V

                    Дилюк смотрел на лед. Лед смотрел на Дилюка. Чистый, нетронутый, недавно залитый, он ждал тех, кто завтра с утра оставит на нем первые следы. Может быть, это будет Кэйа. Он говорил, что всегда приезжает раньше остальных и любит кататься в тишине и одиночестве, пока на каток не съедется первая группа мелкоты.              Лед смотрел на него и звал, как и прежде. Словно ждал его все это время.              — Он не собака, не укусит, — раздался позади веселый голос. Дилюк обернулся. На одном из стульев в позе лотоса расположился Венти. Сидел, подперев щеку рукой, и с озорством осматривал Дилюка — как диковинную зверюшку в зоопарке, — Говорят, у воды есть память! И, кто знает, может он все ещё тебя помнит. И хочет, чтобы ты прямо сейчас испортил его девственную чистоту, а?              Дилюк тоже хотел. Тело сводило от желания опять почувствовать себя свободным, никому ничем не обязанным. Ощутить, что все двери перед тобой раскрыты настежь, распахнуты окна, сломана проржавевшая клетка.              — Я не могу, — сказал он, и рот наполнился горечью.              — Почему? — Венти склонил голову на бок, как делают птицы, и подмигнул, — Боишься, что все забыл?              Если бы дело было в этом. Как раз наоборот: он знал, что стоит лишь ступить на лед, то не сможет остановиться, пока не станет хватать дыхания, пока мышцы не прожжет сладкой судорогой, а мокрая челка не упадёт на глаза. Голд шутила, что с катка его порой надо было выводить чуть ли не на привязи — как расшалившегося коня. А как иначе? Он жил, сидел на семинарах и лекциях, выступал с докладами, писал жуткую в своей тягомотности диссертацию, чтобы вечером снова оказаться в том ангаре и кататься, кататься, кататься — часы напролет. На льду он забывал обо всем: боль об отце лопалась воздушным шариком, тоска по Монду растворялась сахаром в горячем чае, чувства к Кэйе… чувства к Кэйе никуда не уходили, но лед стирал острые, зазубренные их грани, оставляя лишь смутную горечь. С этим можно было жить. Эта арена не заменила ему родной до последней царапины на плитке «Ордо Фавониус», но, по крайней мере, хоть ненадолго возвращала ему — себя.              А теперь, посмотрите-ка, прошли годы, круг жизни сделал очередной оборот, и Дилюк вновь оказался здесь. В месте, которое когда-то мог по правде назвать вторым домом, где была знакома и родна каждая трещинка в стене, яркие скрипучие сидения, запах хлорки и табака, звук, похожий на птичий свист, с каким включались лампы над катком. Он смотрел на лед, искрящийся в их искусственном свете, и с каждой секундой все больше не понимал, что здесь делает.              Во всем был виноват Кэйа, что ядовитым мороком возник в его кабинете несколько дней назад. Его слова и взгляды, аромат парфюма, похожий на снежный, опасный шторм, и сам он — весь какой-то длинный и тонкий, острый как заточенный кинжал или стебель дикой розы. Но он смотрел на Дилюка так ломко и хрупко, с какой-то почти отчаянной надеждой, что Дилюк вслушивался в его голос, а сам до боли щипал себя за кожу — потому что все происходящее казалось странным сном, после которого просыпаешься еще более усталым и грустным: и неработающая почта, и внезапная тишина в рабочих чатах, и Кэйа, протягивающий ему пакет со сладкой выпечкой.              Может, и не было в его взгляде всего того, что увидел там Дилюк. Может, за столько лет Дилюк разучился его понимать. Но ему так хотелось обмануться, поверить, что этот красивый до невозможности мужчина пришел сюда не просто выразить свою благодарность за спонсорство.              Этот изменившийся, повзрослевший Кэйа напоминал изысканный десерт, который Дилюку подарили клиенты из Фонтейна — хрупкие цветки диких фиалок, что собирают лишь раз в году на одном из склонов Мон Атонеки, окунают в медово-карамельный сироп и выпекают прямо там, на открытом воздухе. Аделинда была в восторге, а Дилюк не особенно понял всего этого пиетета: трава травой, просто в сахаре. Цветки клевера, растущие в полях у винокурни, были куда слаще. Теперь же Дилюку хотелось вновь попытаться распробовать тот сладко-кислый цветок с нотой горчинки — может, именно таким на вкус был новый Кэйа, оставивший за спиной их прошлое?              