Год второй. Лето. Снежная.

      Дилюк никогда не был мечтателем. Даже если в голове созревал план, он, как его и учили, старался предусмотреть любой возможный исход: как хороший, так и плохой. Лелеять надежды о лучшем не входило в его привычный ритм жизни, однако молодой Рагнвиндр знал свои силы и способности. А потому верил, что всё будет так, как он спланировал с самого начала.       Именно поэтому, сидя на своей явно гниющей койке, единственное, что он может испытывать — горькое разочарование.       В себе, своих возможностях. Прошёл целый год, а Дилюк так и не сдвинулся с мёртвой точки. Почти. Он не мог считать те жалкие крупицы собранного чем-то великим, дающим ему ту самую мощь от знаний. Это не приносило пользы, не могло сыграть на руку. И не давало ответов на те вопросы, что Рагнвиндр так сильно желал.       Оглаживая большим пальцем буквально украденный у отца Глаз Порчи, утирая со стекла мелкую пыль и собственные отпечатки, Дилюк невольно хмурится. Крутит и вертит его, рассматривает, но так и не понимает. Зачем и для чего нужно было придумывать нечто подобное, сокрушительное во всех аспектах?       Нет, он знал — с большой силой приходит большая жертва. Желая стать непобедимыми в их мире, именно Богиня Любви решилась на такой широкий шаг, даруя своим верным подданным действенный яд. Буквально пожирая своего владельца, этот, как ни странно, стеклянный камень мог дать ту самую мощь, что помогала в самый нужный момент.       Эквивалент Глаза Бога — спасение тем, кого не наградили семь Владык.       Но это не было столь желанным для самого младшего Рагнвиндра ответом: для чего и как с этим был связан непосредственно его отец? Почему прибег именно к подобному и как он смог наладить ту самую связь, дарующую ему, как казалось и кажется самому Дилюку, поистине редкую возможность?       За целый год скитаний, преследований и подслушиваний Дилюк ни разу не смог найти упоминания имени «Крепус Рагнвиндр». Всё складывалось таким образом, словно он всё это придумал, не имея возможности справиться с раздирающей и очевидной болью утраты.       Дилюк кидает мимолётный взгляд на две бумаги, что смог утащить с последний вылазки: бесполезные замечания по поводу элементального оружия. Неведомая технология, новейшая, не прошедшая тесты, разработка. По сути очередная паутина, в которую Рагнвиндр вплёлся, задаваясь всё большим количеством вопросов.       Прикрывая веки с тяжелым вздохом, он вновь смотрит на артефакт в своих руках. Мелькая на солнце, Глаз Порчи переливается тёмным, поглощающим весь свет чёрным пламенем. Облизывает стеклянные стенки, как если бы пытался найти выход, и тянется к каждому прикосновения. Словно признаёт его хозяином; словно оно может быть живым.       Дилюк хмурится, приподнимает его над самой головой в желании просветить на пробивающих облака лучах, но вздрагивает, стоит двери в комнату наглым образом, даже без стука, распахнуться. Ладонь невольно сжимает острые края Глаза, пряча его от всеобщего обозрения в карман так и не снятого пальто.       — Ты дома! — не вопрос, и одни только глаза ворвавшегося Аякса светятся некоторым счастьем и откровенным удивлением. Сам же Дилюк, к его собственному разочарованию, не удивлён.       — Я дома, — говорит, в ленивом жесте опадая боком на подушку.       Выбивающиеся волосы лезут в глаза и рот, и Рагнвиндр невольно отплёвывается. Открывает обзор и, даже не разуваясь, закидывает ноги на кровать, чтобы удобно развернуться. Взгляд его, прищуренный, оглядывает тусклое солнце и медленно плывущие по небу облака.       Оборачиваясь обратно, он застаёт Аякса уже рядом с кроватью: на корточках, умещая перед собой руки на мятом одеяле, как покорный пёс.       — Ты сегодня бессовестно рано, — отмечает Дилюк. — Ещё даже не время для завтрака.       — У нас выходной, — довольный подобным, Апелинский разве что не светится. Чуть подпрыгивает, перемещаясь ещё ближе к койке, и заглядывает в лицо путешественника с неконтролируемым нетерпением. — Я к тебе с предложением.       — Если это очередное предложение незаконного проникновения ради забавы, то я пас.       