[ 27 ] : В тот день, когда его убили

      Это было началом конца.       Рид, стоя в больнично-белом коридоре возле отделения хирургии, сжимал в руках пропитавшуюся кровью куртку шатена и, задерживая дыхание, считал до десяти, ста, тысячи…       Его сердце разрывалось от чувства вины и безысходности, а Итан, лежа на операционном столе за стеклянной дверью, продолжал тонуть и был рад этому мгновению, которое, правда, настало слишком поздно.       Небеса рушились, и, возможно, для одного человека год назад все начиналось так же. Миры разных людей готовились к войне, продолжая враждовать, дни становились все мрачнее, а Луис, бледный даже несмотря на свой постоянный легкий загар, стоял весь в крови погибающего человека и выглядел так, словно сам нуждался в помощи.       Он добрался до него. Он травмировал его. Он вернулся и почти добил его; и несмотря на то, что блондин не знал даже имени этого «не человека», он хотел заставить его заплатить.       А Тейлор ни о чем не думал. Вспышки света резали ему глаза, словно бритва, над ним склонялись люди, и чей-то монотонный голос врезался ему прямо в голову:             — Пациент пока что дышит, продолжаем операцию.       Итан слышал крики, которые отдавались эхом в далеких коридорах больницы, но он догадывался — это кричит он сам. Монотонный голос, никак не меняясь, теперь требовал другое:             — Увеличьте количество обезболивающего.       А шатен вдыхал темноту, которая кишела чужими лицами и шепотами, и наконец расслаблялся, чувствуя, что умирает.       Через мгновенье — будь то минута, час, день или неделя, — свет снова ложился на его веки: теперь мягкий, обволакивающий. Тейлор снова пытался дышать, но получалось плохо: горели пальцы рук, горела одна сторона лица и глаз. Итан кричал от боли, теперь, правда, не слыша собственных криков, и его снова везли по пустым коридорам на железном столе, а перед серыми глазами снова была темнота.       Иногда боль собиралась в одном месте — в затылке, и тогда шатен чувствовал, что его снова передвигают, куда-то катят, везут, и что боль разливается по жилам словно жидкий огонь, иссушая кровь в венах.       Его пугала не смерть, а огненная пелена, в которую погружали его чужие голоса и руки. Ему хотелось, чтобы лица исчезли, а шепот стих: ему хотелось тишины. Но боль не давала успокоения. Она возвращала на поверхность, выталкивала искалеченное тело из плотного сгустка темноты и неизвестности, белый свет снова бритвой разрезал глаза.       Снова была дорога в операционную, Итану снова было больно. Он вырывался, слышал издалека свои крики и снова монотонный голос, который произносил теперь что-то резко, но Тейлор не понимал слов.       Темнота, лица, шепот…             — Мистер Тейлор, Вы меня слышите? Не шевелитесь, пожалуйста, иначе мы не сможем спасти Ваше зрение и лицо.       Итан не слышал. Он только чувствовал свет и боль в теле, на лице, в глазах. Нужно всего лишь не шевелиться, лежать спокойно…             — Кислород, сейчас же.       Темнота. Перед глазами мелькало лицо женщины, отдаленно напоминающей его мать. Тейлор бредил, видел полицейский участок, виноватое лицо Луиса, необычайно красивое — Грэя, помнил, что дважды два равно четыре, а трижды семь — двадцать один.             — Где, черт возьми, медсестра? Доктор, сделайте все возможное.       Теперь это был не монотонный голос. Это был чей-то знакомый, холодный и сосредоточенный, но помогающий воспаленному подсознанию остыть.             — Он что-нибудь говорит?             — Сперва бредил, теперь жалуется на лицо. Нет, на глаза не жалуется…       Море. Все знали, что если заплывешь слишком далеко, то утонешь. Побережье? Несчастное, замерзающее, морское. Он сам.             — Он все говорит об обросших мхом каменных плитах могил и каком-то человеке с синими, почти волчьими глазами.       Волны катились у Итана над головой, он уходил под воду и его волосы были в пене: он нырял, но пытался всплывать туда, где был свет.                         * * *       Он всплыл на поверхность в середине ноября, лежа на спине среди белоснежных простыней и вдыхая запах медикаментов и окружающей его больничной палаты. Лицо и тело больше не болели, они были просто теплыми, почти живыми.       К постели кто-то подошел, и снова над головой раздался монотонный голос:             — Мистер Тейлор, Вы меня слышите? Кивните, если да.       Итан, собравшись с силами, слегка наклонил голову вперед.             — А видите? Вы можете открыть Ваши глаза?       Тейлор, слушаясь, приподнял веки, но что-то теперь было не так. Второй глаз не открывался: вместо него по-прежнему была темнота, зато теперь перед оживающим на постели Итаном стоял старик, чем-то напоминающий Гамильтона: он тоже улыбался искусственно-белыми зубами и казался надежным, но его белый халат до боли слепил один открывшийся глаз. Доктор понял это, когда заметил, как шатен хмурится, прикрывая веки, и снял халат.             — Я ничего не вижу вторым глазом, — внезапно произнес Итан. А старик, до этого внимательно наблюдающий за пациентом, вдруг отвлекся на теперь лежащий в своих руках больничный халат.             — Вам пока что нельзя много разговаривать. Моргните, если захотите ответить «да». Все вопросы позже.             — Меня всего лишь ударили по лицу и, возможно, сломали пальцы, — теперь почти ощутимо хрипя, повторил Тейлор.             — Пожалуйста, не разговаривайте, и послушайте меня внимательно. Вас, мой дорогой, собирали почти по частям лучшие врачи Нью-Йорка. И я не знаю, кому Вы так испортили жизнь, но если бы не Ваш светловолосый друг и мистер Мерфи, который принес Вас в отделение скорой помощи Вашего города буквально на себе, то мы бы сейчас с Вами не разговаривали. Вы знаете, что Вас почти убили?       Шатен ничего не ответил, но доктор увидел, как Итан в отчаянии распахнул глаз.       Он ушел, оставив за собой десятки вопросов, и вместо него пришла медсестра. Девушка наклонилась над постелью, пытаясь сделать Тейлору укол, и Итан вдруг понял, что ее лицо открыто, а его — на половину нет. На его коже чувствовались бинты и мазь, и мысленно шатен проследил виток за витком всю повязку, которая обручем огибала его голову вокруг висков, не пряча, однако, кофейного цвета волосы, и кусками спускалось на часть лица и шею.             — Не волнуйтесь, — заметив чужое, оставленное доктором беспокойство, улыбнулась медсестра, — Доктор сказал, что у Вас удивительно хорошая регенерация. Поскольку Ваши пальцы восстановились без деформации и осложнений, а фаланги уже срослись, то завтра будем снимать с них повязку. После выздоровления Вы даже не почувствуете никаких изменений!             — А как же мое зрение и лицо?..       Девушка не ответила, потому что вопрос оказался не озвучен: снотворное, ударив в голову слишком быстро, заставило шатена заснуть.       Следующие несколько дней Итан был существом, которого перевозили с места на место, кормили, запрещали говорить, напрягать голосовые связки. Он моргал один раз, когда хотел сказать «да», и два раза, когда хотел ответить отрицательно. Его руки разбинтовывали, пальцы снова чувствовались и тело даже как будто бы снова принадлежало ему, но Доктор, которого все так и звали, был непреклонен:             — Вас у больницы караулит целая толпа, но я не могу никого сюда впустить. Вам необходима полная стерильность, иначе все наши старания окажутся бессмысленными. Даже немного жаль, что скоро придется Вас выписывать… Вы казались мне хоть и не многословным, но очень интересным собеседником, пока были в лечебном образе «мумии», мистер Тейлор.       С памятью и пониманием сказанного у Итана было все в порядке. Подводило только тело: оно скрывалось под белыми бинтами и шатен не мог самостоятельно определить тяжесть своих повреждений. А Доктор отказывался говорить об этом, как и о том, что Тейлор по-прежнему смотрел на него только одним глазом: старик словно не хотел давать ему ложных надежд.       Однажды Доктор снова пришел, и снова в белом халате. В этот раз в его руках было зеркало, и теперь откуда-то из отражения на Итана смотрел по-прежнему привлекательный шатен, чье лицо, правда, было частично закрыто пропитанными кровью повязками, под одной из которых был и его глаз.             — Я смогу снова видеть? — наконец получив разрешение на разговоры, стараясь не выдавать собственное волнение, спросил шатен.             — Ответ на этот вопрос Вы узнаете сами уже совсем скоро. Но, поверьте, мистер Мерфи не позволил бы заниматься Вами не профессионалам: так что под этими кусками бинтов, я уверен, прячется что-то красивое.             — А тело мне тоже развяжут? — продолжая держать зеркало в уже окрепшей руке, уточнил Итан.             — Скоро, все скоро, но не сразу.       Зеркало исчезло из чужих рук, а вместе с ним снова исчез и Доктор. Тело, глаза, лицо — все это сейчас казалось очень важным, но, несмотря на это, Итан невольно опустился на подушки и заснул уже через несколько минут: без укола, совершенно разбитый и уставший.       Через несколько дней старик вернулся снова. Он, довольно рассматривая Тейлора, говорил что-то человеку, стоящему рядом с собой, словно демонстрировал вошедшему произведение искусства. А рядом с Доктором стоял Мерфи, и, словно мерещась шатену, не произносил ни слова.             — Грэй?..       Не уверенный до конца, действие ли это снотворного, очередной бред или реальность, Итан потянул к стоящему на пороге брюнету руку. Он хотел удержать его, но в тот же момент тело шатена пронзила резкая боль, и Тейлор опустил руку, словно обжегся.             — Стерильность, мистер Тейлор, мистер Мерфи, соблюдайте стерильность! — сразу же запротестовал Доктор, почти выталкивая собравшегося подойти к пациенту Грэя за дверь. В комнате снова появилась медсестра с уколом, Итан снова заснул.       