он ее пытал. Вся в синяках, промеж ног саднит, но на губах все равно улыбка. — Я тебя сдам, — появляется на кухне Харучие. Всю ночь думал о том, что натворил. На кой черт ей портить психику еще больше? И когда бы он так волновался за кого-то? Улыбка с ее губ сползает, а сама девушка встает в пол оборота, смотря на него. — Я… в чем-то провинилась? — Ты нет, я да, — садится он за стол, — Собирайся, поедем через десять минут… — Нет… — отвечает она ему, хмуря брови, — никуда не поеду… — отказывается та от того, чтобы вернуться. Ну, подумаешь, опоил ее, подумаешь, воспользовался ее телом! Это все равно лучше, чем вернуться в центр, где тебя растят как инкубатор. — Да, — отвечает он на ее отрицательный ответ. Это ведь нужно было взять лезвие и располосать ее. Останется она с ним — он снова сделает с ней что-то. Он ее и так испортил, она ведь была красивой… — Собирайся, выключай плиту и в комнату. Девушка смотрит с возмущением, выключает плиту, но вместо того, чтобы уйти, хватает со стола нож, прикладывая лезвием к своей руке. — Не поеду! — заявила она, — или убей! Розоволосый выпучивает глаза, брови оказываются на лбу. — Положи нож, дура! — он аккуратно встает со стула и пальцем касается кончика ножа, отводя его в сторону. — Ты меня слышишь или нет?! Положи. На. Место! — Нет! — снова повторяет девушка, дует губы, щеки, смотрит на него влажными глазами, собираясь зареветь. — Ты не знаешь, каково там… Если хочешь вернуть — просто убей… — Я тебя блять порезал! Ты себя слышишь?! Давай я найду тебе кого-нибудь? А? — смягчился он, забирая нож полностью из ее руки. Кидает на столешницу, с которой он летит в раковину, отскакивая. — Со мной походу жизнь хуже, — бубнит он себе под нос. Она поджимает губы, а после убегает прочь, запираясь в ванной. Не выйдет. Пусть, если надо, ломает двери или справляет нужду в раковину, а она не выйдет. Будет сидеть там, пока не изменит своего решения. Или убьет себя. — Карин! — становится он у полотна, стуча. — Открывай, это не смешно! Подумай головой! Что будет потом, если я тебя буду мучить?! Что если я тебя буду резать еще?! Карин! — Ну и что? Я потерплю! — кричит она из-за двери, прижимаясь к ней спиной, чтобы не открыл. — Потерпишь… — повторяет за ней и опускает взгляд в пол. Она ведь еще маленькая. У нее не сформировалось понятие о том, как жить с кем-то. Разве могли они вообще отдать ее, зная о таких вещах? Конечно, ей проще будет влюбиться, пока она маленькая и наивная, чем закаленная временем. Влюбилась и родила больше — таков основной принцип работы центра. Ему что, придется завязывать? А если ребенок родится? Тоже? Мечется у себя в голове, как угорелый, а сам отпускать ее не хочет. Но если сдать ее, это единственный способ спасти ее от самого себя? Она же не будет сидеть с ним, и ловить его ломки вместе с ним? Слушать его вопли о том, как ему не хватает дозы. — Карин… Не натвори глупостей, пока я не вернусь с работы, окей? Он ее оставит? — Если я услышу, что ты пришел не один… — она делает паузу, — первым пострадает зеркало… А потом твои таблетки… Я выпью их разом, понял? — Понял. Все, тихо… Я вернусь один… Не знаю только во сколько, — он отходит от двери и ждет чего-то, а затем проходит в коридор. — Карин, если что-нибудь сделаешь с собой, я тебя и мертвой достану! — кричит он с прихожей. Она выглянула из ванной и в привычной манере, будто этого разговора и не было, желает удачного дня на работе. Дверь закрылась, и девушка вернулась на кухню. Она прибрала недо завтрак, помыла посуду, навела дома чистоту и села в гостиной. Вечером ужин будет готов в назначенное время, а девушка уснет калачиком на диване. *** — Ты че так упиваешься, как в последний день? — спрашивает друг у Харучие. Собрались в баре после тяжелого дела. — Праздник сегодня. День цемента и надоедливых мух блять… — осушает стакан и ставит его на край стола. Только хочет за таблеткой потянуться, но чуть ли не ломает себе пальцы, сдавливая кулак. — Ты чо? Дурь не штырит? Так давай своей отсыплю! — тот достаёт из кармана пакетик и кидает на столешницу. — Отъебись по-братски… — Харучие встает с места, прощается со всеми и выходит из клуба.