IV

                    Первый раз он встает на коньки совершенно случайно. В детском саду организовали экскурсию в Спрингвейл, где дети могли погладить оленей, покататься с самой длинной ледяной горки и посидеть на коленях у Санты. Снег за городом лежал огромными нетронутыми сугробами, похожий на горы сахарного песка, сосульки на крышах переливались привлекательнее любого леденца, а высокая мельница скрипела от налипшего на ее лопасти льда.              Дилюк ходил по протоптанным, посыпанным песком дорожкам в отдалении от своей группы. Он ведь знал, что Санты не существует. Никто не залезет к нему через дымоход, не выпьет молока и не съест печенье в маленькой аккуратной тарелочке под елкой. Отец считал, что в жизни не место сказкам.              Дилюк вышел за границы деревеньки: заснеженные просторы лугов, далекий темный лес впереди поражали взор, но тропинка все не кончалась, и он шел по ней, не зная куда идет. Она привела его к застывшему озеру с маленьким бугорком в центре. Лед синевел от чистого зимнего неба, а на нем танцевала фея.              Белая кожа, длинные волосы цвета спелой пшеницы, что ждет удара косой, легкое платье — словно ей не был страшен холод и мороз. Она взмахивала руками, кружилась, а золотая пыль танцевала рядом с ней. Фея была похожа на тонкую ивовую ветвь, что рассекает воздух не хуже хлыста (Дилюк знает это, потому что именно ей вступал в неравный бой с крапивой и чертополохом), ее движения были легче, незримее тени, а невесомое платье переливалось на солнце огненной чешуей, как у золотой рыбки. Или дракона. Вся она была какая-то неземная, залитая медовым светом, даже смотреть на неё было страшно — так и казалось, что взгляд потревожит ее танец, и она истает дымкой. А потом фея взлетела. У нее не было крыльев, Дилюк точно это знал, видел своими глазами, но она зависла в воздухе, крутанулась там быстрой, бело-золотой юлой и ухнула вниз.              Она упадет, подумал Дилюк обреченно, она упадет и исчезнет. Потому что фей не бывает, а люди падают и больше никогда не могут подняться. Но фея только смеялась, приземлившись так, словно ей это ничего не стоило, и взлетела еще раз. И еще.              Это казалось волшебством. Это и было им: то, как скрипуче пел под ее ногами лед, как золото волос искрилось на солнце. И тут случилось невероятное. Фея круто развернулась и быстро, одним слитным броском оказалась около него. Высокая, красивая, с лицом, каких он не видел даже у скульптур в музее.              Прекрасная.              — У меня появился маленький зритель, хм?              От испуга и удивления Дилюк отпрянул, запнулся о корягу и упал в снег.              — Осторожнее, маленький огонек, — она подняла его за полы куртки, стряхнула снежинки с носа и щек. — Тебе понравилось?              Она отвела его подальше от озера, пристроила около маленькой переносной печки. Здесь она двигалась не так свободно. Может, она была феей, что может жить только на льду? Как русалочка, которой каждый шаг на земле причинял лишь страдания.              — Все молчишь и молчишь… Я такая пугающая?              Дилюк замотал головой.              — Нет! Вы очень красивая! — фея засмеялась и спрятала улыбку рукой, — А еще вы… летали.              — О, — она присела рядом с ним, и тогда Дилюк увидел, что вместо человечьих ног у нее что-то странное, с острыми краями, искрящимися на солнце, — тоже хочешь попробовать?              — У меня не получится, — просто сказал Дилюк, — Люди не летают.              Люди должны слушаться старших, хорошо учиться, не доставлять неприятностей и соответствовать репутации своей семьи. Отец уже давно ему это рассказал. Не летать. Летать могут только птицы, драконы и, видимо, феи.              — А я тогда кто? — фея изломила тонкие брови, но Дилюк молчал, отводя взгляд, — Нет-нет, маленький огонек, каждый может это сделать. Стоит лишь только захотеть. А ну-ка!              Она подхватила его на руки, словно он ничего не весил. Вновь под ее ногами зазвучал, запел лед. Фея кружилась вместе с ним, а холодный, пахнущий сосновой смолой ветер, развевал их волосы. И тут он почувствовал это: легкий отрыв от земли, странную невесомость в теле, пушинки страха в горле — как на американских горках. Дилюк зажмурился.              — Не бойся, — шепнула ему фея, — я не уроню тебя. Лучше пошире раскрой глаза и посмотри, что за мир расстилается перед тобой.              