Глава 21

— Арсений Сергеевич, а вы тоже завтра уезжаете? Элина, подловив Арсения утром в коридоре, оглушила его первым же вопросом. В смешной зелёной пижаме с котами и меховых тапочках, она ещё выглядела сонной, натирала глаза — та боевая девчонка, которую он привык видеть три недели, покажется миру чуть позже — и явно грустила. Озвучив свой вопрос, она устремила на него свои большие полные ожидания глаза, а он слегка приобнял её за плечо: — Нет, Элина. Я на всё лето здесь. Буду тут дальше без вас грустить. На щеках девочки проступил смущенный румянец, но она отмахнулась, не подавая вида: — Да не врите. Новая смена приедет, вы пади про нас и не вспомните. — Кто тебе сказал такую страшную глупость? Покажи мне этого человека, я его побью. Он погрозил в воздухе кулаком, и девочка со смехом прильнула к его плечу: — Ладно, ладно. Будете про нас вспоминать получается, да? — Первый отряд как первый класс у учителя — не забывается. Хотя врать не буду — я не педагог, за вторую часть фразы не отвечаю, но нам так в школе всегда говорили. У них была в младшей школе учительница, для которой они были первым классом. Она всегда после встречала их в школе или на улице с улыбкой — помнила имена каждого, интересовалась успехами в учебе, здоровьем родителей и обязательно периодически упоминала, как сильно они выросли. Возможно, когда-то через много лет он так встретит случайно кого-то из своих нынешних подопечных и тоже поймает себя на схожей мысли. Кто знает? По этажу раскатистым громом пронесся энергичный голос Макара, и Элина, будто опомнившись только сейчас, что пора собираться на зарядку, встрепенулась и выскользнула из-под его руки: — Блин, последняя зарядка. На неё нельзя опаздывать. Я побегу собираться. — Давай, давай. И соседей проконтролировать не забудь — они без тебя медленно собираются. — Обязательно, Арсений Сергеевич! Она умчалась в комнату, размахивая из стороны в сторону собранными в пучок волосами, а Арсений, смотря ей вслед, почувствовал, как внутри что-то защемило. Слишком рано для того, чтобы начать скучать. Хотя… Совсем, совсем не рано. ***** Крайний день смены оказался настолько насыщенным на события, что к своим утренним мыслям о скором расставании с отрядом и всей сменой Арсению даже некогда было вернуться. После завтрака для всех было устроено негласное прощание с морем. Искупаться в последний раз согласились даже те, кто большую часть смены отлёживался под солнышком. Длинные вереницы детей выстроились поотрядно друг за дружкой в ожидании своих десяти радостных минут заплыва. На память собирались полные карманы ракушек, а на песке перед уходом многие вырисовывали палкой и другими сподручными средствами номера отрядов и фотографировались на их фоне. Арсений только там на пляже сделал с их детьми с несколько десятков кадров в твёрдой уверенности, что несколько из них пойдет на печать. Ему очень понравилась эта идея, подсмотренная в комнате у Антона с Димой. Летучки сегодня не было, а на тихом часу дети вместо отдыха и сна вовсю готовились к главному Профибуму — тому, что репетировали всю смену. Световая во время тихого часа непривычно громко бурлила обсуждениями, а Антон, прошедшийся по этажам с понимающей улыбкой, даже ничего на этот счёт не сказал — крайний день все-таки. Дорисовывались плакаты, подклеивались импровизированные собранные из картонных коробок выставочные стенды для ручных украшений и прочих готовых к продаже подделок. Малыши Макара собирались продавать сплетенные из бисера браслеты. Неожиданно для собравшихся в световой вожатых две девчушки из его отряда вышли в световую с пакетиком и, попросив внимание, раскрыли его: — Мы хотели подарить вам наши браслетики. Выберите какой хотите. — Правда? Это