III

             — Нам нужно предоставить отчет о движении средств, — сказал Кэйа и понадеялся, что нервозность в голосе слышна лишь ему одному.              Ледовый дворец «Ордо Фавониус» встречал позднее зимнее утро. Коридоры и холлы купались в солнечных лучах, но в переговорном зале было сумрачно и тихо.              — Кому? — Венти непонимающе хлопнул глазами, да так и не открыл их, сползая на стол и кладя голову на сведённые руки. — Варке? Так он сейчас в Снежной. То ли берет штурмом какую-то гору, то ли госпожу Царицу. Я так и не понял до конца.              — Нет, — он помотал головой, — в «Рассвет».              — Но, милый, они не требовали от нас никаких отчётов, — Лиза взглянула на Венти и зевнула за компанию, — Или…              Она внимательно посмотрела сначала на Дайна, который упорно отводил взгляд, а потом и на него самого.              — О. Я поняла. Конечно, дорогой, отчет им не помешает. А почта…              — Письмо может попасть в спам, — быстро сказал Кэйа.              — Или вообще не дойти, согласна, — Лиза кивнула, — электронные письма они такие. Ненадежные. То ли дело голубиная почта или гонцы... Надеюсь только, — она оглядела его с головы до ног, — Так ты в «Рассвет» не собираешься.              Кэйа фыркнул. Конечно нет! Зря он, что ли, несколько дней назад отвёз свой лучший костюм в химчистку и даже потратился на новые сапоги — теперь-то точно из натуральной кожи. Он был готов. Даже машину с самого утра отогнал на мойку. Так что внешне все было идеально. Внутри же все кипело и брызгалось кипящим маслом просто от мысли, что скоро он увидит Дилюка. Посмотрит в его глаза, услышит его голос. Черт, а он точно к этому готов?              — Тогда я позвоню госпоже Росс и назначу время. А ты пока иди, готовься.              — Тренироваться иди, а не то что ты там собрался делать, — привычно заворчал Дайн.              Вообще-то именно это он и собирался сделать. Лёд всегда успокаивал его, казался куда весомее даже самой твёрдой земли под ногами.              И в этот раз тоже вышло именно так. Поэтому, когда на часы пришло сообщение от Лизы: «будь там к 16.45», Кэйа почти не паниковал. Почти. Разве что чуточку.              Зато, пока он стоял на самом длинном светофоре в Мондштадте и смотрел на пешеходов и снеговиков, слепленных на тротуарах; на рождественские украшения, гирлянды и елочные венки, в голову закралась неожиданная, но очень страшная в своей простоте мысль: а Дилюк вообще захочет его видеть? Захотелось развернуться и поехать обратно, в тишину своей квартиры, не сдирать корку с раны, оставляя там никому не нужные шрамы. Но ведь Кэйа сам это решил, никто не просил его об этом.              Нет, поздно убегать и прятаться в ледяном дворце, ожидая, пока храбрая девочка придёт и спасёт его из объятий злой королевы. Он сам должен был стать ею и растоптать осколки льда, которыми было выложено безнадёжное «вечность без тебя».              Потому что Кэйа хотел иную вечность.       «С тобой»              — Выглядишь как истинный грех, — одобрительно говорит Аделинда, после того, как обнимает его долго и крепко, — Так и надо. Только одна маленькая деталь…              Аккуратными пальчиками она расстегивает верхние пуговицы на его рубашке. Те самые, что он решил застегнуть уже заходя в бизнес-центр.              Теперь он видит ту сильную, целеустремленную женщину из рассказа Дайна. Но ее взгляд все тот же — нежность первой листвы. Он не заслужил этого.              — Госпожа Росс, — начинает он робко, но она одним взглядом заставляет его замолчать.              — Ещё раз услышу от тебя такие слова — и жизнь станет тебе не мила. Кэйа, оставь эти формальности. Уж поверь, мне их и на работе хватает. Ты принёс отчет? И, — она наклоняется к пакету в его руках, — Кажется, что-то ещё?              