Он так и сделал. Он ведь был послушным ребенком. Из труб деревеньки валил сизый дымок, где-то вдали звенела бубенчиками повозка, запряженная оленями, еще дальше был виден и сам Мондштадт, казавшийся отсюда огромным замком из сказки. Небо было чистым и синим, и эта синева ложилась на озеро под ними, словно бы это был не лед, а холодная студеная вода. Или тоже самое небо. А они были выше, выше облаков и зданий, выше снега и мороза, выше тех глупых слов о том, что люди не умеют летать. Он еще крепче вцепился в фею и громко, лучисто рассмеялся.              Может быть, у него тоже получится?              После фея отвела его обратно в Спрингвейл. Ухмыляясь, под изумленный взгляд Дилюка, стянула с себя коньки и дала их осмотреть, переобулась в обычные кроссовки, натянула на легкое платье пуховик и, взяв его за руку, пошла туда, где носился по площади Санта, со съехавшей набекрень бородой.              Увидев Дилюка, тот тоже взял его на руки. Это было странно — уже давно никто этого не делал… Он снова почувствовал себя маленьким и почему-то очень счастливым.              — Вот этого огонька, — сказала фея, — Мы увидим когда-нибудь на льду. И взвоем от красоты. Помяни мои слова, волчек.              Санта выдохнул и внимательно посмотрел на Дилюка.              — Вот этого? Ты уверена? А мне кажется, он не выдюжит.              — У вас борода отклеилась, — строго сказал Дилюк и дернул ее, отрывая с концами, — и все я выдюжу.              В следующий раз он увидит Варку лишь спустя несколько лет. Вспомнит его громовой раскатистый голос, а тот, положив ему на плечо руку, будет хохотать: «теперь-то у меня усы настоящие! Не отклеишь!»              А фея истаяла тогда золотой дымкой — и Дилюк уже не был уверен, была ли она там по-настоящему.              После той поездки Дилюк не мог не думать о коньках. Он нашел в сети видео выступлений фигуристов и смотрел их с таким интересом, с каким не глядел ни один мультфильм. То, что они творили на льду, было не волшебством, не магией, а годами упорных трудов. Дилюк слушал интервью тренеров, впитывал короткие обучающие ролики, тренировался сам: разбегался и крутился в воздухе, тянул носочки и пытался сесть на шпагат.              В темноте, потому что отец не должен был узнать, он раскидывал руки и кружился — как кружилась тогда на озере фея. Но все это было не то. Не хватало главного: коньков и льда под ногами.              И Дилюк знал, что на этом все и закончится. Отец не разрешит: он признавал лишь то, что поможет Дилюку в дальнейшей жизни. А фигурное катание уж точно не входило в эти планы.              Но однажды Аделинда, забиравшая его после занятий, вдруг сказала:              — Заедем в ещё одно место. Ты не против?              Это оказался магазин со спортивными товарами. Продавец быстро подобрал для него коньки и специальный костюм, а Дилюк все смотрел и не мог поверить. Он тронул Аделинду за руку:              — Отец ведь не разрешит.              Она приложила палец к губам и подмигнула.              — А мы ему и не скажем. Считай это подарком для меня, маленький, и не думай об этом. Все хорошо.              А после она отвезла его на каток. Его заливали на центральной площади новой части города на всю зиму. И пообещала, что они будут приезжать сюда каждый раз, как выпадет свободное время.              Сначала ничего не получалось. Ноги разъезжались и дрожали как у новорожденного олененка, он падал, падал и падал. А потом, как-то незаметно, лед перестал быть пугающим и скользким. Он все еще не пел, как под ногами феи, но уже не казался таким страшным. Дилюк научился скользить, тормозить, ехать спиной вперед, делать фонарик и отрабатывать толчки. Аделинда нашла огромную книжку по обучению и зорко следила, чтобы он правильно делал начальные фигуры и позиции, правильно работал с телом, руками и ногами.              Так пролетела зима. Настала оттепель и каток перестали заливать. Тогда Аделинда стала отвозить его в большой торговый центр, где он был круглогодичным. Именно там, спустя почти полгода, одна из тренеров, что была тогда на льду, подъехала к ним, спросила, почему мальчик еще не делает прыжки и позвала в свою команду. Аделинда поджала тогда губы: она понимала, что вдвоем они мало что могут сделать, но Дилюк тогда осторожно взял ее за руку. Он не хотел, чтобы она пострадала из-за его желаний. Хватало и того, что ей пришлось оставить работу и почти целыми днями уделять время только ему одному.              