Рагнвиндр демонстративно отмахивается и укладывает голову на подушке удобнее. Веки его полностью опускаются, и он делает вид полнейшей незаинтересованности. Потому что знает — любая авантюра, предложенная Аяксом в подобной манере, ничем хорошим никогда не заканчивалась.       В памяти ещё свежи воспоминания, как прошлым месяцем тот внёс идею влезть в чужой сад. Если быть точным, Дилюк не знал, что это чей-то сад. И перспектива нарвать бесплатных яблок на тот момент была крайне заманчивой: поручений в последнее время он не брал, полностью занятый собственным расследований, и денег едва хватало на то, чтобы не потерять комнату в этом захолустье.       Полный уверенности, Рагнвиндр без единой заминки срывал плоды. А потом с такой же уверенностью бранил своего непутёвого знакомого, когда им пришлось сбегать от разъярённого старика с мотыгой наперевес.       Самым худшим уже после было оправдываться перед местными блюстителями закона. Но, благо для самого Дилюка, обошлось даже без скорой отправки на родину или заключения под стражу. Он считает, что им невероятно повезло.       Вспоминать о внезапной мысли одним весенним днём, касаемо бедного скота, над которым якобы издевались и который срочно нужно выпустить, Дилюк точно не будет. У него и без того плохое настроение. А боевые шрамы ноют, когда вспоминаешь их происхождение.       Именно поэтому, только уловив нотку озорства, Рагнвиндр сразу отрезает банальную попытку Аякса завести его в очередную авантюру. Однако молчание, напоминает он себе, никогда не было настоящим ответом для самого Апелинского.       — Ты знаешь, что такое зимняя рыбалка? — интересуется, как и всегда начиная из далёкого далека, не сразу выдавая своих искренних намерений.       — Знаю, — отвечает Дилюк, даже не пытаясь посмотреть в его сторону.       — Пошли?       В один момент Рагнвиндру показалось, что ему послышалось. Поверить в такое просто было невозможно.       Не мог же Аякс быть настолько глупым?       — Мне кажется, — Дилюк всё же открывает глаза, медленно переводя своё внимание на Аякса. Недоумение, ярко выраженное на его лице, красноречивее любых слов. Но он всё равно продолжает. — Или зимняя рыбалка подразумевает в себе один важный момент?       — Какой? — не понимает тот, и Дилюк разве что не стонет от безысходности.       — Зиму, Аякс!       — Да какая зима, — дуется Апелинский, указывая ладонью в окно. — У нас всегда зима! А реки в любой сезон покрыты таким слоем льда, что колоти, режь, скачи — не пробьёшь.       Поспорить с этим, признаётся Дилюк, сложно — Снежная правда является страной не прекращающегося заморозка. За прошедший год обласканный солнцем Рагнвиндр даже смог привыкнуть к местному климату и уже не мёрз так сильно, как в первые месяцы своего пребывания. Однако столь ярый почти погодный катаклизм всё равно не укладывался в его голове.       Ведь здесь тоже были дожди. Правда, ледяные. А в тёплые сезоны светило яркое, греющее солнце. Но даже оно не могло растопить здешние сугробы, что в худшие дни полностью перекрывали любые пути выхода из собственного дома.       Поэтому летняя «зимняя рыбалка» пусть и звучала несколько абсурдно, но подходила сложившейся ситуации.       Опираясь на ладони, Дилюк всё же принимает сидячее положение. Нога его, больше по привычке, сгибается в колене, и в такие моменты последнее, что ему хочется — переживать за грязные простыни. Подумает об этом позже.       — То есть, ты предлагаешь сходить на рыбалку? — спрашивает, медленно и тягуче, словно только это поможет докопаться до истинной цели данного «мероприятия».       — Именно так, — оживает Аякс, резво кивнув головой.       — Проделать дыры во льду и сидеть в бездумных часах с надеждой на улов?       — Да? — уверенность в его тоне немного теряется.       Дилюк кривит губы, сводит брови на переносице. И всё же задаёт ещё один вопрос:       — В чём подвох?       — Почему ты вечно ищешь подвох! — сокрушается Апелинский, но не даёт и слова вставить — понимает, чем могла быть вызвана подобная реакция. — Да, я знаю, что иногда глупил… Иногда! Но сейчас, честно, просто рыбалка.       