[ 32 ] : «Я же просил тебя никогда не возвращаться»

      Ей было жарко. Блондинка в тонкой темной водолазке под расстегнутую белую рубашку и черные широкие брюки стояла на этаже в участке полиции и, нервничая, крутила на пальцах массивные серебряные кольца. Хейз знала, что они поступали неправильно, но все равно ждала свою соучастницу, потому что такой был характер Даниэль: она не могла не помочь.       И все же ее колотило. Блондинка, чувствуя мелкую дрожь по всему телу, не могла успокоиться в своей собственной коже, которая некомфортным мешком как-то неправильно обволакивала сейчас все ее тело. Зажигалка Грэя, удерживаемая в пальцах под медицинскими перчатками словно амулет, щелкалась, освещая мрак вечернего коридора, и снова гасила пламя, стоило девушке убрать палец с нужной кнопки.       Щелчок.       В этот раз казавшееся теплым пламя случайно обожгло чужие пальцы. Огонь коснулся ткани перчаток теплом, но не ранил: вместо этого достал до края белоснежной рубашки с широкими рукавами и за мгновенье прожег в ней почерневшую дыру. А Хейз процедила воздух сквозь зубы, одновременно с этим пытаясь не дать огню распространиться, и не смогла скрыть свой встревоженный взгляд.       В горле застрял плотный комок чего-то, что не удалось прожевать, переваривать, сформировать в слова: что-то, что Дани очень хотела сказать, но не сказала. Может, потому что ей стало страшно, а может потому, что это никогда и не было чем-то, что можно было бы объяснить словами.       Моррис появилась внезапно. Зайдя откуда-то со спины, девушка с упавшей на лоб прядью, казавшейся черной в тусклом белоснежном свете, пригнулась и положила подбородок блондинке на плечо. Дани убедилась, что это Эмили, только почувствовав шеей ее щеку.             — Чего дрожишь? — заметив чужое состояние, прошептала старшая, — Замерзла?       Хейз, не желая мешать чужим планам, выдавила из себя театральную улыбку:             — Здесь сквозняк. Давай скорее зайдем внутрь?       И Моррис (то ли поверив, то ли не желая проверять слова подруги) кивнула, отстранясь и за руку аккуратно затаскивая девушку внутрь комнаты с надписью «архив».             — Откуда ты знаешь код? — только и спросила Дани, стоило им оказаться в комнате за автоматически закрывающейся дверью.             — Подсмотрела, пока охранник выходил на перекур, — сразу же соврала брюнетка.       Эмили говорила, что как только Хейз получит стажировку в этом городе и в этом отделе, они будут вести свое тайное расследование вместе. Но на самом деле Моррис хотела огородить свою актрису от всего.       Даниэль знала, что раньше Моррис работала в полиции в Нью-Йорке, и что у брюнетки есть свой мотив. Хейз также знала, что у тех впервые появившихся с ее стороны протестов была причина по кличке «Милки», которая добивалась одного: стажировки актрисы здесь, в этом городе и в этом участке, где умер обвиненный в жестоком убийстве, но абсолютно невиновный человек. И Дани также знала, что они могли продолжать жить спокойной жизнью, если бы только однажды в новостях не появился тот, кто на самом деле заслуживал смерти.       Друг Эмили был человеком, приговоренным к смертной казни ради быстрого закрытия дела. А настоящий убийца продолжал жить, даже не подозревая о существовании Моррис и тем более о ее связи с Кэвином Уайтом. А брюнетка знала его и видела. Просто не могла простить.       Она даже говорила, что он узнал ее при первой встрече. И его взгляд, внимательный, изучающий, цепкий словно говорил «Задел за живое? Я знал, куда бить».             — Милки… — Дани тихо кралась следом за Моррис, но все равно не теряла надежды спасти их обеих, — Я никогда не говорила тебе об этом, но сейчас все заходит слишком далеко. Я помогу тебе, ты знаешь, но…             — Что «но»? — сосредоточенно отозвалась откуда-то спереди брюнетка.             — Ты говорила, что тогда не удалось найти почти никаких улик…       Эмили, остановившись на полпути, развернулась, невольно врезаясь взглядом в Даниэль:             — Убийцей тогда был участвующий, как и Кэвин, в том деле полицейский. Но они поймали не того, а я ничего не смогла с этим сделать, хотя была его другом.             — «Другим полицейским» мог быть кто угодно из сформированной на тот момент команды, ты ведь и сама это знаешь! — аккуратно продолжила блондинка, — Если мы не найдем улик для того, чтобы обвинить в убийстве и фальсификации доказательств именно этого человека, то одной сменой работы ты не отделаешься. Он убьет и тебя.             — Возможно, — усмехнувшись, протянула в полумраке комнаты Моррис, — Или я убью его сама.       Эмили смотрела на Даниэль, но словно не видела ее перед собой, хотя дело было не только в почти полном отсутствии освещения. Потому что Хейз, несмотря на те же условия, разглядывала грязно-голубой блеск в темноте и видела, как жуткая пустота чужих глаз была аккуратно обведена тушью.       Они бродили внутри архива полицейского участка, перелистывая страницы документов пальцами в медицинских перчатках и молча удивляясь количеству пыли, скопившемуся на старых нераскрытых и давно закрытых делах. Иногда Моррис кусала собственные губы: просто она нервничала и пыталась скрыть тот факт, что была актрисой еще большей, чем Даниэль.       За всю свою работу в качестве телохранителя блондинки, «Милки» лучше всего научилась играть роль подруги и переиграла все доверенные ей начальством «роли», опекая своего незадачливого зеленоглазого «ребенка», ослепленного вспышками света и заблудившегося в собственных отражениях, как это часто бывает с актерами.       Даниэль же была другой. Она искренне расстраивалась, когда вдруг внезапно осознавала, что не сможет быть программистом в Лондоне, амбассадором Vivienne Westwood в Париже, вести хозяйство в доме на берегу Тихого океана среди всего нескольких соседей, быть корейским айдолом, студенткой в Штатах, рассекать по волнам на Гавайях, быть самой высокооплачиваемой гейшей в Японии, учиться кунг-фу на самой высокой горе в Китае и все это одновременно.       Однако для всего этого нужно было верить в себя и в свои силы. А Хейз же даже не готовила, потому что никогда не ела из «своих» рук: «чужим» она доверяла больше. И, при долгосрочно планировании, Дани слишком сильно полагалась на апокалипсис.       Внезапно возле одной из полок с документами раздалась тихая ругань. И блондинка, словно кошка, которая услышала, что ее зовут, очень тихо прокралась в сторону стоящей с фонариком и какими-то бумагами Моррис. А Эмили, сжимая в своей руке страницы намного сильнее, чем было нужно, шептала через сжатые от ненависти зубы:             — Шахматист — это не зло, возникшее из ниоткуда. Это то, что породили люди вроде вас, пытающиеся искоренить зло навсегда, но не ища при этом настоящих виновных.       Но Даниэль ее не слушала, она смотрела на досье в чужих руках. А на фотографии, стоя возле полицейского участка, со взглядом хищника смотрела в объектив Моррис. Внизу, под фото, был комментарий от ее прошлых работодателей:             — «Несмотря на то, что она исключительно умна, рациональный контроль слаб. Присуща огромная глубинная бессознательная враждебность…»             — Не очень умно злить человека, которому платили за то, что он думал о способах убийств, — словно прочитав мысли актрисы, оскалилась брюнетка.       Эмили, не дожидаясь, пока Хейз прочитает весь отзыв, перевернула страницу. И вдруг та ярость, которой брюнетка, казалось, пропитывала все вещи вокруг себя, сменилась на беспокойство, смешиваемое с чувством вины.       А с новой фотографии на девушек смотрел красивый кареглазый парень с молочно-белыми волосами, тонкими губами и светлой кожей. Его короткие волосы слегка заметно лезли ему в глаза и мягко опускались сзади, едва касаясь воротника офисной белой рубашки.             — Кто это? — не выдержав образовавшуюся тишину, тихо прошептала Дани.       Брюнетка, отвечая как-то на автомате, отозвалась в ответ:             — Человек, который не должен был погибнуть.       Они были похожи. Человек, который смотрел на Хейз с фотографий, имел мягкий взгляд, словно готовую в любой момент появиться улыбку и вполне подходящее ему имя: Кэвин Уайт. А Даниэль пыталась вспомнить, что она о нем знает, но в голову приходил только тот факт, что у блондина была аллергия на сигареты. Вся остальная информация о нем вытеснялась воспоминаниями о знакомстве актрисы с «Милки»:             — Меня зовут Дани, — в тот день Хейз улыбнулась более искренно, чем делала это обычно при встрече.             — Я знаю, — усмехнувшись, ответила ей голубоглазая брюнетка.             — Откуда? Вы читаете мысли?             — Нет, я читаю газеты и журналы.       