Тренер, к его удивлению, не обиделась от отказа.              — Давайте тогда я просто буду иногда давать вам советы? У мальчика есть способности, ему надо развиваться дальше. Моры не надо, считайте это моим вкладом в будущее фигурного катания. Хоть что-то я для него сделаю.              И вот тогда, благодаря ее мягким, но строгим наставлениям, Дилюк выполнил свой первый прыжок. И, как это бывает, хоть раз ощутив бесконечность и восторг, он больше не мог от них отказаться.              Так текли годы. Он освоил базу, начал даже делать двойные прыжки, спирали и сложные вращения. Тренер сокрушалась: такой талант пропадает, на соревнованиях его бы все штабы попытались оторвать с руками. Дилюку было двенадцать, и его мир начинался и заканчивался на этом катке, посреди вечно шумящего молла.              Но Аделинда не могла с этим смириться. И в одну из суббот, после дополнительных занятий, они поехали куда-то долгой, незнакомой дорогой. Она привела их на окраину Монда, где город уже проигрывал сосновому лесу, а здание, со своими острыми углами, казалось одиноким и чуждым. Дилюк узнал его: это был ледовый дворец «Ордо Фавониус», и не понимал, что они делают здесь. Но Аделинда лишь улыбалась, пока вела его по тихим коридорам. Когда последняя дверь распахнулась, перед ними возник зал с высокими потолками и рядами кресел, уходящими куда-то в вышину. А по центру белел огромный, во много раз больше того, в молле, каток. И, как и там, давным-давно на озере, лед переливался в искусственном свете ламп, искрился нетронутой пеленой и звал Дилюка к себе тихой, слышной только ему одному, песней.              — Дилюк, — сказала Аделинда, пока он гипнотизировал взглядом лед и думал, что больше всего на свете хочет попробовать его на прочность, — Познакомься. Это твой новый тренер, господин Дайнслейф. Теперь ты будешь тренироваться здесь, под его руководством. Мы уже… поговорили с твоим отцом, он согласился.              Дилюк не мог в это поверить. Слова Аделинды не могли быть правдой.              Не мог Дайнслейф, лучший тренер во всем Тейвате, оказаться здесь и согласиться работать с ним. А отец просто — не мог согласиться.              Но Дайнслейфу были чужды его метания. Он осмотрел Дилюка цепким, острым взглядом, махнул рукой.              — Через месяц у тебя первое соревнование. Занимаемся два раза, с утра и вечером. Дома разрабатываешь мышцы, слушаешь и учишь вот это, — он протянул ему флешку, — Здесь музыка и расстановка твоих программ. А сейчас бегом в раздевалку. Времени совсем нет. Почему ты стоишь?              Потому что не могло этого произойти. Но Дайнслейф смотрел выжидающе, а Аделинда мягко толкнула его в спину.              — Беги быстрее.              К своему изумлению, этот турнир он выиграл. Судьи смотрели на него, незнакомого подростка, выскочившего незнамо откуда, выпучив глаза. Смотрели, но ставили баллы, а Дилюк скользил по катку, наслаждался чувством полета, светом огней и аплодисментами толпы, что начались, как только он встал из финальной позы.              С Дайнслейфом — Дайном — они неожиданно быстро сработались. Оба были фактически чужаками, «выскочками», как называли их за глаза, но им было все равно. У них был лед, возможность ставить программы и участвовать в соревнованиях, а остальное было не так уж и важно.              Дайн приучил его пить по утрам кофе, водил его вместе с Аделиндой на выставки, мюзиклы, балет, в музеи и консерваторию. Потому что, говорил он, грош цена твоей программе, если ты не понимаешь, о чем она.              А потом в его жизни появился Кэйа. Ершистый, задиристый поначалу, он лип к Дайну и буквально шипел на Дилюка. Ему это было не впервой: и в гимназии, и здесь, на катке никто особо не хотел с ним общаться. Что уж говорить о товариществе.              «Не подружимся», — все-таки с мутной тоской подумал Дилюк.              …А через неделю они уже были не разлей вода. Словно бы знали друг друга всю жизнь — и даже больше.              Тогда Дилюку казалось, что в часах появилось больше минут, а в неделе — дней. Иначе он не понимал, как может все успевать. Хоть теперь отец и хвалился перед своими партнёрами не только его академическими успехами, но и спортивными, в учебе никаких послаблений не произошло. Наоборот, ему наняли репетиторов, с которыми он занимался даже в машине, пока ехал из гимназии на каток, а с катка к другому репетитору.              