[ 42 ] : «Если человек обещает что-то невозможное, значит, скорее всего, он врет»

      Иногда ночь была шумная, как в кино. Поэтому нужно было включить музыку до наступления утра, закрыть глаза и заодно заткнуть уши. Не слышать ничего, кроме звуков в наушниках, и не знать никого, кроме тени, лежащей на снегу.       Майкл, сидя в одно из воскресений у давно не работающего фонтана, думал о соседнем кафе, о тележке с мороженым и о том, что здесь он познакомился с ней. А блондинка стояла рядом, в нескольких метрах, сливалась со снегом и наблюдала за тем, кого столько не видела, молча, кутаясь в чужую черную, как этот вечер, дубленку.       Хилл заметил ее, стоило Даниэль сделать еще шаг навстречу, слегка касаясь чужого плеча.             — Ты пришла, чтобы рассказать мне очередную байку? — невольно слегка грубо уточнил рыжеволосый парень, и Хейз вдруг почувствовала исходящий от него запах выпитого алкоголя.             — Нет, — грустно улыбнувшись, призналась она, — Я пришла, чтобы рассказать тебе о себе правду. И для того, чтобы расстаться. Давай больше не будем видеться и попробуем закончить все это с улыбкой на лице?       Майкл усмехнулся, все еще не до конца веря в то, что перед ним и правда стоит она, а не очередное, вызванное алкоголем и усталостью, видение. Просто он считал ее спасительным светом в конце тоннеля, а оказалось, что она фонарь приближающегося поезда.       Но вскоре они уже сидели в том самом соседнем кафе: Хилл с тающими на огненно-рыжих волосах снежинками и Даниэль, огородившая себя всевозможными невидимыми стенами. Она стерла со своего лица все чувства, погасила в глазах блеск и приказала себе молчать, либо врать дальше.       Учтивый официант, заметив красивую девушку и заметно перебравшего парня, поинтересовался, стоит ли принести горячие напитки или, наоборот, помочь продолжить вечер. И Хейз, сложив руки на коленях, заказала две чашки чая, а Майкл так и не ответил: не в силах больше врать самому себе, он смотрел на девушку перед собой начинающими краснеть от слез глазами. Хотя его лицо по-прежнему оставалось безразличным, потрескавшиеся от ветра губы слегка приоткрытыми в незаданном вопросе, и обыкновенная хмурость исчезла, смягчив чужое лицо.             — Меня зовут Даниэль Хейз, — призналась блондинка на их последней встрече, — Мне двадцать три года, я работаю актрисой и живу в Нью-Йорке. Приехала сюда вместе с друзьями по работе, но мне уже нужно уезжать.             — Надолго? — только и спросил Майкл.             — Навсегда, — продолжала врать Дани, — Но я не могла уехать не попрощавшись.       Хилл, горько усмехнувшись, отвернулся, пряча от девушки собственные слезы, и даже не замечая, как краснеют глаза у самой Хейз сейчас.       Она не могла сказать ему правду. Знала, что просто не должна. Даниэль бросала парня ради его же безопасности, но Майкл об этом даже не догадывался. Ему казалось, что она просто вновь играет с ним в прятки. И на этот раз он проигрывал свои чувства.       Официант незаметно поставил на маленький деревянный стол две чашки только что приготовленного чая. Блондинка, опустив на них взгляд, чувствовала, как стекают по ее щекам слезы, но ничего не могла с этим сделать. Она не могла сказать правду. Даже сейчас она продолжала врать, а Майкл, снова смотря только на свою Актрису, замечал, что она старалась не смотреть ему в глаза.             — Я не могу переехать в Нью-Йорк, — зачем-то признался он, — Здесь, на окраине этого города, есть кое-что, что меня держит. Мне нужно закончить одно дело, и тогда…             — Не стоит, — мягко обрывала его, улыбаясь сквозь слезы, Дани, — Нью-Йорк на самом деле большой город. Я потеряюсь в нем, и ты больше никогда меня не найдешь и не встретишь.             — Но зачем?..             — Потому что так будет лучше, — «Потому что я больше не могу защищать от твоей привязанности свое сердце. Теперь мне проще притвориться, что у меня его просто нет».       Хилл, прикусив нижнюю губу, молчал, и Хейз, почувствовав чужую напряженность, потянулась к его лицу рукой, ласково касаясь щеки, скул, стирая большим пальцем слезы и заставляя расслабиться.             — Мне жаль, — произнесла она едва слышно, и это, наконец, была не ложь, — Мне правда очень, очень жаль…       А Хилл смотрел на нее с преданностью брошенного щенка, перед которым хозяева извинялись за то, что вот-вот должны были его оставить. Он смотрел тепло, но грустно, и чувствовал, как его кожа лопалась, закипала от прикосновений блондинки.       Даниэль не стала той, кого он хотел, но запомнилась, как чума или Первая мировая. Потому что несмотря на то, что внутри его был лишь раскаленный, трескающийся уголь, Хейз ходила по нему босиком.       Чай, стоящий на столе, продолжал остывать. И только Майкл аккуратно, совсем несвойственно для себя спрашивал:             — Я могу тебя обнять?       И Даниэль не отвечала. Она только молча садилась рядом, позволяя парню зажать себя в объятиях, и чувствовала, как Майкл, закрыв глаза и зарывшись в шею, с жадностью вдыхает ее парфюм. Когда он отстранялся, она ласково гладила его лицо, стирала продолжающие стекать с чужого красивого лица слезы, и невольно плакала сама.       А остывший чай, к которому никто так и не притронулся, стоял на столе, как единственный свидетель в этом пустом, закрывающемся на ночь кафе. Хейз сидела, позволяя парню положить себе на плечо голову, и, иногда стирая с собственного лица слезы, чувствовала чужое постепенно успокаивающееся дыхание. Майкл же, касаясь щекой чужого плеча, смотрел на две одиноко стоящие перед ними чашки и думал о том, что не дрогнул бы, если бы получил от Даниэль пулю. Но он бы разорвал в клочья того, кто посмеет направить дуло пистолета в сторону ее силуэта.             — Я бы украл тебя на пару жизней, — закрыв глаза и невольно засыпая, случайно признался Хилл.       Актриса же впервые за вечер тепло улыбнулась, потому что и сама хотела верить в то, что пообещает ему:             — Тогда мы обязательно встретимся снова в следующей.