Так прошла еще неделя: неделя, под конец которой Тейлора перестали травить снотворным, растворенным в бульоне, неделя, обозначавшая окончание третьей недели с момента «несчастного случая». Доктор, заменяющий все это время Тейлору посетителей, заявил, что восхищен тем, как врачи в Нью-Йорке смогли устранить последствия внутреннего кровоизлияния, произошедшего в результате полученных ударов ногой. А Итан не восхищался. Он только чувствовал, что затылок снова болит, упираясь в подушку, и планировал сбежать отсюда прямо сейчас.             — Когда я смогу уйти отсюда?             — Скоро, — продолжал обещать Доктор, — Завтра с Вашего лица снимут повязки, а там видно будет.             — Я хочу знать, что случилось. Вы не понимаете: мне срочно нужно на работу.             — Мистер Тейлор, уверяю Вас, спешка только навредит Вам. Еще какое-то время и Вы выйдите отсюда, даже не вспомнив, что произошло.             — Я полицейский, который валяется здесь уже почти месяц, разве Вы меня не понимаете?             — Мистер Тейлор, будьте благоразумны… Я же сказал: еще какое-то время, и…             — Хватит кормить меня завтраками! — внезапно повысил на мужчину голос Итан, — Я хочу выбраться отсюда! А Вы продолжаете обещать мне скорую выписку, но так и не отпускаете меня!             — Прошу Вас, успокойтесь!       Тейлор вскочил с постели, накидывая одеяло на Доктора и пытаясь сбежать. Ноги, еще не до конца восстановившись, не слушались, неся шатена в неизвестном направлении, и где-то на коридоре это закончилось столкновением: беглец, не сумев вовремя свернуть в сторону, влетел в чью-то широкую спину, скрытую под черным кожаным плащом и водолазкой.       Это был Мерфи. Держа… нет, удерживая Итана в своих руках, он позволил прибежавшим медсестрам сделать шатену укол. А Доктор стоял где-то рядом и смотрел на шатена в упор с обидой и возмущением.       Как позже объясняли шатену, в тот вечер у него случился «кризис». На следующий день Доктор, все еще словно обижаясь на детектива, снова пришел, но теперь он обращался с Тейлором как с пятилетним ребенком, которого нужно было защищать от самого себя:             — Из-за Вашего вчерашнего побега я даже теперь не знаю, что мы увидим под повязками. Если результат Вам не понравится, то пеняйте, мистер Тейлор, только на себя!       Шатена снова отвели в операционную. В этот раз он пошел туда на своих ногах, и теперь они держали его не хуже, чем раньше. Оказавшись внутри комнаты для перевязки, Доктор снова заговорил с прежней монотонностью, но теперь его голос словно слегка сквозил таинственной радостью.             — Мистер Тейлор, Вы не самый лучший мой пациент и я даже не уверен, что Вы сможете оценить качество моей работы, но Ваш друг…       А Итан больше его не слушал. Он только видел, как на пороге операционной снова стоял Мерфи, и почему-то больше ему даже не радовался.       Шатен, слегка наклонив голову в бок, смотрел на брюнета одним глазом устало, как на незнакомца. И Грэй молчал, предоставляя слово суетящемуся Доктору:             — Внимание, момент истины: сейчас Вы увидите, что ни один заплаченный Вами доллар не был потрачен зря.       Медсестра, восприняв эту реплику как приказ, остановилась рядом с сидящим на кушетке шатеном и принялась аккуратно снимать с его лица повязки. Части тела уже давно не были забинтованы, теперь оставалось разбинтовать только лицо. И Тейлор, позволяя избавлять себя от кусков бинта, сидел на удивление тихо и послушно, соблюдая установившуюся тишину.       Через полчаса медсестра, убрав почти чистые повязки в железную тарелку, подала Итану зеркало — то самое, которое перед «кризисом» приносил шатену и Доктор. И Итан, наконец чувствуя свободу, попытался открыть скрытый все это время под повязкой глаз.       Но все было… как прежде? Те же кофейного цвета волосы, обтянутые гладкой кожей скулы: больше не мертвецко-бледной, а теперь нежно-розовой. Это было его обычное лицо со светлой кожей и легким азиатским оттенком из-за высоких скул и по-лисьи вытянутых к вискам внешних уголков глаз.       Ах да, глаза. Теперь, рассматривая свое отражение в зеркале, перед Итаном был человек с совершенно одинаковыми открытыми глазами: словно ничего и не было, словно он не лежал здесь все это время.       Доктор в углу комнаты, восхищенный собой, зааплодировал, а Грэя рядом с ним уже не было. Мерфи, остановившись возле поднявшегося с кушетки шатена, теперь осторожно держал Тейлора в своих объятиях, чувствуя, как младший, закинув обе руки на чужие плечи, осторожно обнимал его в ответ.             — Я могу забрать его домой? — послышался голос не поворачивающегося к врачам Мерфи.             — Конечно, мистер Мерфи, — впервые за все время, усмехнулся Доктор, — Теперь самое время.