нам? — Ира, с навернувшимися от умиления на глазах слезами, подошла к ним первой. Кажется, такой растроганной Арсений видел её впервые за всю смену. Но и повод был позволяющий. Следующие десять минут все собравшиеся на этаже вожатые, включая его самого, выбирали себе подарок. Арсений выбрал самый разноцветный, с переливами камушек, похожими на радугу, и сразу же нацепил на руку. Вот и первая память об этой смене. Сам профибум прошёл быстро. Минут за пятнадцать до начала Антон собрал вожатых внизу в фойе и выдал каждому отряду конверт с накопленными за смену жемкойнами — той самой лагерной валютой, за которую они пахали всю смену и участвовали во всех возможных конкурсах и соревнованиях. Им предстояло разделить её поровну между детьми и раздать перед началом, а те в свою очередь могли потратить её на любые развлечения и покупку сладостей. Конверт их отряда получился одним из самых пухлых — Антон даже отметил это вслух с проскользнувшими в голосе нотками гордости: — Самое большое богатство у двадцать второго. Молодцы. Шикуйте на здоровье. Потратились все деньги и впрямь с шиком — счастливые дети скупили выставленные Волей в коробках конфеты, забив себе ими полные карманы, утащили на отряд несколько бутылок лимонада, а после отправились закупать сувениры на память. При этом они не забывали подменять друг друга на своём выстроенном импровизированном тату-салоне возле корпуса — очередь к ним набежала большая. Девчонки рисовали всем желающим аквагримом красивые фигурки животных, эмблемы любимых спортивных команд и названия их отрядов. Полученные результаты тут же фоткались и вызывали у окруживших их станцию восхищение — получалось и в правду красиво. После часа заключительного Профибума все дети отправились на ужин — там то и зашелестели на столах фантики от конфет и печенья, — а после на костровую на итоговый концерт закрытия. Тот стал одним из самых — если не самым — запоминающимся событием для Арсения за проведённый здесь двадцать один день. Доведенный практически до идеала набор танцев и песен, отточенный часами ночных изнурительных репетиций, на костровой превратился в нечто большее — в трогательное наполненное эмоциями прощание. Несколько сотен детских глаз, устремлённых на них всю программу, заставили чаще биться в грудной клетке взволнованное сердце. Где-то между вторым и третьим номером, ожидая своего выхода и стоя за сценой, Арсений обратил внимание на глаза детей. Полные улыбок и слёз. Они сжимали в руках телефоны, снимая подготовленные их любимыми вожатые номера. Зажигали фонарики, и хлопали в ладоши так искренне сильно и от души, что у него внутри тоже что-то чуть не сорвалось. В этот момент не важным стало всё, что было до — недомолвки, споры с детьми, мелкие хулиганства, пронесённые без разрешения в комнату сладости. Всё это забылось и, кажется, с обеих сторон. Единственное, чего захотелось — не отпускать их никуда. Ещё хотя бы на денёк. Вдоволь поболтать, обсуждая большие проблемы маленьких людей. Рассказывать истории из своей жизни ответом на любопытные вопросы. Сидеть вместе на свечке, делясь секретами. Но, к сожалению, завтра их надо было отпустить, а пока что отдаться на максимум в прощальном концерте. Они пели хором и читали со свечкой в руках трогательные стихи, танцевали под «Я могу» и «Команда». И размахивали вырезанными из бумаги сердечками с написанным в центре номером их отряда после окончания парного танца. А ещё произошло то, о чём ни он, ни Катя не думали — Стас со сцены объявил их лучшим отрядом смены. Он знал, что такое в конце смены будет — кто-то как-то проговорился. Но всерьёз даже не предполагал, что их не просто рассмотрят на эту номинацию, а ещё её им и отдадут. На сцену они с Катей вышли