[ 30 ] : «Возможно, от воспитания лаской и любовью умирают»

      Закатное небо было нежно-розовым, как пластинка сладкой жвачки, прилипающей к белоснежным зубам, как опадающие из-за ветра лепестки сакуры, как случайно найденный розовый жемчуг. Вечерние сумерки же, распространяющиеся откуда-то со стороны, были темно-фиолетовыми и напоминали опухоль, пытавшуюся поглотить собой этот удивительный закат. А Тейлор шел по улице между небоскребами и, пряча руки в карманах темно-синего пальто, чувствовал, что голова закипает.       Он расстался с Фордом сутки назад, ночевал в каком-то мотеле, чтобы не просить помощи у Луиса или Мерфи, и только утром заехал в полицейский участок, забрать свои конфискованные из квартиры вещи. В какой-то степени это казалось даже удивительным: вся жизнь шатена помещалась в один на треть пустой чемодан. И теперь хорошо сложенная одежда, одна зубная щетка, зубная паста, ложка, вилка, чашка и нож медленно катились по промокшему асфальту мимо отзеркаливающих розовое небо стеклянных зданий и сохраняющих капли дождя машин.       Итан не был до конца уверен в том, что он делает. Колесики чемодана, иногда спотыкаясь о плитку в жилом доме, напоминали о том, что в крайнем случае в любой ситуации можно с головой уйти в религию и до конца жизни расплачиваться за совершенные по молодости грехи, но шатену этого не хотелось. Ему, спустя все три эти недели в больнице, хотелось домой, и поэтому Тейлор, остановившись перед знакомой дверью, нажал на звонок.       Сначала, казалось, изменений не было. Со слегка подсохших после моросящего дождя волос по-прежнему временами стекали капли, кончики прядей липли к холодной коже лица, и Итан сжимал губы то ли от холода из-за открытого в конце коридора окна, то ли от нарастающей неловкости ситуации.       Хотелось забрать стоящий рядом чемодан так тихо, чтобы после у открывшего дверь появились бы подозрения, был ли кто вообще за стенами или нет, хотелось крепче сжать потревоженной на днях рукой ручку и уйти. В конце концов, если шатен просто потребует вернуть ему опечатанную квартиру, ему ведь не смогут отказать, да?       Итан об этом почти не думал. Он думал о том, что с момента звонка, по ощущениям, прошли уже сутки, а часы нагло врали «не больше минуты». Поэтому, когда дверь наконец открылась, Тейлор поверил в это не сразу. А на пороге, одетый в обычное черное худи и домашние штаны, стоял Грэй.             — Я тебя ждал, — брюнет улыбнулся, но, заметив чужое непонимание, сделал шаг через порог, забирая чужой чемодан, занося его внутрь квартиры и заодно на ходу объясняя: — Мне позвонили из участка и сказали, что ты уже забрал свои вещи. Если не возражаешь, я выделил тебе свою комнату и немного прибрался там к твоему приезду, потому что убраться в комнате Даниэль было бы намного сложнее. Но если захочешь, то я могу перенести твои вещи и к ней, поэтому просто посмотри, где тебе больше нравится.             — Мои возражения принимаются? — приличия ради спросил Итан.             — Конечно, — сразу же усмехнулся Мерфи, оставляя чемоданы в квартире и возвращаясь, чтобы по-джентльменски подать младшему руку, — нет.       Шатен, переведя взгляд на раскрытую ладонь, опустил на нее свою замерзшую после улицы руку. Чужие длинные и холодные пальцы, сразу же с нежностью сжавшие ее в своей, потянули Тейлора куда-то за собой, внутрь квартиры, и Итан даже не сразу заметил, как за его спиной, закрывшись, вдруг щелкнул замок от входной двери.       Отпустив чужую руку и оставив обувь возле двери, Тейлор сделал несколько шагов чуть дальше по коридору, по-прежнему пытаясь запомнить квартиру, в которой бывал уже несколько раз. А Мерфи не медлил.       