Если бы блондинку сейчас попросили разыграть их первую встречу, дословно цитируя каждого из «героев», то актриса сделала бы это даже без просьб о подготовке. Потому что мир, обращаясь к изображениям Даниэль на билбордах, говорил Хейз, что ее всегда было «слишком много» или «недостаточно». И только Моррис позволяла Дани чувствовать, что ее было «в самый раз».       Однако сейчас Хейз смотрела на Эмили, а та смотрела на фотографии Кэвина и словно больше даже не помнила о ней. И Даниэль действительно было жаль брюнетку и ее друга, поэтому она шла ради них на все и даже на это: работать в деле о серийном убийце, при этом панически сильно боясь умереть и оказаться забытой.       Уходя в расследование с головой, Моррис забывала одну из основных причин, из-за которой ее нанимали для Хейз — чтобы Дани могла чувствовать, что кто-то всегда выбирает ее. Но вместо этого актриса теперь чувствовала только невольно стекающие со своих щек теплые слезы, которые касались уголков ее губ, приподнятых в неуместной маске-улыбке. Потому что блондинка не могла позволить своей слабости помешать Эмили в ее делах, хотя слабость эта была достаточно серьезной.             — Как убили жертву и почему в тот раз удалось доказать, что на это якобы способен Кэвин? — осторожно спросила актриса.             — Улики были сфабрикованы. Когда настоящий убийца узнал, что теперь под подозрением полицейские, он проник в дом жертвы за несколько дней до очередного осмотра и подкинул нужные доказательства, но доказать это не удалось. И это так глупо… — едва слышно произнесла Моррис, все еще не находя в себе силы оторвать взгляд от страницы, — Кэвин даже не был знаком с жертвой, у него не было мотива, и жертву убили дома, но нашли сброшенной со скалы, врезающейся прямо в океан, на одной из самых красивых дорог Калифорнии.             — Калифорнии? — неверяще уточнила Даниэль, — Но это в восьми часах на самолете от Нью-Йорка, а этот город находится еще дальше…             — Я думаю, что убийца был влюблен в свою жертву. Он вез ее сорок три часа в машине к скалам уже после того, как убил. И все ради того, чтобы похоронить жертву, скинув ее с трассы, тянущейся вдоль побережья Калифорнии.             — А как звали ту жертву?             — Каспер Хилл.       Моррис назвала его фамилию, и Даниэль вдруг сразу же вспомнила о том, о ком старалась не думать эти четыре недели. Они снова сталкивались в этом душном архиве, в котором от усталости кружилась и побаливала голова, а Майкл об этом даже не знал. Хейз же держала в руках погасшую зажигалку, пытаясь ответить на собственные вопросы.       Когда она касалась его в последний раз? В тот вечер перед тем, как случайно сказать абсолютную глупость? Или раньше? Дани не помнила и была этому только рада: ведь знай она, что тот раз будет последним, и никогда не отпустила бы его.       Неужели сделать ему больно и исчезнуть было легче, чем просто извиниться?       Последний взгляд перед побегом Хейз снова бросила на брюнетку. Но та снова не заметила происходящих изменений: не увидела, как Хейз снова мелкой дрожью трясет от воспоминаний, и как паника копошится у нее вдоль позвоночника словно прогрызшее в чужом теле себе путь насекомое — неприятно и скользко.       Но Моррис не видела, и Даниэль вдруг поняла, что ее не бросили. Ее просто даже не подбирали, ни-ког-да.       Хейз сбежала из архива тихо, но навсегда. У нее дрожали не руки, у нее дрожало испуганное им сердце.       Вдох-выдох-вдох…       Она пыталась дышать, просто дышать и не падать в обморок, словно впечатлительная викторианская барышня, только из-за того, что увидела призрак того прошлого, от которого так старательно пряталась на протяжении месяца.       Но сейчас она снова прикасалась своим сердцем к оголенному, словно электрический провод, чужому, и тонула под плотным шаром всего, что подавлялось на протяжении долгих четырех недель.       А Майкл почти ощутимо, но все же находясь в границах разбушевавшейся фантазии, стоял напротив и смотрел на Даниэль своими янтарно-оранжевыми глазами с бликами зелени возле зрачка. И Хейз снова была на их первой встрече, снова мало что понимала в жизни и в людях.             — Привет, твою мать, — она была готова поклясться, что слышит его охрипший от сигарет голос, — Я же просил тебя никогда не возвращаться.