[ 25 ] : «И снова рядом не было ни-ко-го»

      На верхних этажах в баре «У Чарли» играло что-то медленное и тягучее (что-то из джаза, что выбирал Грэй, и что-то, что почему-то нравилось посетителям), а в подвале под неоново-желтым светом раздавались удары, и молчащая толпа, окружив двух дерущихся, выжидала своей очереди.       Майкл, не обращая внимание на свою разодранную об неровности пола скулу, с оттяжкой наносил удары лежащему под собой парню, который тянул его за горло испачканной бордовой футболки, пытаясь душить. Ткань, намотанная на чужой кулак, пропитывалась чужой кровью, которая брызгами выходила из бедняги, словно это была не сжатая челюсть, а фонтан. Но Хилл, словно не желая останавливаться, продолжал наносить удар за ударом, игнорируя свои лезущие в глаза медно-огненные промокшие от пота пряди волос.             — Сдавайся, — прохрипел Майкл, слизывая с разбитого уголка своих губ кровь, мешающуюся с каплями пота.       Соперник, еще пятнадцать минут назад казавшийся уверенным в своей победе, теперь находился в полубессознательном состоянии. И Хилл знал, что уже победил.       Рыжеволосый парень остановился только тогда, когда чужая рука на его футболке обмякла, отпуская ткань и куском мяса падая на теперь почти неподвижную грудь. Тогда Майкл поднялся с пола и, проглотив накопившуюся в собственном рту сгусток крови, поморщился не столько от привкуса железа, сколько от звуков джаза, доносящихся из главного зала в подвал. А по коридору, сбегая по ступенькам, уже спешил один из официантов, с взволнованным видом выпаливая:             — Мистер Хилл. Вас к телефону, — парень, замявшись из-за чужого избитого вида и по-прежнему лежащего за спиной Майкла тела, дополнил: — Там… девушка. Утверждает, что она — Ваше воскресенье.       Слово «девушка», так неловко упавшее с чужих подрагивающих губ, застыло в недоумевающих взглядах «зрителей» недавней драки. А Хилл, с большего вытерев свою с побитыми костяшками руку о спортивные брюки, забрал у официанта телефон.             — Это Майкл Хилл, один из владельцев бара «У Чарли». С кем я разговариваю? — на всякий случай спросил рыжеволосый парень, хотя уже на все сто процентов знал правильный ответ: это была его Актриса, терзавшая Майкла своим отсутствием и появлением только по выходным очередную неделю подряд. И поэтому сейчас, наплевав на частично слышащих диалог из старого рабочего телефона со-тренирующихся, пытался растянуть момент их разговора, пытался удержать эту девушку без имени в своих руках хоть так.       В ответ на это странное требование представиться на конце трубки раздался мягкий смех: у блондинки сейчас было очевидно хорошее настроение, которое снова было неуместно. Ее смех словно заполнял собой подвал, выдавливая из него похоронную тишину. И, возможно, столпившиеся здесь для того, чтобы сойтись в драке люди их осуждали, но и Хиллу, и Хейз было плевать.             — Это Актриса, — послышался в телефоне мелодичный, почти мурлыкающий голос, а Майкл вдруг подумал, что если бы небеса могли говорить, то у них определенно был бы ее голос, — Я случайно нашла Ваш номер на той украденной в нашу первую встречу визитке и теперь звоню спросить, не освободитесь ли Вы к шести часам? — собрав воедино весь свой актерский талант, Дани продолжила: — Приезжайте по адресу, из которого Вы не попрощавшись сбежали в прошлый раз после «охоты на чужие чувства». Я напою Вас чаем с тостами и угощу медом. Только не говорите, что Вы не любите мед, Майкл… То есть, простите, мистер Хилл. Этого я не вынесу: я не доверяю людям, которые не любят мед.       Актриса не ждала ответа. Она, снова мягко рассмеявшись (словно все только что сказанное ей было не более, чем шутка), повесила трубку. А рыжеволосый парень даже после этого еще с минуту не вешал свою, продолжая держать мобильник возле своего уха: он никогда не слышал, чтобы в жизни люди говорили так же, как на сцене.       