чуть шокированные, но безумно восторженные и счастливые. Паша надел им на шею медальки лучших вожатых, поблагодарил за крутую проделанную работу, а за подарками для детей вызвали командира отряда и их активных помощников. Подарком оказалась огромная коробка, которую вытащил из-за сцены Антон — та была полностью забита так желанным всеми детьми лагерным мерчом — футболками, кепками и значками. Ваня с Игорем и Сашей оттащили её к ним под восторженные ликования всего пританцовывающего на нижних рядах отряда и чуть завистливые вздохи остальных. А потом официальная часть завершилась и повсюду начались рыдания и объятия. Даже несмотря на то, что впереди ещё всех ожидала дискотека, после которой как раз можно было вдоволь выпустить эмоции. Но многие рыдали прямо после концерта, и в какой-то момент весь их с Катей отряд превратился в один большой бесформенный клубок из чьих-то рук, слёз и соплей, примешанных признаниями в любви и скорыми скучаниями. ***** Арсений до последнего сомневался стоит ли это делать. Обращать на себя сразу столько внимания. Отвечать на кучу детских вопросов и не только. Может, стоило бы прийти в том же, в чем он был на первой подобной дискотеке? В обычной белой рубашке. Но что-то в нём — эгоистично собственническое или же наоборот, просто по-детски счастливое — заставило решиться. Надеть на майку совершенно случайно купленную на выходном в торговом центре красную рубашку. На дискотеку. На которой, как и в начале смены, красный цвет гардероба чётко означал одно — твоё сердце занято. А ещё он даже не попробовал намекнуть о своей затее Антону. Собирался ли тот переодеваться? Или, быть может, вообще об этом всём забыл и остался там у корпуса просто в рабочем? Хотя в начале смены он совершенно точно соответствовал дресс-коду. Насколько будет неловко вырядиться без него? Прокатав сам себя на эмоциональных качелях пару минут возле зеркала, Арсений надел рубашку, нацепил обратно на шею бейджик на шнурке и вышел из комнаты, как можно увереннее направившись в сторону уже начавшейся у корпуса прощальной дискотеки. В беседках тут и там уже сидели парочки — одни неловко держались за руки, вторые просто болтали, но по лицам было видно влюбленное стеснение и осознание момента, скорее всего, последней встречи. Ведь навряд ли многие из них ещё встретятся, но и, возможно, где-то здесь из первой детской любви зародится что-то серьёзное и взрослое в будущем? Жизнь иногда подкидывала сюрпризы. Не став смущать пристальным разглядыванием и так скрывшихся от посторонних глаз, Арсений бодрым шагом вышел к многолюдной парковке у корпуса и принялся первым делом высматривать друзей. Искать долго не пришлось — Серёжа, всё такой же одинокий и счастливый в белой панаме и футболке, болтал рядом с Катей и Димой, облаченных в ярко-красное — на его напарнице был алого цвета летний сарафан, а Поз нашел только красные шорты, но повязал на шею красный галстук. Прямо как пионерский. Но ещё через секунду Арсений перевел взгляд дальше и замер. Там же рядом с ними стоял Антон — счастливый, весёлый. Наверняка чуть выдохнувший после концерта закрытия. Но самое главное — в такой же как у него хлопковой летней рубашке. Красной. Только разве что она была ему будто не совсем по размеру и рукава казались коротковаты. Складывалось ощущение, что они её купили в одном магазине. Если бы можно было запищать вслух от разорвавшегося внутри ощущения счастья, Арсений бы точно это сделал. Могло показаться, что это было предсказуемым — они же вроде как теперь встречались. И чувства свои друг к другу успели выразить. Но им было необязательно раскрываться вот так на дискотеке — Антону тем более. Работавшему здесь уже три года, ни с кем не встречавшемуся, и к которому