Возможно, как-нибудь на досуге Рагнвиндру стоит задуматься о своей безотказности — в целом или по отношению к Аяксу. Это не столь важно. Возможно, ему бы стоит научиться говорить банальное «нет», особенно в моменты, когда на него смотрят именно так: с искренностью, с безмолвной мольбой. Словно голодный котёнок, развидевший в случайном прохожем личного Спасителя.       Однако сейчас Дилюк понимает, что в этом, — если это в самом деле просто рыбалка, — нет ничего плохого. Что ему правда хотелось бы сделать что-то такое, отвлекающее от гнетущих мыслей: про Фатуи, про отца, про его цель. Не приди сегодня Аякс, не предложи он это, что бы делал Рагнвиндр?       Лежал на кровати и корил себя за бездействие.       Именно поэтому, лишь для приличия сделав вид глубокой задумчивости, Дилюк соглашается. Ловит яркую улыбку, невольно цепляется за россыпь тёмные веснушек. И позволяет странному теплу согреть всё тело, когда чужая рука тянет его, насильно поднимая с кровати.       И Дилюк совершенно не удивлён тому, что Аякс уже готов к их походу, а потому не выражает и толики изумления, замечая сложенные удочки и небольшой рюкзак за дверью. Покорно принимает часть ноши и готовится к бесконечному потоку мыслей, что будет изрекать его знакомый.       — Ты хотя бы умеешь рыбачить? — всё же решает спросить Дилюк, когда они покидают гостиницу и вышагивают в сторону выхода из города.       — Обижаешь, — шутливо, через лёгкий смех. — Отец научил меня уже давным-давно. Благодаря ему, я — мастер этого дела.       — Значит, я могу не переживать за утопление? Славно.       Задетый за, как он сам утверждает, самое сердце, Аякс начинает ни то оправдываться, ни то обвинять Рагнвиндра в бессердечности. Дилюк невольно улыбается, когда слушает воистину громкие возмущения, и даже позволяет себе посмеяться, стоит собеседнику напереть на него, несильно толкая в плечо.       Всякий раз, стоит Аяксу ворваться в новый день Дилюка, он начинает чувствовать это: что-то такое лёгкое, уносящее, но вместе с тем тяжелое, громоздкое. Воспоминания, как нечто хрупкое, почти хрустальное, а оттого и столь дорогое, мягким шепотом подходят из-за спины, напоминая: и он когда-то был таким. И Дилюк когда-то был счастливым ребёнком.       Тем самым, на которого с раннего возраста возложили огромные надежды. Из которого растили истинное «благородство», пример для всеобщего подражания и того, кем можно было бы гордиться. Каждодневная учёба, обучение фехтованию, посвящение в рыцари. Дилюк был обязан стать тем самым, про кого бы можно было сказать герой.       Как из тех самых сказок, как что-то больше мистическое, нереальное. Кем-то выдуманное. Молодой Рагнвиндр работал годами, чтобы добиться своего статуса. Днями и ночами, пренебрегая так называемым «детством», вкладывая всего себя в результат. Чтобы отец был доволен; чтобы похвалил, говоря, как он им гордится.       Чтобы после разрушить это всё.       Разрушить и сбежать. Потерять всё, обретая новую цель; погружаясь в очередную работу, что затягивается на долгое время. Дилюк знает — он должен дойти до конца. Знает, что не сможет выйти проигравшим. Даже если потратит на это остаток своей жизни. Он ведь гордость своего отца. Он должен добиваться своего, ведь это то, чего хотел Крепус. За что его хвалил.       Дилюк невольно хмурится, задерживая в себе громкий вздох. Старается не корить за слабости, что испытывает в моменты встреч с Аяксом; что испытывает сейчас. Смотрит перед собой, на будто бы бесконечный лабиринт из берёз и сосен. На высокие даже в такой тёплый день сугробы, хрустящие под ботинками подобно осенней листве.       А в голове лишь одна мысль: может, вернуться? Взяться за имеющиеся бумаги, проверить их ещё раз. Проштурмовать лес в новой попытке найти очередной лагерь. Возможно, в старенькой таверне, близ центра, снова будут сидеть пустословы-солдаты, выдающие тайны организации направо и налево. Ещё есть вероятность новых слухов на базаре — тамошним работягам только и надо, что почесать языками.       