Стоит ли говорить, что Майкл был рядом с ее домом уже через полчаса? Он спешил в не названный адрес все в той же потянутой футболке и спортивной куртке, сбежав через черный выход (через который выносили и его соперника), чтобы не ужасать собой посетителей.       А она ждала его в еще одной квартире, о которой, возможно, не знал даже Грэй. Дверь открылась после первого нетерпеливого удара, и показавшаяся на пороге Хейз снова улыбнулась, обхватывая теплыми ладонями чужое лицо и целуя своими слегка накрашенными нежно-рубиновыми губами чужие прохладные после улицы щеки:             — Выглядишь помято, — стараясь не задевать губами чужие раны, прошептала Актриса между поцелуями, — Кажется, если мы не обработаем твои ранения, то мой вечер с тостами можно будет отменять.       Она, не теряя хорошего настроения, оставила последний след от помады возле виска, любуясь тем, как забавно теперь на чужом по-прежнему хмуром лице совмещались раны и поцелуи. А Майкл снова ничего не ответил: он только почувствовал, что только что без сопротивления был застрелен в упор в висок.       И все же блондинка знала, что он ей подчиняется, и была за это благодарна. Она ласково положила свои мягкие, и пока теплые руки ему на плечи поверх спортивной куртки и легонько подтолкнула вперед, внутрь своей квартиры, не забыв перед этим прошептать:             — La seule façon de donner un sens au changement est de s’y plonger, de bouger avec, et de rejoindre la danse…       А Хилл не спешил, он удивлялся: оставив обувь на коврике возле порога, он вдруг заметил, что начиная с прихожей во всех комнатах были мягкие и светлые ковры, держать в чистоте которые, должно быть, было ужасно проблематично. Особенно сейчас, когда рыжеволосый парень шел по коридору в сторону зала, стараясь лишний раз не пачкать чужую почти картинную квартиру.       Даниэль же, закрыв за ними дверь и обогнав парня буквально на его третьем шаге, была уже где-то впереди, и Майкл снова не мог поверить: его Актриса была чуть выше среднего роста. Ему-то казалось, что она гораздо выше, и, только когда Хейз села на молочного цвета диван возле маленького и круглого столика из какого-то дерева, Хилл вдруг заметил, что она была босиком.       Блондинка, еще недавно вернувшаяся с неофициальной репетиции, была в платье для одной из сцен на природе. Но даже здесь, в комнатах без ветра, белоснежное платье на ней струилось словно волосы по чужим худым плечам, слегка широкое и длинное в «хвосте», обтягивающее в рукавах и талии.       Но было в этой Актрисе и что-то от той девушки, которую знал Майкл: это было маленькое кольцо на безымянном пальце, похожее на циферблат квадратных часов. Оно не слишком подходило к образу, римские цифры внутри как будто расплывались из-за негодования от того, что их заставляли снимать во время репетиций, а стрелки и вовсе напоминали скорее уши белого кролика.       Даниэль, опомнившись, постучала ладошкой по месту с собой, доставая откуда-то из-под распластавшихся на диване подушки и одеяла бинты с ножницами и мазью для обработки ран. А Хилл просто не мог позволить себе испортить все это белоснежное, что напоминало ему одновременно психиатрическую больницу и Рай.       Подойдя достаточно близко к дивану, рыжеволосый парень послушно опустился перед Хейз на колени, едва не задевая стоящую за своей спиной вазу с неизвестными ему большими гвоздиками.       Цветы — если бы не их «вырви-глаз» цвет — напоминали огромные хлопья снега, и были темно-красными: такими же, как футболка Хилла, и такими же, как стекающая из его ран кровь.       Майкл, не ожидая наличие в этой квартире такого яркого цвета, сделал неудачное движение и случайно нажал пытающейся найти опору рукой на пульт. Телевизор за его спиной не включился, но активировался прожектор. И теперь Даниэль, сидящая на диване, освещалась своей же фотографией из какого-то фильма, начавшегося на стене.       