наверняка появились или появятся вопросы со стороны коллег. Так уж тут было устроено — все хотели знать всё про всех. Но он это сделал — оделся под цвета глупой дискотеки для того, чтобы дать всем понять — его сердце теперь занято. Для Арсения это оказалось большим поступком, чем все когда-либо купленные его ухажерами подарки и комплименты. Больше, чем всё, что ему когда-то кто-то из них обещал. Шагнув в толпу, он не спустил с Антона взгляда. Словно почувствовав, тот в какой-то момент повернул к нему голову. Осмотрел с головы до ног. Просканировал внимательно. И улыбнулся. Так тепло. Друзья заметили его реакцию и обернулись в поисках того, что так приковало его внимание. И, увидев Арсения, на лицах всех, как ему показалось, проскользнуло понимание. Серёжа, как только он подошёл к ним, сразу констатировал: — Не сказать, что я удивлён. Арсений громко цокнул: — Ещё какие-то комментарии будут или ты их растянешь на весь вечер? — Конечно. Что мне сразу удовольствия что ли лишаться? Такие вы приторно милые тут вокруг. Приобняв Катю за плечо, Дима рассмеялся: — Тебе бы, может, тоже стоило кого-то найти Серёжа, а? Завидный парень же. Серёжа всем своим скривившимся видом показал, насколько ему это предложение интересно: — Не, это без меня. Я приехал кайфовать! Парировать его заявление аргументами в виде вообще-то довольно непростой работы в лагере было сложно — несмотря на старший отряд, кучу обязанностей и ответственности, лучший друг и в правду кайфовал. Ему даже тут как-то всё давалось на вид легко и успешно — конфликты разрешались, дети не травмировались и не убегали, а косяки воспринимались с легкой примесью пофигизма. А еще Оксана забрала в их тандеме часть бумажной работы на себя, что тоже сняло многие вопросы. Серёжа был таким всегда — счастливым кайфариком. И все даже минимальные сомнения Арсения на счёт его работоспособности здесь к концу смены окончательно разрушились. Тот, как будто бы наконец-то оказался на своем месте. Собственно, как и он сам. Молча наблюдавший за их лёгкой пикировкой Антон не сводил с него взгляда. Это, наверное, даже стало бы окончательно неловким, если бы не Воля — у заместителя директора была чудесная способность появляться никем не замеченным. Правда, совсем бесшумно в этот раз не получилось, потому что дал знать о себе он довольно громким возгласом: — Шастун, ты что, влюбился?! Вот те здравствуйте. Они впятером резко обернулись: Паша оказался за их спинами не один, а с Ляйсан. Кажется, в последнюю дискотеку подрасслабились действительно все. Антон смущенно дёрнул плечами: — Типа того. Так сильно удивляет, Паша? — Удивляет тот факт, что мы ничего не знаем. Вот ты тихушник. И кто же она? Ляйсан недовольно ущипнула его за бок: — Паша, ну, это личное же. Может, Антон не хочет рассказывать — чего ты пристал? Паша её, кажется, не дослушал: фокус его внимания плавно сместился на Арсения. Теперь уже он поёжился под его пристальным взглядом, ощутив себя застигнутым врасплох. Почему-то казалось, что вот сейчас всё стало ясно — их раскрыли. Слишком проницательным был Паша, слишком многое видел своим опытным взглядом. Что сильно отличалось от манеры Стаса — тот, наоборот, не понимал многого очевидного. Заместитель директора смешно прищурился, посмотрел снова на Антона, а потом опять на него: — И ты, Попов? Надо же. Ладно Поз — вам только совет да любовь. Может, пора в лагере своё «Давай поженимся» открывать, Ляся, а? Сводим одинокие сердца и всё такое. Нас ведь с тобой тоже работа связала. Арсений почувствовал облегчение от отсутствия подкола в свой адрес и усмехнулся, тыкнув пальцем в Серёжу: — У нас и первый кандидат есть, если что. — Косичка, что ли? Я подумаю. Не дав возмутившемуся Матвиенко