Он подумал об этом в самый последний момент: не приходить же с пустыми руками. И заехал в маленькую пекарню, которую держала одна старая леди. Накупил там крошечных, только выложенных из каменной печи, горячих пирожков и кренделей. Они с Дилюком буквально молились на эту пекарню: даже их скудных карманных денег всегда хватало на вкуснейший пончик с мягкой пудрой и шоколадной присыпкой. А потом можно было сидеть в стареньком сквере, отбиваться от голубей и пальцем собирать с чужой щеки капельку ванильного крема…               Хвала архонтам, она не закрылась. А хозяйка даже вспомнила его и, не слушая возражений, добавила в пакет лишней выпечки. Он еще крепче сжал его и всунул в руки Аделинде флешку и папку.              Нет, это все-таки была плохая идея. Он не готов.              — Вот… Передашь это Д-… господину Рагнвиндру? Срочные дела появились, и мне надо… — она хватает его за рукав, а кажется, что прислоняет к ребру дуло пистолета, пригвождая к месту.              — Кэйа. Прекрати. Ты ведь уже пришел сюда, так не убегай в последний момент.              — Он не захочет меня видеть. Я причинил ему боль, — шепчет Кэйа, пытаясь вырваться. Вот сейчас она отпустит его руку, вспомня, что он наделал… Чего он не ожидает, так это того, что Аделинда начнет смеяться.              — Ах, мальчики. Одного дуба желуди! Эти же слова я слышала от него самого несколько недель назад, когда он узнал о турнире и все стоял над душой, говоря, что связаться с вами должна именно я. Ты причинил ему боль, он причинил тебе боль — так что же в этом такого? Напомнить, сколько раз вы чуть ли не дрались, пытаясь решить, кто будет кататься первым? Или толкали друг дружку в сугроб? Или пруд? Или спорили, кто пойдет к господину Дайнслейфу, чтобы уговорить его позаниматься еще немного? Или…              Он замахал на нее руками. Уши горели — словно Аделинда оттаскала его именно за них. Она улыбнулась и погладила его по щеке.              — Мы люди, Кэйа. А людям свойственно ошибаться. Зато потом мы всегда можем сказать «прости» и попробовать сначала. Как и на льду: если у тебя что-то не получается, ты пробуешь снова и снова. Вот и все. Ничего непоправимого не случилось, просто жизнь не всегда вымощена лепестками роз, иногда вместо них почему-то оказывается битое стекло… Иди уже. Я отменила все его встречи на сегодня и отключила почтовый ящик — только тссс! Разговаривайте сколько влезет, или что ты там собирался делать.              Она ободряюще чмокнула его в щеку и, кинув девочке-секретарю «босса сегодня не беспокоить, все звонки переводить мне», удалилась. Девушка посмотрела на Кэйю, узнавая, и показала большой палец.              Кэйа подошёл к массивной двери красного дерева и замер. За ней был тот, чьё имя и образ он гнал от себя все эти годы, но огненные всполохи все равно встречали его каждый раз, когда он выходил на лёд; тот, кто показал ему настоящий Мондштадт и доказал, что здесь действительно жили драконы; тот, кто засыпал на его плече, а Кэйа и дышать боялся, так не хотелось отпускать из рук эту сладкую тяжесть.              За дверью был Дилюк — и Кэйа не мог больше ждать. Он постучал и быстро, с решимостью, с какой не заходил ни на один прыжок, вошёл внутрь.              Солнце давно зашло, и кабинет освещался лишь светом одинокой настольной лампы. По обеим сторонам высились антикварные шкафы, забитые книгами, сертификатами и подарками от клиентов. Низкий кофейный столик, пара кресел и диван, выглядевший так, словно на нем часто коротали долгие бессонные ночи. В большом панорамном окне был виден заснеженный город, а рядом, за массивным рабочим столом, сидел, не поднимая от экрана своих глаз, все еще самый красивый и любимый человек в Тейвате.              Кэйа засмотрелся: черты лица у него заострились, приобрели взрослую резкость, но та хрупкая нежность, похожая на дорогой фарфор, все еще колола кончики пальцев от желания прикоснуться. Волосы стали длиннее и еще непослушнее. Даже собранные в высокий хвост, они скорее напоминали взрыв лавы, стихийное бедствие, лесной пожар, а не обычные человеческие локоны. Конечно, он видел его на фотографиях, но даже профессиональные снимки не могли захватить всю ту живую мощь, красоту и силу, которой обладал Дилюк.              — Аделинда, у нас опять что-то с почтой? Я не могу отправить письмо вот уже три… — наконец-то он поднимает глаза и смотрит на Кэйю так, будто увидел привидение. Хотя нет — он всегда любил эти штуки, на привидение он бы смотрел с большим довольством. Архонты, о чем он вообще думает! —…минуты. Кэйа?              И голос у него был чуть глуше, чем Кэйа его помнил. Но, черт, какая разница, когда он звал его по имени?              — Привет. Я тут зашёл занести отчет по финансам. Спасибо, кстати, без этих денег можно было объявлять фальстарт и расходиться как в море корабли. А теперь вот работаем, не покладая рук. И ног, ха-ха.              Кэйа продолжал болтать какую-то чушь, не в силах остановиться. Он смотрел на Дилюка, а Дилюк смотрел на него — и этого было слишком, слишком много. Дилюка ведь надо было принимать как лекарство, тщательно соблюдая дозировку, но, хах… Кэйе нужно было все и сразу.              Дилюк коротко хмыкнул и спрятал лицо в ладонях, бормоча что-то себе под нос. Кэйа опять прикипел взглядом: теперь его поразили длинные пальцы с аккуратными полумесяцами ногтей; то, как меж ними алыми ручейками струились кудри, выбившиеся их хвоста. Невозможный человек — было ли в нем хоть что-то, на что Кэйа мог бы смотреть и не умирать внутри?              —…Я рад, что смог помочь, — наконец сказал Дилюк, — Сама идея такого турнира — замечательная. Не понимаю, почему никто больше не откликнулся.              — Ну, это для нас с тобой лед дороже любой драгоценности, а остальные предпочли бы вкладываться во что-то более прибыльное, — начал Кэйа и мысленно ответил себе оплеуху. Вот зачем? Почему ему надо было упоминать лед? Ещё и каких-то «нас» приплёл, дурак.              Дилюк наверняка не хочет иметь с ним ничего общего. Это Кэйа за несколько дней переосмыслил всю свою жизнь и теперь был готов вымаливать прощение, а у Дилюка была реальность, где не было места каким-то подростковым влюбленностям. Он был директором самой успешной в Мондштадте компании и носил невидимую корону короля винной индустрии всего Тейвата. Генеральный директор «Рассвета», человек с состоянием, на которое он мог позволить купить себе несколько государств и настоящих, а не ледовых дворцов.              Но Дилюк лишь сжал губы.              — Значит, они просто глупцы. А логотип «Рассвета» будет единственным на бортиках. Ты говорил об отчете. Давай я посмотрю его, пока ничего не работает.              Точно. Отчет. Тот самый предлог, что привёл сюда Кэйю.              И только сейчас он понял, что его руки оттягивает только пакет из пекарни.              —…Я отдал его Аделинде, — сказал Кэйа, чувствуя себя очень глупо.              И вот тут случилось волшебство. Дилюк рассмеялся, громко и чисто, а Кэйа мог лишь стоять и пытаться не подойти ближе.              — Зато у меня есть дары, — закончил он, приглашающе вытягивая пакет, — Пончики уже раскупили, но хозяйка обещала, что это ещё вкуснее. Не хочешь, — ах, и откуда в нем столько смелости, — прогуляться и попробовать?              Смех истаял. Дилюк бросил на него быстрый, нечитаемый взгляд и сразу же перевёл его на ранее незамеченную белую доску.              Судя по всему, это было подобие его ежедневника. Кэйа ужаснулся, когда увидел всю эту неделю, расписанную с утра до ночи. Она пестрела заметками, встречами, планерками и видеоконференциями, каждый день был расписан даже не по часам — по минутам. И ни о каком завтраке, обеде или ужине речи там не шло.              Как он вообще умудрялся выживать в таком ритме? А ведь близилось Рождество, и многие компании уже закрылись на праздничные каникулы….              — Я… — Дилюк колебался. Кэйа видел его руки, сжавшиеся в замок на столе, и применил последнее средство. Даже если отмести его желания и чувства, он просто хотел дать Дилюку, этому президенту анонимного клуба трудоголиков, хоть частичку свободного времени.              — Твоя почта сегодня не заработает. И все встречи отменены. А рядом есть небольшая ярмарка, где варят потрясающий глинтвейн.              Дилюк вздохнул.              — Аделинда?              — Аделинда, — подтвердил Кэйа, — Пойдём. Пожалуйста.              — Ты действительно… этого хочешь? — и Кэйа расслышал в его голосе странные, надрывные ноты. Те, виновником которых, был он сам — и эти годы, что разломом пролегли между ними. Но Кэйа никогда не боялся прыгать в пропасть: особенно, если на той стороне его ждал Дилюк.              — Очень, — сказал он честно. — Расскажу тебе этот отчёт в подробностях, о каких не знает даже Дайн.                     Они действительно гуляют. Вечер теплый и снежный: хлопья снега ложатся на их шарфы и пальто, остаются сиять там драгоценными брошами. Кэйа действительно говорит: о турнире; о том, кто уже согласился участвовать; о том, что Венти пишет под каждого индивидуальную программу и, кажется, даже сам записывает музыку; о Лизе, которая разработала убойную линию продвижения и дизайн, и что скоро рекламные точки в поездах, метро, автобусах, на автострадах запестрят анонсами, а в сети всем бедным людям, не успевшим спрятаться и включить «адблок», начнут показываться таргетные записи.              Дилюк с интересом внимает, пока глинтвейн в его стаканчике борется с зимним вечером. Но Кэйе не хочется говорить. Он хочет слушать, он хочет узнать, как прошли эти годы у него самого. Дилюк отмахивается: это скучно, Кэйа, не о чем там рассказывать.              Проблема в том, что все, что хоть как-то касается Дилюка, становится априори интересным для Кэйи. Он ведь не знает о нем ничего, кроме тех крох информации, что можно нарыть в интернете. Но теперь этого не хватает. Ему нужно знать о Дилюке все: что он любит, а что презирает. Готовит ли он до сих пор тот самый напиток смертников, также ли зачитывается детективами и сборниками хорроров. Засыпает ли, устав от работы, на чьем-то другом плече.              Но Дилюк скрытен до невозможности. Каждое слово из него приходится выдирать клещами. Кэйе от этого больно, стыло, безнадёжно.              Они доходят до одной из торговых площадей. Гирлянды мигают цветными огнями, старый фонтан не работает, но все равно подсвечен лампами, лавки и магазинчики закрыты до утра.              Но все равно это место он узнает из тысячи.              — Площадь дракона, — выдыхает он с восторгом. Кто бы знал, что ноги принесут их сюда.                            Тренировки тогда отменились из-за внезапной простуды Дайна. Они нагрянули в его квартиру с лекарствами и апельсинами, но он погнал их оттуда чуть ли не шваброй. Так они оказались предоставлены сами себе, и Дилюк, схватив его за руку, повёл Кэйю какими-то тёмными переулками.              Кэйе было пятнадцать. И вот уже три месяца он знал, что Дилюк ему нравится почти до беспамятства. И что с этим делать, он не понимал.              А виновником его беспокойства стала, конечно же, профессор Голд. Она позвонила ему как-то вечером и долго расспрашивала: о жизни, тренировках, соревнованиях, самом Мондштадте. Он отвечал, лёжа на огромном плюшевом медведе и уминая клубнику, что они купили на фермерском рынке, и в каждом своём рассказе упоминал Дилюка. Ну а как иначе? Они ведь везде были вместе.              — Вижу, ты все-таки полюбил его. Я рада, а то поначалу канючил и плакался, что хочешь вернуться домой.              Кэйа подавился ягодой.              — Ты что?! Мы с Дилюком просто друзья!              — Так я и не о твоём огненном мальчике, — Голд захохотала, — Я о Мондштадте говорила… Что ж, удачи тебе, Кэйа. Она тебе пригодится. Скинуть тебе ссылку на его фан-клуб? Там есть просто прекрасные фотографии…              —…Не надо, — он и так сидел там со своей фейковой странички, даже завел себе несколько единомышленников.              Профессор отключилась, и Кэйа попытался остудить своё полыхающее лицо холодными ладонями. Нет, нет, нет. Да, сердце у него замирает, когда Дилюк, этот безумец, штампует прыжки или пытается зайти на четверной аксель, а потом смотрит на него ярко и дерзко, пока в голову ему не прилетает салфетницей от Дайна; да, в груди сладко ноет, пока они разминаются вдвоём в зале перед тренировкой и помогают друг другу с растяжкой; да, однажды Кэйа настолько засмотрелся на то, как Дилюк выполнял кантилевер: то, как напряжены были мышцы его ног и торса, на то, как нежно при этом, по-лебединому, он вытягивал руки, а тело выгибалось натянутой скрипичной струной. В общем, Кэйа влетел тогда в бортик и получил от Дайна нагоняй. Да, он смотрел на Дилюка, но ведь это нормально — хотеть смотреть на что-то красивое? Вот и все. А потом он увидел в руке смятую клубничину и новым взглядом осмотрел комнату.              И внутренне взвыл. Красный вязаный плед, красный пушистый коврик у кровати, тапочки в форме красных панд, даже медведь, на котором он лежал — и тот был красным! А ведь только его одного он оставил из всего вороха подарков, что кидали на лед. И клубника, она была слишком ранней, совсем не сладкой, только вкус травы и воды, да и все, но он все равно купил ее, потому что…              Потому что красный цвет теперь настойчиво ассоциировался только с Дилюком. И Кэйа врал себе, когда говорил, что ему достаточно просто смотреть.              Бездна. Он влюбился в Дилюка.                            Последующие месяцы превратились в пытку. Кэйа не знал, что делать с этим чувством: он напоминал себе яблоко, в котором прогрызает себе путь маленький червячок. И вскоре от него останется только кожура, а внутри — отвратительное месиво из любви и отчаяния.              А Дилюк все шел, не выпуская его руку, помедлил на площади, кинув быстрый взгляд через плечо, и повёл их дальше, к подножию каменной лестницы, что вплотную примыкала к одному из домов. Они остановились только на самом верху, где кончались ступени и начинался тенистый сиреневый сад, сомкнувшийся пышными соцветиями над их головами.              Дилюк посмотрел на Кэйю, улыбаясь.              — Когда ты только приехал, то постоянно ныл, что тебя обманули и никаких драконов здесь нет. Помнишь?              — Конечно, нет, — Кэйа фыркнул, — Ну какие драконы, Дилюк? Мы же не в сказке. Их не бывает.              — Тогда смотри, — и он махнул рукой, показывая на площадь.              Кэйа посмотрел. Площадь как площадь. Таких маленьких уголков было много в старой части Мондштадта.              — Не на лавки и дома смотри, а просто вниз, — подсказал Дилюк, и пальцем указал на камни мостовой, цветом и материалом выбивающиеся из остального покрытия.              Тогда Кэйа увидел это — это были не просто камни, уложенные так по случайности. Они складывались в огромный, ветвистый рисунок, который даже отсюда, с высоты, было не охватить глазом полностью. Дилюк смотрел, как Кэйа становится на носочки, вытягивается, пытаясь рассмотреть детали.              — Самой площади уже больше тысячи лет, а этот рисунок выложили здесь, когда о самолетах еще даже не слышали. Тогда для кого он был сделан, Кэйа? Кто мог бы увидеть с высоты неба?              — Дракон, — прошептал он, изумленно переводя взгляд на Дилюка, — Он был вымощен для дракона.              Они потом долго еще стояли там. Дилюк с упоением рассказывал о других таких местах: высоченных старых воротах, широких улицах и таких же камнях, что формировали уже иные узоры. Кэйа слушал его, но думал совсем о другом: Дилюк запомнил его глупые слова, запомнил, и привел его сюда, чтобы тоже окунуть в свою сказку.              