На мгновение потеряв свою улыбку, Хейз потянулась к пульту, выключая слепящий глаза прожектор, но дополняя с прежней усмешкой:             — По телевизору снова показывают ерунду.       А Хилл только молча кивнул, мысленно готовясь согласиться с любой чужой фразой, и только сейчас заметил, что Дани смотрела не на забранный и тонущий где-то в объемном одеяле на диване пульт, а прямо на Майкла.       Она смотрела ему в глаза, как июль бы смотрел на декабрь. Внутри взгляда Хилла было мерзло, напоминающе моросящий недо-снег пере-дождь. Но Актриса и не думала отводить взгляд, потому что видела нечто большее, чем просто изморось. А Майкл был уверен: еще от силы секунд семь, и этот дождь сменится на чистое небо.             — Знаете, Майкл, — Хейз, отвлекаясь от чужих глаз первая, потянулась к медикаментам, снова шутки ради переходя на «Вы», — Если Вы меня любить не будете, то я устрою побег.             — Ты просто уйдешь? — восприняв чужие слова серьезнее, чем ожидалось, спросил Майкл.             — Нет — я исчезну, как дым, — засмеялась в ответ Дани.       Это был ее образ хаотичной, возможно слегка сумасбродной француженки. Она любила тосты, теплое молоко и мед, носила в сумке литровые пакеты апельсинового сока и хранила в своих волосах весенний Париж. У нее словно была своя, известная ей одной религия, но не было церкви и послушников. А в ее стакане таял лед, невольно напоминая о билетах на самолеты, которые никогда не взлетали.             — Хочешь, я буду болтать о чем-нибудь постороннем, пока буду обрабатывать твои раны?             — Да.             — Даже если это будет глупо?             — Особенно, если это будет так.       Она снова улыбнулась, и ее острые ресницы словно всадили Майклу под ребра несколько ножей. Но это было приятно: как чай, что сначала согревает замерзшие с мороза ладони, а потом начинает их обжигать, но остановиться уже не получается.             — Мы встретились тысячу снов назад. Я помню тебя, потому что ты напоминаешь мне Марс, — блондинка, выдавив себе на кончик среднего пальца немного мази, наклонилась, аккуратными вбивающими движениями обрабатывая чужие раны на лице, — В свое время на нем была вода, и он назывался так в честь древнеримского бога войны, соответствующего древнегреческому богу Аресу. Сейчас же Марс все чаще называют «Красной планетой» из-за его оттенка поверхности. На нем по-прежнему не бывает дождей, но иногда идет снег и случаются песчаные бури. Это планета, не приспособленная для жизни, и, возможно, Марсу слишком скучно среди звезд и спутников, раз он начал сниться мне.       Даниэль отвлеклась, слегка дуя на чужие щиплющие из-за обработки раны перед тем, как наклеить на по-прежнему разукрашенное поцелуями лицо парня пластыри и продолжить:             — Я не помню, когда это началось, но в детстве, во сне, я увидела Марс, когда напротив была красная луна, а я наблюдала за этим явлением, находясь на балконе в Париже. Сон снился мне каждые два месяца, и однажды, любуясь красной луной в ожидании Марса уже в реальности, я так его и не дождалась. Возможно, Марсу было стыдно за то, что он тревожил меня все это время. А, возможно, ему было стыдно за Землю — планету, которую разрушили люди.       Хилл, терпеливо игнорируя болящие раны, знал, что под «Землей» она имела в виду себя. Сложить два плюс два было не сложно: в конце концов, блондинка была актрисой, а у Майкла был Грэй, и его лучшей подругой являлась незнакомая Майклу «Ангел», чье имя Мерфи почему-то ему не называл (а Хилл не очень-то этим и интересовался).       