окончательно вскипеть, Паша похлопал со смехом его плечу, снова слишком подозрительно перевёл взгляд с Арсения на Антона, но вместе с Ляйсан отправился дальше на патруль территории. Когда и Дима с Катей, и Серёжа временно разошлись проверить детей, и они с Антоном остались вдвоем, Арсений подшагнул к нему сбоку и прижался своим плечом к его: — Как думаешь, он догадывается? — Паша? — Ага. Пару мгновений Антон задумчиво хмурил брови: — Может быть. За три года здесь сложно припомнить хотя бы один случай того, о чём бы он в конце концов ни узнал. Не понимаю, как он это делает. Но я бы не переживал на его счет — Паша… Нормальный? Ничего плохого точно не будет. Арсений машинально кивнул — он и не сомневался почему-то. Музыка на танцполе руками Зайца за диджейским пультом сменилась — начался медляк. Кто-то из девочек неловко отступил под деревья в тень, кого-то смущённые не меньше мальчишки стали приглашать на танец. Секунд через тридцать танцпол уже полностью заполнился медленно двигавшимися парочками. Осторожные касания тонких талий, румянец на щеках обоих партнеров, подбадривающие крики чьих-то друзей пацанов из кустов. Весь лагерь в мгновение ока погрузился в настроение любви. Такое нежное и щемящее где-то под рёбрами чувство окутало присутствующих по всему периметру танцпола. Арсений затоптался на месте и ненароком поднял на Антона взгляд. Тот же опустил взгляд на него, едва заметно кивнул, а потом слегка наклонился к нему, к его уху, и прошептал: — Можно тебя пригласить на танец? — Тут же… Ну, люди. — Брось, это же детский лагерь. Прощальная дискотека. Нам никто слова не скажет. Плюс видишь, там в толпе два пацана танцуют? Вот там, у фонаря? Мне кажется, им будет легче, если мы их поддержим. Арсений начал искать взглядом там, куда показал Антон, и действительно увидел: двух ребят, лет двенадцати-тринадцати. Они выглядели безумно смущенными и чуть напуганными, но держались за руки и двигались в танце. Наверняка просто потому, что им так захотелось и не важно правильно это было или нет. Антон протянул ему руку, и Арсений, отведя от них на мгновение взгляд, принял её. Левая его рука легла во влажную большую ладонь Антона, а правая опустилась ему на плечо. Тот в свою очередь проделал то же самое. Они даже не шагнули в толпу — просто закружились на том же месте, возле дерева. Арсений давно не танцевал медляк — слишком давно, чтобы озаботиться тем, чтобы не отдавить случайно Антону ноги. И точно никогда не танцевал медляк, где ведущим был не он. Антон же направлял их движение, и получалось у них как-то удивительно синхронно и даже как надо… Хорошо. Будто они делали это не впервые в жизни. Вернув взгляд снова на пару мальчишек, он заметил, как те на них смотрят. Их переглядки длились не долго, пару секунд, но те довольно заулыбались в ответ. — Кажется, ты был прав, — Арсений обратился к Антону. — Им это было нужно. Антон тоже отвёл от них взгляд, теперь смотря уже только на него: — Не думал никогда, что буду значимым взрослым в таком контексте. — Жизнь, знаешь ли, умеет удивлять. — Я это понял ещё в тот момент, когда ты влетел меня в душевой. Только уже позже дошло, насколько это сильно важное для меня удивление. Спасибо тебе за это. Арсений с усмешкой склонил голову чуть в бок: — За то, что голый и пенный врезался в тебя? — Да. За то, что приехал сюда и так хаотично и ярко ворвался в мою жизнь. Прости, что сразу не сложилось — наверное, нам надо было через это пройти. Идиотскую вражду. Ты начал выводить меня на эмоции с первого же взгляда — пришлось чуть помучаться, чтобы понять, что это на самом деле не плохие эмоции. А другие совершенно. Я… Правда, спасибо. Арсений соскользнул ладонью по его плечу, сжимая так крепко, как на самом