Пора было расходиться: Дилюка ждал репетитор, а Кэйю вечерние занятия в школе. Вдруг Дилюк охнул:              — Подожди, — и протянул руку прямо к лицу, легко дотронулся до мочки уха, этим касанием взрывая что-то внутри, пробежался пальцами по волосам, — Смотри-ка.              На его ладони лежал маленький цветок сирени. Он посмотрел на него и поднес к свои губам. Мелькнул кончик языка, и цветок пропал.              — Что ты делаешь? — глупо спросил Кэйа. Этого было слишком, слишком много для его влюбленного сердца. Или наоборот — слишком мало.              — У него было пять лепестков. Говорят, если съесть такой, то твое желание исполнится, — а потом тихо, отворачиваясь и собираясь сбежать, — А еще он был похож на твои глаза.              Кэйа поймал его за руку, прижал к стене дома, где, спасибо архонтам, не было ни одного окна. Дилюк посмотрел на него, испуганно и остро, и в то же время, в то же время… Кэйа прошептал:              — Ударь меня, если я сейчас сделаю что-то не так.              …Правы были те торговки с рынка, что писали на картонках с персиками «сладкие, как первый поцелуй». Потому что именно таким он и был: слаще меда, пьянее вина, бутылку которого он украдкой одолжил у Дайна; Кэйа не мог поверить, что простое соприкосновение губ может быть настолько трепетным.              Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, хотя из клубка, в который успели сплестись, так и не развязались.              — Пожалуй, это было самое быстрое исполнение желания на моей памяти, — пробормотал Дилюк и поцеловал его еще раз в самый уголок губы. Он почти светился от радости, и Кэйа с торжеством подумал, что таким счастливым видел его только на льду, после удачно сделанного прыжка или откатанной программы. Выходит, не только. Теперь Дилюк сиял, просто держа его за руку и, Кэйа был уверен, что и сам выглядит ничуть не лучше.                            — Площадь дракона? — переспросил Дилюк, и внутри у Кэйи все перевернулось. Он забыл? Или просто ему было неважно, что именно здесь… — Стой. Я не так тебя понял. Подумал, что ее успели переименовать, а я не в курсе. На самом деле она называется площадью Анемонии. Археологи только недавно занялись каменным рисунком — дань наследию, вот это вот все — и установили, что на всех сохранившихся площадях узоры формируют различные цветы, что росли в Мондштадте когда-то давно. Теперь осталась только сесилия, и то только благодаря тому, что какой-то садовод-любитель тысячу лет назад вывел новый сорт, пригодный для разведения в городских условиях. Раньше она росла только на вершинах холмов и гор… Смотри, а лестницу закрыли на реконструкцию. Что ты так на меня смотришь?              Кэйа не мог ничего поделать. Потому что Дилюк рассказывал об этом так, словно не было этих лет разлуки, словно только вчера они юные целовались там на вершине, осыпанные сиренью, а сегодня пришли сюда еще раз. Он все помнил, и теперь Кэйа просто не мог его отпустить. И он знал только один способ.              …Возвращались к офису «Рассвета» в уютной, усталой тишине — когда знаешь, что все сложится правильно, и никакие лишние слова уже не нужны. Парковка уже пустовала, лишь его машина играла на свету от фонаря снежными хлопьями.              — Дилюк, — сказал Кэйа, доводя его до раздвижных дверей. Он бы и дальше пошел — так не хотелось расставаться — но это было бы уже совсем неприлично. — Приезжай в «Ордо Фавониус». Хотя бы вечером, если выгадаешь свободную минутку. Венти и Лиза жаждут с тобой познакомиться, а Дайн скучает. И так ты сможешь контролировать проведение турнира, мне кажется, у тебя много опыта в организации. Утрем нос всем тем, кто считал, что у нас ничего не выйдет.              Дилюк замер. Сердце Кэйи замерло тоже.              — Ты хочешь этого?              Ах, какой простой вопрос.              — Да, — Кэйа чувствовал, как уходит земля из-под ног, но это все было неважно, — да, я очень этого хочу. Приезжай.