Древняя рухлядь

      Намджун ненавидит ходить с Хосоком в его ночные дозоры. Острое сожаление о том, что он лидер и больше некому, уродливыми полипами лепится к менталке. Он бы лучше дома, в общаге. И да, даже лучше бы один.       — Я слишком стар, для этого дерьма…. — ноет он, пробираясь тёмными переулками невесть в какие ебеня. Ночь разматывается над ними неоновым боке, а тут как в жопе негра, и нефиг упрекать Намджуна в нетолерантности.       — Кто бы говорил, забодай тебя комар! Прямо песок из пупка сыплется, древняя рухлядь. Что уж про меня-то тогда говорить, м? — ехидничает Хосок, впихивая его в какой-то тёмный угол.       Хосоку надо. Особенно после Юнги. Ему очень надо вот это всё — чтоб без охраны. И манагеров, и чтобы без мэйк-апа, и ещё лица изуродовать тоналкой и дурацкими накладными усиками. Так-то точно никто не узнает. Можно беспалевно шататься по тем улочкам Сеула, куда нет хода туристам, расистам, богачам, копам и старшим. Тут свой слой от двенадцати до двадцати: на скейтах, в драных кроссах, чёр-те в чём на режущих ночную тьму плечах, с острой жаждой глотнуть свободы от спёртого воздуха учебных комнат, залога будущей отличной жизни.       Ну вот у них она есть, лучшая жизнь. Заработали. И?       Хосок как только не выворачивается, чтобы съебаться на фиг из общаги. От Юнги. И от Тэхёна. Которые оба "не".       Намджун так-то ноет, что какого хера, Джей-Хоуп, но неизменно выходит с ним в ночь, пробираясь в обход камер, манагеров и охраны. Потому что больше вроде как некому — старшие в такие моменты или ни хрена не старшие, или вусмерть заняты музыкой и сном. А младшие… ну, себе дороже.       Хосок из темноты смотрит на площадку, крепко стиснутую высотными человейниками. Наспех сдвинутый из поддонов помост, разлохмаченная контрастом между светом фар и тьмой толпа, как следует вздрюченная внезапным фламенко. И три танцора на помосте — ало-чёрные, затянутые в корсеты, и кастаньеты на пальцах звонче и ярче любых супер-битов. Парень тетивой натянутого лука дрожит на самом краю, выщёлкивая каблуками ритм, а две девчонки стрелами, замкнув цель между собой, кружат в центре. Рраз! — и толпа замирает послушно, как в замочную скважину пропуская тончайшую ноту скрипки, тягучую и топкую. Два! — громкий стук каблуков о поддон, щелчок кастаньет, монисты подпевают изысканным звоном, укладывая напряжённое, горячее кружево танца на нервы зрителей. Трррри! — две пантеры в центре кружат в безумном акте ненависти-любви, поводят медленно плечами, руками, еле двигают ногами — треть шага вправо, треть шага влево, напряжением бьют высоковольтными разрядами прямо в потную возбуждённую толпу. Они сейчас друг друга сожрут? Порвут когтями? Или всё же сольются в самом страстном поцелуе?       Хосок дышит слишком громко, слишком яростно. Ему бы туда, на помост. Тоже вот так же — напрягать каждую мышцу, есть глазами соперницу-любовницу напротив, сам не зная, что сотворит в следующую минуту, ведомый скрипкой и щелчками кастаньет. Убьёт? Оттрахает? Нежно коснётся пальцами линии подбородка — девочки, мальчика, какая там разница в этой ночи, и в свете фар, и в единых выдохах этой толпы — и отойдёт на край, чтобы зайти на новый круг танца.       Он жадно, как сам демон голода, пожирает эти эмоции, этот танец, впитывает досуха, до капли всё, чем насыщена эта ночь, каждый миг откладывая в память, чтобы унести с собой, в строго размеченную правилами лучшую жизнь. Только этого мало — он закидывает руку назад, тянет пальцами по ноге, бедру Намджуна. Сжимает ладонь. Чувствует, как младший отзывается дрожью, как горячий выдох ложится на шею, лезет под кожу, чтобы скатиться огненным комом по позвоночнику, предательски стиснуть пах.       В тесной нише между домами, в темноте нет никого, кроме них двоих: ни Тэхёна, ни Чонгука, на которого просто дьявольски похож парнишка в алом на помосте, и к которому намертво прикипает взгляд Намджуна. Нет общаги, мемберов, тренировок, раскадровок, ориентиров, аппаратуры — только ночь, фламенко, кастаньеты, ревущая с ними в унисон толпа, дыханье скрипки и адский жар.       И вдохновение, которое Хосок бережно обернёт в слои собственного сердца, и сохранит, по капельке выцеживая в особо душные ночи.       До следующего дозора.       Намджун ненавидит ходить с Хосоком в дозоры. Что-то тянет и рвёт в подвздошье после таких ночей, и хочется всё бросить и просто свалить. Куда угодно. Может быть, в другую лучшую жизнь? Пока сияющий, вдохновлённый Хосок продумывает планы, как втихаря пробраться в общагу, Намджун ему молча кивает, и уходит в надёжный безлюдный бар неподалёку.       Ночь ещё не закончилась.