деле хотел бы прямо сейчас обнять его всего: — И тебе спасибо. За то, что позволил в твою жизнь ворваться. И мы не прощаемся вообще-то, если что. А то твоя речь немножко начала отдавать грустинкой. А мне это не нравится. Медленный танец закончился, и Антон нехотя отпустил его: — Знаю. Просто… Навеяло как-то. Это всё лагерные медляки. Пойдём, может, пройдём и тоже проверим своих? Скоро свечка — не дай бог разбегутся. ***** Ровно три недели назад — казалось бы, вроде так давно, но так недавно — в лагерь заехало несколько десятков автобусов, и территория вмиг заполнилась звонкими детскими голосами. Сейчас же всё происходило в обратном порядке — буквально несколько часов и в корпусах настанет тишина. Загоревшие и отдохнувшие, полные впечатлений, ребята потихоньку выходили с чемоданами из комнат и собирались у корпусов. Слёзы некоторых начинались прямо на этажах. Напоследок обнимались те, кто прожил в одной комнате, а теперь должен был отправиться домой разными автобусами, самолётами и поездами. Обменивались контактами и социальными сетями, фотографировались напоследок, утирая слезы рукавом футболок. В ход шли памятные подарки и стеснительные прощальные поцелуи украдкой. Катя начала плакать ещё после завтрака. Не скрывая эмоций, она обнимала каждого, и что-то наговаривала на ухо, отчего каждый их ребенок в отряде потом улыбался и сжимал руки вокруг неё в объятиях ещё крепче. Но и просить детей для такого было не нужно — они не отлипали от них с Арсением с самого пробуждения. Данил, чуть ли не ставший в первые дни смены самой большой катастрофой, прятал лицо в его футболке, обнимал за пояс и явственно слышно хлюпал носом: — Арсений Сергеевич, я так не хочу уезжать. Я буду по вам очень сильно скучать. Пригладив взлохмаченный вихрь на голове мальчика, Арсений с улыбкой приобнял его в ответ и поцеловал в макушку: — И я по тебе, Данила. Приезжай обязательно ещё — только в следующий раз точно без приключений. — Хорошо. Это я больше точно ни-ни. Никаких приключений, с меня хватит. Арсению очень хотелось верить, что тот усвоенный печальный урок останется с ним на всю жизнь. И никому, особенно родителям, не придется переживать подобный стресс в поисках этого маленького любопытного мальчишки. Но самая большая ирония той ситуации была вот в чём — она точно оказалась хорошим уроком для взрослых. Даже в какой-то мере поворотным, ведь тогда, почти три недели назад, именно после неё Арсений впервые увидел напротив себя не новоиспеченного врага, а единомышленника. Человека, друга, коллегу. Эта большая, благо закончившаяся положительно глупость одного маленького человека, стала победой для двух взрослых. И это было ещё одним подтверждением тому, что у детей много чему нужно было поучиться. Их с Катей почему-то не поставили на отъезд, но, может быть, это было и к лучшему. Он сам-то держался с трудом, а уж как пережила бы прощание на вокзале напарница, представлялось ещё сложнее. Поэтому прощание со своими детьми им пришлось организовать чуть раньше. Вытащив чемоданы в центр этажа, они встали вокруг них, собравшись в один круг и положив руки на плечи соседям. Это был последний момент, когда они были отрядом. Единым целым, прошедшим столько всего за двадцать один день. Арсений обвёл взглядом каждого по кругу, став называть имена: — Ваня. Саша. Игорь. Элина. Юля. Настя. Данила…. Все двадцать четыре имени. У него не было никакой заготовки или прощальной речи. Он вчера сказал всё на последней свечке, в их кругу под звуки последней песни и завязывание фенечек. Родилась какая-то спонтанная импровизация, на которую дети отреагировали сразу. При звуке своего имени каждый начинал улыбаться шире, расправлял плечи, поднимая голову и больше не пряча