Но усталости — не было. Может, дело было в его юности, но Дилюк знал, что виной всему то счастье, которое он испытывал, стоило распахнуть последние двери дворца и услышать звонкое:              — А мы тебя уже заждались!              Если бы можно было — остаться там навсегда, застыть самой счастливой в янтаре мушкой, чтобы вечно ему было шестнадцать, чтобы с неба, как звезды, падала сирень, а Кэйа стоял и улыбался ему самой счастливой улыбкой во всех вселенных. Засушить его гербарием, заточить в эпоксидную смолу, повесить на шею талисманом и оберегом.              Дилюку казалось, что он непобедим, а впереди уже маячил переход во взрослые, грядущая Олимпиада и их совместная жизнь с Кэйей: они решили, как только им исполнится восемнадцать, снимать на двоих квартиру. Призовых с лихвой на это хватало, а стеснять и дальше Дайна и каждый раз заставлять водителя мотаться с поместья в Монд, им не хотелось.              Он шёл по жизни босиком, а ледяная крошка щекотала его ступни.              А потом — громом среди ясного неба, прямо перед последним соревнованием в году, Аделинда обняла его крепко-крепко. Он почувствовал, как она дрожит и понял, что уже стал выше ее. На самом видном месте в холле белели листы бумаги, Дилюк поднял их и тут же выронил — они обожгли ему пальцы.              Это были документы о его уходе из «Ордо Фавониус» и поздравления об успешном принятии в бизнес-колледж «Цисин» в Ли Юэ.              Лишь тогда он понял, что отец не отказался от своих планов, а крошка под его ногами была не осколками льда, а битым стеклом, что до крови изрезала ноги.              Ему хотелось выть. Упасть перед отцом на колени и умолять. Просить, чтобы он не отнимал у него тот свет, что каждый день будил его по утрам.              Не отнимал у него Дайна.              Лед.              Кэйю.              Все было тщетно, все было бесполезно. Ему больно было смотреть на Аделинду, удушающе стыдно — на Дайна, хотя тот, понимал Дилюк, ни в чем его не винил.              Но легче от этого не становилось.              Когда он в последний раз стоял на пьедестале, не слыша и ничего не видя, он оглянулся. За его спиной стояли люди. Те, что своей бескорыстной добротой расправили ему крылья. Фея, что показала ему небо и пение льда, Санта-Варка, что стоял за их тренерский штаб несдвигаемой горой, преподаватели, которые подчас закрывали глаза на его опоздания и несделанную домашку, та девочка-тренер, благодаря которой он впервые смог прыгнуть, хозяйка пекарни, всегда кладущая им в пакет лишний пончик.              Аделинда. Дайн. Кэйа.              Он подвел их всех.              И когда Кэйа бьет кулаком по шкафчику в раздевалке, узел развязывается. Хрупкая надежда сохранить хотя бы то, что осталось, падает в пропасть.              Дилюк спрашивает его мягко и нежно:              — Чего ты хочешь, Кэйа?              И Кэйа отвечает.                            Колледж — та же школа, только в иной палитре. Многие его узнают и просят автограф, преподаватели хвалят за отличные работы, он даже находит себе приятелей. Тех, кто тоже оказался здесь по воле родителей, а не из-за своей мечты. Они вытягивают его из бездны, медленно, но верно: вместе доезжают до песчаных аквамариновых отмелей, гуляют по городу, взбираются по тайным тропам на отвесные скалы, откуда открывается вид, достойный божества.              Дилюк старается не думать о прошлом. Не вспоминать. Тело ломит от желания вновь оказаться на льду, сердце раскалывается от тоски по Монду и всем, кто остался там.              Так проходит несколько месяцев. И в конце апреля, посреди пары, душу — или то, что от нее осталось — рвёт в лоскутки звонок от Эльзера.              Отцу стало плохо на работе, его везут в больницу.              В небе тогда разыгралась первая за эту весну гроза, и все авиарейсы отменили. На поезд были раскуплены все места на ближайшие две недели, но кассир, увидев его бледное, осунувшееся лицо позвонила кому-то.              — Билетов нет, но ты можешь поехать вместе с проводником.              Поезд ехал медленно, слишком медленно.              И когда вечером Аделинда позвонила ему и прошептала страшно спокойным голосом, что отца не стало, он выронил телефон из рук, а проводница обняла его и баюкала в своих руках, пока на глаза наконец-то не набежали горячие, обжигающие слёзы.              