Актрисы, по словам Грэя из размышлений «Ангела», должны были быть куклами с идеальной внешностью, стилем и репутацией. В начале своей карьеры они должны были работать без перерывов на еду и сон, терпеть свое грубое начальство из-за долгов, заработанных до дебюта, и мечтать о чем-то, о чем, наверное, мечтала каждая начинающая актриса или модель: о том, чтобы всем нравиться.             — Чего бы ты хотела? — вдруг отвлекаясь от своих мыслей и чувствуя, как на его скулу приклеивается пластырь, спросил Майкл. Рыжеволосый парень не был уверен, что Актриса ответит, но Даниэль остановилась, закончив обработку ран, задумалась и вдруг произнесла:             — Звучит банально, но я бы хотела быть идеальной. Знаешь, это достаточно важно для моей работы: быть той, кем хотят стать другие. Но в жизни у меня не самое лучшее зрение, ветер постоянно рушит мою старательно созданную укладку, и у меня от местного холода и ветра трескается кожа рук. Я человек, а значит не идеальна. Но я считаю, что, по сути, счастлива во всем остальном, и просто невольно гневаю Бога своей печалью из-за этих небольших недостатков.       Она слабо улыбнулась, и эта улыбка означала, что она больше не скажет на эту тему ни слова.       Хилл подумал, что это неловкое молчание появилось из-за него. Но на самом деле, виной тому была складывающая свои вещи обратно в аптечку Дани: она вдруг вспомнила то, что пережила на этой неделе.       Кажется, эта была внеплановая проверка ее здоровья, и заодно — под предлогом общего обследования — зрения. Это волновало ее нанимателя, это волновало ее начальство, это волновало ее саму; но Хейз, стиснув губы в натянутой улыбке, продолжала врать. То ли потому, что боялась признать снижение своей конкурентоспособности, то ли потому, что не хотела признаваться в этом себе сама.       В тот день она села в предложенное врачом кресло и сразу же случайно подумала о том, что из этой комнаты проще всего было бы сбежать через приоткрытое на проветривание окно или через дверь, ключи от которой лежали на столе в двух шага от ее стула. Для этого всего лишь нужно подняться, схватить, развернуться и…             — Мисс Хейз?             — Да? — любезно отозвалась блондинка, заметив, как остановился у стены с медицинским плакатом врач.             — Вы не могли бы назвать мне букву, на которую я сейчас указываю ручкой?             — «Си»? — не щурясь, произнесла актриса.             — Верно. А эта?             — «Эф».             — И эта?             — «Эл».             — Что же, — довольно улыбнувшись, протянул врач, — Можете передать своему начальству, что причин для беспокойства о Вашем зрении и тем более о Вашей работе нет. Я не вижу никаких изменений.             — Спасибо, — поднявшись со своего места, произнесла блондинка, — Для меня было важно это услышать.             «Было важно понять, что Вы мне поверили.»       Она не считала жульничеством заучивание таблицы Снеллена наизусть, когда едва можешь разобрать пятую сверху строчку. Дани просто хотела верить, что с ней по-прежнему все в порядке. Она хотела лгать себе до тех пор, пока это не несло вреда окружающим, и надеялась больше никогда не слышать о чем-то вроде своего испортившегося зрения, прически или кожи рук.       Потому что для нее как для человека, хоть немного заботящегося о своей внешности (и особенно как для человека, зарабатывающего на ней) подобные слова автоматически приравнивались к приговору о смертной казни.             — Тебе так важно, чтобы идеальным было все? — внезапно, прерывая затянувшееся молчание, по-прежнему сидя перед девушкой на коленях, спросил Майкл, — Потому что я идеальным быть не могу.       В ответ Даниэль мягко коснулась его подбородка кончиками своих тонких пальцев, заставляя посмотреть на демонстрируемый указательный и средний палец другой своей руки.             — Правда? — шутя, промурлыкала Актриса, — У тебя тоже проблемы со зрением? Тогда сколько пальцев я показываю?             — Не смешно, — хмурясь сильнее, чем обычно, прохрипел в ответ Хилл, — Моя «не идеальность» заключается не в этом.             — Тогда у тебя непослушные волосы? — снова улыбнувшись, Хейз потянулась своей рукой к чужим волосам, взъерошивая их, словно шерсть своего любимого щенка, — Все, теперь они будут такими всегда. Я исправила проблему?             — Да я не об этом… — раздражаясь еще больше, уже почти прорычал в ответ рыжеволосый парень. А Даниэль, продолжив гулять по льду, коснулась чужой куртки, собираясь проверить последнюю догадку:             — Тогда у тебя…       Хейз, по-прежнему играясь, задрала рукав чужой куртки, и улыбка, до этого сверкающая на чужом красивом лице, мгновенно сменилась на удивление, непонимание и после — жалость. Теперь все и без того капризные «не идеальности» Даниэль казались ей еще большей глупостью, а под взглядом светло-изумрудных глаз словно плавились толстые и уродливые рубцы от порезов, похожие на вживленные под кожу иглы.             — Я… Мне жаль… — не находя нужных слов, с чувством всепоглощающей вины прошептала Дани.             — Я же говорил, что дело не в этом, — только и прорычал в ответ Майкл, опуская закатанный рукав своей куртки обратно.       Он не злился на свою Актрису, просто не смел. Она всегда улыбалась так ярко и очаровательно, всегда была полна пусть и искусственной, но достаточно правдоподобной любви к жизни, и Майкл сам оживал, когда находился рядом с ней.       Но сейчас Хилл злился на самого себя. Он злился на попытки уйти из этой жизни, злился на драки, которые были ему жизненно необходимы, злился на себя, ведь теперь об этом знала блондинка.       Рыжеволосый парень знал, что привязался, но не мог быть идеальным, хотя, наверное, это было то, чего так хотела (по отношению к себе, и поэтому, возможно, к окружающим?) Хейз. И с этого момента Актрисе стоило держаться от его «не идеальной» стороны, то есть всего Майкла в целом, подальше.             — Я не твой гребаный питомец, — поднимаясь с пола и абсолютно нехотя приглаживая свои взъерошенные чужой рукой медные волосы, сдавленно произнес Майкл, — Ты мне не нравишься, мне плевать на тебя и твои недостатки, я не буду ждать тебя поздно вечером возле этого блядского подъезда и прибегать по первой твоей гребаной просьбе. Я кусаюсь.             — Проблема людей заключается в том, что они врут даже в своем дневнике, который никто кроме них не читает, — по-прежнему не поднимая с пола взгляд, тихо, почти безразлично произнесла Дани.       Работая актрисой, Хейз узнала одну простую истину: ложь помогала выживать, и поэтому была тем, от чего Человечество не могло отказаться. И если бы однажды кто-то под угрозой смерти запретил людям лгать, то они бы довольно быстро придумали язык двусмысленных жестов или же и вовсе замолчали навсегда.       Они бы научились врать, не произнося ни слова.       Хилл, ничего не ответив, ушел, давя в себе рвущуюся где-то из глубины пустой грудной клетки просьбу: «Не играй с моим временем, моим разумом, не пытайся манипулировать моими гребаными эмоциями.»       А Даниэль было жаль, правда жаль: она, не решаясь поднять голову выше, прислушивалась к отдаляющимся тяжелым шагам в коридоре и словно провинившийся ребенок сжимала свои руки в кулаки, отставляя ногтями на ладонях вдавленные борозды.       Она была француженкой, бежавшей от морально загрызавшей ее семьи в Америку. Перед побегом, буквально за несколько дней до, родители, которые говорили, что любили ее временами даже больше собственной жизни, по какой-то причине бросили ее в мрачно-неоновом коридоре отеля во Франции. Там ее, словно бездомного котенка, подобрал слишком добрый ко всем одиноким созданиям Грэй.       Но сейчас не было родителей и даже неонового-жгущегося своим светом коридора. Вместо этого был только уходящий, судя по шуму двери, без объяснений Майкл, пустая, разъедающая своей просторностью квартира…       И снова рядом не было ни-ко-го.