красные от слёз глаза. Дойдя по кругу до Кати, стоящей справа от него, он кивнул ей с улыбкой: — Катя. Она его понимающе подхватила: — Арсений. — А все мы кто? Громко. Ребята, казалось, только этого и ждали. От их громкого единогласного крика будто даже дрогнули стены: — Дваааадцаать второоой! Арсений повторил свой вопрос всё также громко ещё дважды, и также дважды получил не менее наполненный энтузиазмом ответ. Покидавшие этаж из соседних комнат дети и вожатые смотрели на них с интересом, кто-то даже зааплодировал в поддержку. За громким скандированием дальше последовал счастливый смех сквозь слёзы — последние уже никак было не остановить. Они лились у всех непроизвольно. Стоя в центре этажа, в окружении чемоданов и ребят, которых уже через полчаса больше не увидит и, возможно, больше вообще никогда, Арсений тоже сдался — глаза его вмиг наполнились влагой. Именно в этот момент он понял, что вот это ощущение, эти минуты он зафиксирует в своей памяти на всегда. И именно эти эмоции внутри — то, чего он не питал надежды встретить здесь, но нашёл. Почувствовал. Впервые, возможно, так искренне. Вчера утром он сказал Элине, что первый отряд как первый класс, наверное, не забывается. Сейчас он знал, что их точно не забудет. Несмотря на то, как много их у него ещё будет впереди. Эта приятно-грустная меланхолия накрыла его и не покидала ни когда они вышли все из корпуса и дошли до построения у главного входа, где когда-то впервые собрались. Ни когда ребята разошлись по своим колоннам и сопровождающим, с которыми приехали сюда три недели назад. Кстати, о сопровождающих он вспомнил впервые только сейчас. Его отряду с ними как-то повезло. Ни тем более тогда, когда первые колонны по отмашке Стаса направились по асфальтной дорожке в сторону главных ворот с припаркованными у выхода автобусами. Элина, проходя мимо в толпе, долго махала ему рукой и оборачивалась то и дело назад, пока не потеряла его из виду. Катя в какой-то момент примкнула к нему, он притянул её к себе, приобняв, и махать они стали уже вдвоём. Прошло буквально двадцать минут и парковка, и розарий напротив корпуса вдруг опустели. Непривычная тишина накрыла всех вокруг, и оставшиеся вожатые также растерянно и в полном смятении застыли на месте, как и они. А что теперь делать дальше? Как проводить вечер без двадцати одновременных просьб с разных сторон, жалоб и просьб поиграть. Все как будто успели об этом забыть. Арсений так погрузился в это забвение, что даже не сразу заметил ушедшую Катю и наоборот подошедшего Антона. Тот понимающе поджал губы и опустил руку ему на плечо. Чуть сжал, поддерживая. Арс повернулся к нему: — Как ты это всё проживаешь уже три года из раза в раз? Стало хоть чуть привычнее? Антон замотал из стороны в сторону головой: — Ни разу. Даже когда воспитателем стал — каждый раз одна и та же грусть. Но я научился концентрироваться на хорошем, и это немного помогает. — Это на чём же? — На них, — его рука указала в сторону еще видневшейся через зелёные ряды последней колонны. — На том, сколько много полезного мы им дали. Научили дружить и любить, пробовать что-то новое. Кому-то мы подарили положительные эмоции, которых они в обычной жизни дома никогда не получат. Тут у многих всё слишком непросто за пределами лагеря. К сожалению. Пусть такое сработало не с каждым, но я каждый раз уверен, что благодаря тому, что мы здесь делаем, среди них точно зажглись новые яркие звездочки. Антон всегда говорил о работе в лагере с романтизмом. Казалось бы, даже иногда с излишним, но Арсений заслушался его, запрокинув голову вверх и внимая каждому его слову. А когда тот закончил, посмотрел вслед по направлению его руки: — Если так, то я согласен переживать это снова и снова.