На свой день рождения он стал сиротой.              Ничего у него не осталось.              Похорон он не помнил. Только лепестки яблонь и груш, что заслоняли небо; мокрую, чёрную землю в своих ладонях. То, как на секунду среди туч, выглянуло солнце, и слепыми пятнами побежало по равнинам.              Поверенный, наследство, винокурня, погружённая в тишину и скорбь.              Он вернулся на учебу спустя неделю.              И ректор, госпожа Нин Гуан, вызвала его к себе на следующий день.              — Я сожалею о твоей потере. Мы все скорбим о твоём отце, — сказала она, — Ты мог бы остаться на подольше, прийти в себя, никто бы тебя не осудил.              Но Дилюк знал: стоило ему ещё хоть несколько минут провести в доме, где каждая деталь надрывно кричала об отце, он бы никуда не вернулся.              Он исхудал так, что одежда висела на нем мешком.              Нин Гуан вздохнула. Обошла стол и заключила его в цепкие, неожиданные объятия. От неё пахло глазурной лилией и дымом благовоний. Незнакомый, не вызывающий никаких воспоминаний запах. Он схватился за неё, как утопающий.              — Сейчас тебе очень больно. И эта боль никогда не пройдет, она будет с тобой навсегда. Но, — кольцами она пробежалась по его волосам, — Это не конец. Когда-нибудь она станет лишь дымкой, что висит над морем после дождя. Ты сильный, ты смелый, ты храбрый. Тебе кажется, что все пропало. Но, мальчик, поверь мне — огонь, который я и многие другие видят в тебе, никогда не затухнет. Ты сильнее бездны, что простерла над тобой руки. Помни об этом. Ты вновь засияешь так, что людям будет больно на это смотреть, но и отвернуться они не смогут.              Он кивал тогда, потому что горло сдавило веревкой, не позволяя не то, что говорить — дышать. Пока Ли Юэ насыщался красками лета, Дилюк учился жить заново. В новой реальности, где ни одного якоря у его маленького кораблика не осталось, компас сбоил, и он вёл его почти наощупь, стараясь не наткнуться на темные рифы, не рассыпаться окончательно.              В фигурном катании наступило межсезонье, и громкие переходы, анонсы и слухи окончательно отвели внимание от его персоны. Он радовался этому: теперь никакая тень не падала на Дайна, никто не мешал Кэйе засиять яркой, самой прекрасной звездой в своём первом взрослом сезоне.              Он не вернулся домой на каникулы, но отправился в короткое путешествие по Тейвату. Может быть, это странствие в какой-то мере спасло его от одиночества, потому что там была зелень тропиков Сумеру, ее удушающая, бесконечная пустыня; простор водной глади Фонтейна, подводные пещеры и удивительные в своей роскоши сады; Снежная с ее вечным холодом и величием, и в противовес морозу, с радушием и гостеприимством местных; Натлан — край спящих вулканов, диковинных птиц и разломов, где сияют драгоценные камни. Он уже бывал в них раньше, на соревнованиях, но видел только мельком. Теперь же красота и очарование стран раскрывались перед ним во всем своём многообразии.              Иногда, задумавшись, он поднимал взгляд на звёзды. И думал: я не одинок.              Пусть ты никогда не захочешь меня видеть, но мы все ещё смотрим на одно небо.                            Осень в Ли Юэ — золото. Солнце ложится на пагоды, паутинки в воздухе, что нити шелкопряда, озера вдали похожи на огромные монеты моры.              В один из дней в конце сентября его ловит помощница Нин Гуан и просит явиться в один из самых дальних корпусов. Он никогда не бывал там раньше.              — У меня занятия до семи, — хмурясь, говорит он.              — Ничего, наш гость готов подождать.              Уже на закате он идёт туда, ни о чем не гадая. Листья гинкго шуршат под его ногами, похожие на рыбьи хвосты. Корпус больше смахивает на ангар с окнами-бойницами, но он толкает дверь и заходит в кромешную тьму.              Шаги отдаются эхом, пока он идёт дальше, подсвечивая путь фонариком.              Вдруг по всему залу зажигаются прожекторы. Они бьют по глазам, но Дилюк все равно видит — безбрежную гладь льда, нетронутую никем, ждущую, манящую.              Он слышит смех, который думал, что забыл, что он приснился ему когда-то, тысячи дней назад.              — Я говорила, что мы встретимся, огонек. Жизнь длинная, но лед — ещё длиннее.              Дилюк неверяще поднимает взгляд.              Перед ним стоит его фея