Но потом на улицах падал крупный, невесомый снег, маленькие снеговички под деревьями улыбались им глазами-пуговками, от стакана с глинтвейном жгло пальцы, а внутри становилось пьяно и гулко. А рядом шел Кэйа, весело загребая снег и пожухлые листья своими дорогими туфлями; разом потерявший весь лоск, ставший вновь смешливым и ребячливым, знакомым и близким. Были их шаги по безлюдным паркам и мостовым и дыхание, вырывающееся паром, и погруженная в тишину площадь дракона, где счастья было так много, что Дилюк думал, что у него должны вырасти крылья.... Был Кэйа, который шел обратно к офису так медленно, словно не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась, словно не хотел отпускать Дилюка.              Были его слова, сказанные на прощание:              «Приезжай. Я очень этого хочу»                     И Дилюк приехал. Он списывал все на случайные совпадения: просто встреча с партнером была назначена в ресторане неподалеку, просто она закончилась почти на час раньше, а дальнейший вечер был свободен, просто… Да кого он обманывает. Дилюк схватился за это нежданное приглашение, как за веревку на краю пропасти. Может, Кэйа сказал это лишь из приличия или благодарности. Не мог он действительно пожелать, чтобы Дилюк вернулся. Не мог. Но внутри свербело и плавилось, маленький росток надежды пустил свои корни и отказывался исчезать просто так. Поэтому он и оказался здесь: вошел через черный вход, который никогда не запирали; миновал полутемные коридоры и пришел к арене, чтобы увидеть лишь пустой каток, на котором он падал и поднимался тысячу раз.              — Ау! — Венти вырвал его из сети размышлений, — знаешь, как я говорю? «Если грусть накатила — то и ты накати»! А в твоем случае: прокатись. Не так много времени прошло, уж стоять-то на льду ты не разучился. Этих двоих все равно сегодня нет, шуршат на стадионе по поводу турнира, я особо не вникал. Так что никто, так сказать, тебе не помешает устроить… м-м-м, рандеву с твоей альма-матер! Давай-давай! А меня можешь не считать за зрителя, я так — предмет декора. Ну?              — Я не могу, — повторил Дилюк и сразу же пояснил, видя как надувается возражениями Венти. Внутри одновременно свили гнезда спокойствие, что Кэйи здесь не было, что новую встречу придется отложить еще на немного, и разочарование из-за того же самого, — у меня коньков с собой нет.              — Тьфу ты! — он даже вскочил, — Ты находишься в ледовом дворце, золушка моя! Уж туфельки-то мы тебе подберем. Подожди, — и принялся кому-то звонить, — алло-алло, Дайн? Вечер добрый! А знаешь, кого я тут встретил? Не белочку, прекрати ерничать! Тут твой ученик приехал, тот самый, про которого ты все время мне говоришь, что он тебя никогда и никак не сможет подвести и разочаровать!              На этих словах Венти хитро стрельнул взглядом в Дилюка — и, хах, пуля попала прямо в сердце. Пришлось сжать руки, чтобы хоть как-то справиться с внезапной раной. А Венти все продолжал:              — Так вот! Он одолжит твои коньки? Ага, так я и думал, тебе для него ничего не жалко, спасибочки!~.. Он не взял трубку.              Дилюк выдохнул.              — Но! — Венти погрозил ему пальцем, — Все, что я сказал — чистая, как огненная вода из Снежной, стопроцентная правда. Знал бы ты, как грустно было ходить с ним по барам все эти годы: один бокал и пошло-поехало «а вот Дилюк то, а вот он бы точно там выиграл, и аксель у него лучше выходит, и кто вообще ставит такие баллы за вращение, они что, вообще все позабыли…», я очень жалел, что не успел тогда поработать с тобой, кстати. Что-то такое в тебе было…              Он забрался на бортик и закачал ногой, вырисовывая руками непонятные фигуры в воздухе и бормоча под нос. Дилюк осторожно, почти на цыпочках попятился к выходу, но Венти вцепился в рукав его пальто и плотоядно улыбнулся.              — Куда это ты? Раздевалка в другой стороне! Иди туда, а я сейчас принесу коньки!              Ничего в ней не изменилось за эти годы. Все также пахло гелем для душа — запах печенек боролся с ароматом искусственной кожи; мокрыми носками и чипсами; на шкафчиках молодняка были налеплены календари и стикеры, на лавках валялись позабытые шапки и шарфы. Дилюк прошел по раздевалке, находя когда-то «свой» шкафчик: скучный и серый. Открывать его не стал — уходя он не срывал с дверцы фотографии, записки и забавные наклейки, не до этого ему было, себя бы хоть унести отсюда в целости, но теперь там точно было пусто: наверняка уборщики уже давно очистили его до блеска, а может, это даже был Кэйа, срывающий их совместные фотокарточки, чтобы ничего здесь больше не напоминало о Дилюке. Сам бы он, наверное, сделал именно так. А потом сидел над этим ворохом, давя в себе вопль.              Интересно, Кэйа тоже переодевается здесь? Скорее всего, нет — возможно, у него есть нормальный шкаф в тренерской комнате. Наверное, он не приходит сюда и не вспоминает то, как закончился их последний вечер.              Зато Дилюк хорошо это помнил. Оно всегда было рядом, как неупокоенный дух — каждый раз, когда Дилюк тянулся к телефону, находил там знакомое имя и хотел нажать на кнопку звонка, его мертво и холодно обнимали со спины, шептали в ухо: а ты уверен, что он о тебе помнит, что ты ему нужен, после всего, что вы друг другу сделали?               Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза. Под веками возникла та же самая раздевалка. Лампочка на потолке мигала и все грозила перегореть, на полу валялась его сумка, выпотрошенным и обескровленным животным. Он, весь какой-то маленький и побитый, будто ему уже было не семнадцать, сидел на этой же самой лавке, вслушивался в сбитое от злости дыхание Кэйи и старался не закричать. Кэйа стоял перед ним, вытянутый, напряженный, весь состоящий из острых, режущих граней. Он не понимал, не мог понять. А Дилюк не мог подобрать слов, чтобы объяснить. Потому что самому — больно, так больно, что дрожат искусанные в кровь губы, так беспросветно, ведь никто его не вытащит из этой пропасти, никто не спасет. Он даже подумал: а что, если рассказать Кэйе все как есть, что он не виноват, что он хочет, хочет кататься дальше, остаться здесь… Сказать ему: давай убежим, Кэйа, только ты и я. Мне будет восемнадцать, я смогу работать, даже здесь, на катке я мог бы тренировать малышню. Отец не сможет мне ничего сделать. Или мы могли бы уехать — куда угодно: Натлан, Сумеру, Снежная. Я копил со своих призовых, нам хватит моры, чтобы справиться. Укради меня, спаси меня, я не хочу, я не хочу…              Но Дилюк смотрел на Кэйю. Красивого даже сейчас, в своём искреннем непонимании и злости. Смотрел и осознавал: он не сможет этого сделать. У Кэйи впереди — будущее, полное славы, рева трибун, побед и золотых медалей. Жизнь, длинная и яркая. Как можно это разрушить только из-за своего эгоизма? Никак нельзя, и даже сейчас Дилюк считал, что поступил тогда правильно. Легче от этого не становилось.              — А-у-у, — Венти аккуратно приоткрыл дверь, — Прости, что прерываю твое… что бы это ни было… Но вот коньки, айда на лед.              На арене он отпер калитку, вновь вскочил на бортик и снисходительно улыбнулся, как ни в чем не бывало.              — Не бойся, я никому не расскажу о твоих падениях! Может валяться сколько угодно!              Но Дилюк его уже не слышал.              Может, у воды действительно есть память. Иначе как объяснить, что, только ступив лезвиями на лед, Дилюк не мог больше ждать. Он сорвался с места пущенной стрелой, очертил круг по всему катку, закрутился огненным вихрем.              Венти что-то кричал, но Дилюк уже его не слышал.              Он летел.              