Он скучал, и эти несколько часов, а также вчерашние сутки, которые Итан провел неизвестно где, испытывали терпение брюнета на прочность, и поэтому теперь оно ломалось, позволяя Грэю наконец быть с ним.       Довольно рассматривая Тейлора со спины, Мерфи подкрался к парню сзади. Обвивая чужую прятавшуюся под пальто талию руками, брюнет почти мурлыкал от удовольствия, фруктово-ягодного запаха чужих слегка влажных волос и мягкости черной футболки Итана. Хотелось быть ближе, хотелось стать одним целым, и Грэй, едва сдерживаясь, вдруг осознал, насколько сильно он был голоден до прикосновений рядом с ним.       Ласково надавив большими пальцами на чужие тазовые кости, скрытые под толстым слоем джинсовой ткани, брюнет мягко поцеловал Тейлора в шею, без всякого подтекста пытаясь расслабить:             — Добро пожаловать домой.       А Итан чувствовал каждое чужое прикосновение, слышал переходящий в мурлыканье шепот и, ощущая, как сильно колотится в собственной груди сердце, думал, что от «воспитания лаской и любовью», возможно, умирают.       Все, что делалось без любви, не имело никакого смысла, и сейчас шатен понимал это может быть даже лучше, чем когда-либо еще. Ни работа, ни секс, ни общение, ни самореализация. Любовь всегда была плотным ядром, обрастающим слоями. Любовь должна была быть внутри, а иначе все телодвижения и рассуждения были пустыми и безжизненными, простой оболочкой без наполнения, бессмысленными: почти как подарочная упаковка без подарка.       Сейчас «смыслом» Итана был этот коридор и прижимающееся к нему со спины чужое теплое тело. Мерфи, никогда не казавшийся согревающим снаружи, ощущался как прижавшаяся к телу собака, как огромная и мягкая батарея, состоящая из водолазок, черного цвета, тяжелых ботинок, горького кофе и заботы.       Брюнет обнимал Тейлора, просунув свои руки под его опущенные и сомкнув их у него на талии. Они стояли напротив стекла, подняв голову и смотря, как на незнакомцев, на пару, что отражало изголодавшееся по людям в этой квартире зеркало. Грэй, с порога окутывая шатена вниманием и заботой, топил его в собственной доброте и ласке, а Итан чувствовал чужой шепот в шею, вызывающий мурашки, и подгибающиеся колени от их отражения в зеркале.             — Скажи своим красивым глазам, чтобы перестали играть с моим сердцем, — Мерфи, иногда отвлекаясь от отражения и продолжая оставлять медленные успокаивающие поцелуи на чужой шее и волосах, испытывал плохое, плохое предчувствие, что если этот парень скажет слово «пожалуйста», то он даст ему все, что он захочет.             — Они просто пытаются сказать, что если для тебя, возможно, я буду просто главой, то для меня ты будешь целой книгой, — словно оправдываясь, прошептал в ответ Тейлор.             — Тогда они и ты должны знать, что чужая радость всегда казалась мне чем-то странным, почти несвойственным человеку. Но то, как ты улыбаешься, делая это из-за меня…       Одним мягким движением Грэй развернул шатена к себе, задумчиво рассматривая чужие мягкие, уже почти высохшие волосы, внимательно наблюдающие за ним серебряные глаза, скулы, освещаемые полоской нежно-розового света из окна, которых хотелось с заботой касаться и целовать. Но Мерфи сдерживался. Сдерживался также, как все те три недели в разных больницах, когда брюнету запрещали видеть Итана сначала одни, а после и другие люди. Вероятно, невозможность отпустить Итана пришла к Грэю, как раскалывающее голову осознание, именно тогда. И теперь Мерфи, рассматривая этого невероятного парня с пакетом фруктового чая, бронхолитиком и чемоданом рядом, хотел признаться в том, о чем думал последние несколько недель:             — Я люблю тебя, однако я не собираюсь говорить о том, что не могу жить без тебя. Я могу. Но теперь мне этого до ужаса не хочется.