Булка засохшая

      — Да ёлки моталки, — спросонья ругается Чимин, когда в глухой предутренней тьме в дверь его комнаты тарабанят: не то чтобы громко, но сука, настойчиво и беспрерывно. Он шлёпает к двери босой и в пижамных шортах на босу грудь, бормоча под нос. — Вот у какого ёбаря наглости-то хватает, знаете же, суки, что отомщу потом так, что умываться будете кровавыми… ААААААААААА!!!!!!       Он отскакивает от двери, влипая в вешалку, и падает на груду белья и тонких железных прутьев, парочка из которых до вполне реальной боли впиваются в бок. Но Чимину похрен, даже если он истекает кровью. Ибо споткнуться об вешалку спиной это одно. А трэшатина с настежь распахнутыми зубами в проёме двери — это пиздец. Слабая мысль, что к орам в общаге привыкли и хер его спасут, только добавляет перчинки во второй вопль.       — Чо-ч… ты чо ор-рёшь? — бухим в хламину голосом спрашивает Намджун, убирая телефон, которым подсвечивал себе лицо снизу.       Чимин затыкается. Едрёны пассатижи, вот как? Как, блять, красавцу, качку, и, сука, лидеру группы мировых поп звёзд приходят вообще в башку такие шутки, а? Он же, какбэ, самый умный у них тут, не? Но вот нате вам: дурацкая конфетная вставная челюсть плюс пара десятков шотов в баре за углом — и самые тупые шутки в мире, типа морду снизу мобилкой подсветить в темноте, включены в меню.       — Ытаж я, с ба-альшим приветом! — орёт Намджун, вваливаясь комнату.       Он в душе не чает, почему к Чимину? Может потому, что Чимин с лёгкостью демонстрирует вайбы отпетой сучки и плюшевой булочки как зебра полосы, но попадая на любую, всегда получишь помощь? К ней ещё потом прилагается пачка мелких издевательств, но это потом. А пока просто помощь. А она ой как нужна Намджуну. Потому что в соседнюю дверь к Чонгуку не постучишь. Потому что Хосок светится счастьем, которое Намджуна режет перпендикуляром — он так не может, для него вдохновение — одиночество.       Которое его же самый страшный враг.       А к Чонгуку всё ещё не постучишь.       Ноги заплетаются. Очень сильно заплетаются, пока он шарит по стенке в поисках выключателя. Лампа освещает поднявшегося Чимина, который ругается непонятной «хламидой-монадой» зачем-то, выпутываясь из белья и железа.       А ещё у него кровь расползается по голому боку, и Намджун, как лидер и вообще заботливый отец группы, охает, и приходит в ужас.       Ой, мамочки-и-и, это ж всё из-за него?       Он пытается Чимина схватить за руки, чтобы достойно оттащить раненого на койку и оказать первую помощь, но этот «ранетый» ускользает как угорь. Намджуну приходится хватать уже не за руки, а за талию поперёк, таща в принудительно-лежачее положение.       — Гш-де аптш-ечка?.. — перегарным выдохом спрашивает он у Чимина, когда тот на кровати распластывается размочаленной тряпочкой — «да ну ёбана, Ким Намджун, ты пока одну царапину залечишь, всё остальное поломаешь! Но тут уж лучше не сопротивляться, хуже будет.       Чимин и не сопротивляется, только отворачивается, мечтая добраться до маски, ибо пахнет от Намджуна адищенски. Намджун даже на коленях перед кроватью шатается, как пьяный лось, но при этом легко своей ручищей держит Чимина поперёк бёдер. Наклоняется и дует на длинную противную царапину под NEVERMIND.       Нда, дезинфекция не нужна. От Намджунова дыхания все хламидии-монадии-бактерии мигом копыта откинут.       — Едрён-батон, и нафуя ты только ко мне припёрся, а? — с тоской спрашивает Чимин. А ведь было же время, когда он Намджуна ждал, любого, хоть трезвого, хоть пьяного, не поскребётся ли тот в дверь. Но тот как уходил, так и уходит с Хосоком в ночи, чтобы сдержаться от соблазна постучаться к Чонгуку — а Чимину оно уже вроде и не надо. Чимину бы теперь в ночной дозор, с Хосоком, чтобы дышать в унисон ночным Сеулом, дрожать от неоновой энергии Хосоковых пальцев, впитывать вместе с ним ритм мегаполиса…       Но с Хосоком в дозоры ходит Намджун, бухой в дымину Намджун, тискающий его бёдра прямо сейчас, и от всего этого такой гадючий клубок в животе против которого болючая царапина как лечебный бальзам.       — Я слишком стар для этого дерьма… — шепчет себе Чимин.       Намджун захлёбывается пьяным смехом.       — Пак Чимин, дед-вокалист, дряхлый танцор, подвид — булка засохшая…. — смех глохнет в очередном пьяном выдохе Чимину под рёбра, затем горячий язык тянет дорожку по царапине, слизывая кровь.       — Бл, ты чего? — он пытается вскочить, но крепкая рука через бедро вызывает такую бурю, что лучше бы нет.       — Я лечебный, — пьяно заявляет Намджун, и облизывает Чимина опять, — а ты вкусный.       Лучше бы нет, но…       Хосок сейчас в своей комнате, вдохновлённый и сияющий, и Чимин ему совсем не нужен. Вообще. Никак.       Он вздыхает и запускает ладонь в растрёпанные волосы лидера.       Только бы он его совсем не сожрал, вампирюга. А так-то — ну всё же почти окей?