Как свободная от клетки птица, как ветер, как летят звезды на последний поклон. Лёгкая спираль, каскад, вращение. Ещё каскад. Аксель — двойной, джинсы слишком сковывали движения.              В голове смеялась его фея, говорила весело: куда ты торопишься, мальчик, никто у тебя не отнимет это. У тебя могли отобрать лед, дом, тренера, Олимпиаду, но тебя самого — никогда.              …Когда он закончил, Венти уже прекратил кричать. Сидел с круглыми как чайные блюдца глазами и, вот бездна, снимал все это на телефон.              — Ты… ты… — он не смог подобрать слов, спрыгнул с бортика и запрыгал вокруг Дилюка попрыгунчиком, — Это что вообще такое было?! Так не катаются после долгого перерыва, ты должен был кататься как тележка по ленте, а не вот так!              — Прости, что не оправдал твои ожидания, — усмехнулся Дилюк, утирая с лица пот и выравнивая дыхание.              — !!! — Венти закричал что-то совсем уж неразборчивое, — Признавайся, в Ли Юэ тебя кто-то тренировал. Старый пройдоха Чжун Ли? Леди Алиса? Сянь Юнь? Кто?! Я пожму ему руку и может горло, что прятал такое от меня!              Дилюк помолчал. Он знал, что имя, которое он сейчас произнесёт, ворвётся в тишину катка извержением вулкана.              — Профессор Голд, — просто сказал он.              Венти упал как подкошенный. Заозирался по сторонам с ужасом, словно бы одно ее упоминание могло материализовать эту ужасную женщину прямо за его спиной. Дилюку всегда было смешно от этого: прекрасная фея, что когда-то давно привела его на лед, а после — спасла, вытащила из темной бездны, была самым страшным кошмаром современного фигурного катания.              — Нет, — замотал головой Венти, — не-е-ет, ты меня разыгрываешь. Плохая шутка, господин Дилюк!              — Я не шучу, — он пожал плечами, — Можем ей позвонить, и она все расскажет.              — Не надо!              Они помолчали. Дилюк чувствовал, как медленно успокаиваются мышцы, как что-то внутри тоже — становится тише и спокойнее.              Права была его фея, когда говорила, что надо хотя бы попытаться.              — То есть ты… — Венти приходил в себя, и глаза его зажигались новыми догадками, от которых становилось не по себе, — Ты можешь кататься. Причем хорошо. Да что там хорошо, чуть подтянуть — и привет соревнования! Это же… это же все меняет! Слушай, — он задрал голову вверх, — раз уж сегодня ты никого не встретил, самый прекрасный я не в счет, приходи-ка сюда завтра вечером! У нас готова презентация программы шоу, послушаешь, выскажешь свое непредвзятое спонсорское мнение… откажешься от спонсорства… Приходи, в общем! Эти два дурака будут рады тебя видеть. И я тоже!              Он хотел отказаться. Честно хотел. Не тревожить прошлое, не вырваться в жизнь людей, которых он бросил.              На льду, в свете ламп отразилось его лицо — не то, которое он видел каждый день в зеркале, а совсем юное, забавное (только Кэйа мог тогда действительно считать его красивым), смелое, тот мальчишка, которому все было даже не по плечу — по колено. Тот, кто называл феей ужасное чудовище и верил в драконов, а они в ответ — верили в него.              —…Хорошо. Я приеду после работы.              Венти засмеялся.              — Заметано! Сделаем этим двоим жмурикам-хмурикам запоздалый новогодний сюрприз!              …И вот так он опять оказался здесь. Теперь не как воришка, пробирающийся чёрными входами, а зашедший через главные двери.              То ли у Венти было собственное понимание сюрпризов, то ли он попросту забыл о своей идее, но Кэйа, встретив его в коридоре, выронил из рук лейку и шагнул вперёд, изумлённо, неверяще.              — Ты здесь, — прошептал он.              Дилюк смутился. Пригладил волосы.              — Венти позвал меня на обсуждение шоу…              Кэйа моргнул.              — Да, — медленно, словно вспоминая слова, проговорил он, — Шоу. Обсуждение. Ты. Здесь.              Он все ещё будто не верил.              — Да, — сказал Дилюк просто, — я здесь.