У него есть столько дел, вместо которых он, оправляя ручку походного рюкзака на спине, бредёт в неизвестном направлении, непонятно зачем, ради того, что его неугомонный попутчик назвал рыбалкой. Теряя, возможно, шанс вычерпнуть желанную крупицу. Но ещё не поздно, и если он…       Щипок за щёку заставляет вынырнуть из мыслей и громко зашипеть. Дилюк зло хмурится, прикладывая ладонь к горящей коже, и смотрит на задумчивого Аякса — виновника этого происшествия.       — С ума сошёл?!       — Ты снова загоняешься, — переходя на снежанский, делает замечание Апелинский. Крутит ладонью у головы, демонстрируя что-то одному ему понятное, и продолжает. — В такие моменты у тебя выражение лица, словно… ты хочешь кого-то убить. Себя в частности. Это не круто.       — Я не за-го-ня-юсь, — еле выговаривая, с прерыванием. — И убивать себя не собираюсь. Просто задумался, что нужно взять побольше работы. Деньги кончаются.       Аякс демонстративно хмурится. Он делает это всякий раз, стоит завести тему о так называемой работе, о деньгах — обо всём том, о чём сам думать не любит и обходит стороной.       — Прекрати вести себя так, словно тебе не девятнадцать, а сорок девять, — Дилюк уже было хочет возразить, но ему и слова не дают вставить. — Остынь! Отдохни. Я ведь сказал, что всегда могу помочь с этим.       — Я не могу постоянно сидеть у тебя на шее, — парирует и разве что глаза не закатывает. Поднимать эту тему совершенно не хотелось.       Однако Аякс с его убеждениями очевидно не согласен. Он чуть обгоняет своего спутника, преграждая дорогу и становясь прямо напротив. Дилюк чуть было не оступается, но вовремя замирает, чтобы с не скрытыми усталостью и раздражением взглянуть в морские бездны напротив.       Рагнвиндр не спал. Он голоден и в какой-то степени зол: на себя, на этот разговор. Но быстро тушуется, стоит Аяксу негромко, но довольно чётко проговорить:       — Ты мой друг. Дорогой человек. Для тебя мне ничего никогда не будет жалко. Ты понимаешь?       — Понимаю, — отмахивается, как от надоедливого жука, и обходит, с уверенностью шагая в неизвестном ему направлении. Буквально сбегает, стараясь выкинуть сказанное из головы и утихомирить заведённое от такой клишированной фразы сердце.       Делая несколько шагов, он всё же останавливается. Оборачивается, оглядывая так и стоящего на месте Апелинского, что с интересом наблюдает за ним. И не без скрежета зубов интересуется:       — Так в какую нам сторону?       Совершенно не стесняясь, Аякс смеётся над его поведением, заставляя щёки невольно заалеть. Дилюк, как и его до этого, несильно пихает того в бок, стоит им только поравняться, и не просит — требует прекратить. К сожалению, просьба эта никогда не выполняется. Ни одной из сторон.       Оставшуюся часть пути они, несмотря на чрезмерную говорливость Аякса, проводят в тишине. Дилюк не спешит заводить разговор первым, замечая мягкую задумчивость спутника, что умиротворённой тенью легла на его лицо. Спокойное дыхание и взгляд, устремлённый куда-то далеко за расстилающиеся деревья, не вызывают в Рагнвиндре тревогу, а потому он молчит, ловя блаженное удовлетворение от далёкого пения птиц, тихого завывания ветра и въедливого скрипа снега под подошвами.       Путь их заканчивается немногим позже, когда долгая дорога приводит к будто бы небольшому, полностью покрытому снегом не то пруда, не то реке. Аякс резво скидывает свою ношу к ближайшему дереву, делает несколько шагов вперёд и гордо раскидывает руки в стороны, с довольной улыбкой изрекая: «Вот оно».       Что в этом такого, — в замёрзшей воде, в рыбалке целом, — удивительного, Дилюк не понимает. Романтику ловли рыб он не смог уловить даже будучи ребёнком, когда отец, выделяя свободную минутку, уводил их к берегу Сидорового озера и демонстрировал навыки закидывания удочки. В глазах ещё совсем мальчишки — чуть ли не до её середины.       Теперь же, сидя на поваленном бревне, он подпирает щёку ладонью и всё с тем же непониманием смотрит, как его взбалмошный спутник колотит по льду металлической палкой. Так сильно, так усердно, что кажется, словно от одних этих махинаций рыба в ужасе сбежала как можно дальше и глубже.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — спрашивает Дилюк, прерывая тем самым одинокое пыхтение Апелинского.       — Конечно! — не раздумывая ни секунды, делая очередной, особо сильный удар. Шапка от его упорства сваливается куда-то за спину, но глаза блестят — показалась вода.       Через пару лишних движений, словно пытаясь отполировать неогранённый камень, Аякс довольно утирает лоб. Поднимает шапку из снега, а затем, чуть ли не выкидывая прежнее орудие, бережно распаковывает удочки.       — Когда я был маленький, — говорит, протягивая одну Дилюку, — отец часто брал меня на рыбалку. Без лукавства, это были лучшие дни в моей жизни. Когда в выходные, после муторной учёбы в местной школе, мы спозаранку вставали и уходили далеко-далеко от дома. Садились на маленькие табуретки и долго-долго сидели прямо так, над небольшой дырой.       Рагнвиндр согласно мычит, покорно усаживаясь с одной из сторон усердно пробитой ямы. Вместо упомянутых табуретов у них обрезки какой-то необработанной шерсти. Не столь удобные в применении, но хотя бы согревающие и не норовящие соскользнуть прямо в вымученную лунку.       — Мы сидели, — продолжает, но уже тихо, чуть громким шепотом, — и он рассказывал мне разные сказки. Для меня рыбалка была не столько желанием отморозить зад на холоде ради жалкой рыбёхи, сколько временем, проведённым вместе.       Кивок невольно вырывается из Дилюка. Он, разве что не гипнотизируя чуть колышущуюся воду, вспоминает: ему никогда не нравилась рыбалка. Ловля рыб была каким-то бесполезным занятием, что не пригодится ему в той же работе рыцаря. С помощью этого не пойти в бой, эти навыки не применишь ко врагу. Это больше походило на отдых, который сам младший Рагнвиндр не особо приветствовал.       Однако, соглашается он сам с собой, всегда ждал этих дней. Когда отец, наконец отвлекаясь от работы, проводил время с ним и Кэйей. Когда забывал и заставлял забывать своих детей о том, что существуют обязанности. Когда тяжесть привычных дней сменялась смехом, ужасными шутками и рассказами: не о сказках, но о чём-то таком, что заставляло сердце его замирать в упоении и желании слушать дальше.       — Мы не всегда приходили с уловом, — Аякс слабо смеётся, словно вспомнил что-то забавное. — Но когда удавалось поймать хотя бы одну-две рыбы, то, возвращаясь домой, нас разве что не с овациями встречали младшие. Они тогда были совсем малышами, мои братья и сестра, но при виде добычи их глаза горели так, словно мы — новые герои, прошедшие самые настоящие испытания.       Апелинский рассказывал тихим голосом, что отвлекись на звук со стороны — не услышишь. О своей семье, об отце и его сказках. О матушке и её невероятной готовке, по которой до сих пор временами скучает. Про братьев и сестру, которые уже такие большие, талантливые, сильные и способные. Которыми он гордится, наверное, больше своей жизни. И сердце у Дилюка от этих слов лишь сильнее сжимается от боли.       Ведь у самого когда-то была семья: любящий отец, понимающий брат. Знает, каково это, когда дом встречает не скорбной тишиной, а согревающим теплом. Когда не гневные крики — счастливый смех отскакивает от стен, погружая в мир, который ни один другой не поймёт. Потому что твоё, потому что так дорого, не соизмеримо в море.       Всё это — отголосок чего-то далёкого, прошедшего через пальцы подобно песку. Не оставляя ни крупинки, обращаясь в неуловимый прах и погребая под ним самого Дилюка.       «А есть ли смысл в том… что я делаю сейчас?», — страшная мысль заставляет руке замереть, и Рагнвиндр невольно чуть ли не подскакивает на ноги.       — Что такое? — удивлённый, Аякс поднимает на него голову. Уже сам хочет последовать за спутником, откладывая начатое дело, но Дилюк останавливает его выставленной вперёд ладонью.       — У меня затекли ноги. Я хочу немного пройтись, — врёт, но лжи его верят.       — Тогда…       — Один. Сиди, может, что-то и поймаешь. Будет чем хвастаться.       Аякс в недоверии хмурится. Оглядывает Дилюка, словно хочет без слов понять, что случилось. Но всё же позволяет ему уйти, забирая обещания, чтобы тот не уходил слишком далеко. Леса, напоминает он, всё равно остаются опасными. Даже для таких воинов, как они.       Оставляя Аякса позади, Дилюк уходит чуть дальше, обходя столбы осыпающихся корой деревьев. Хрустит снегом под подошвой, хмурится от внезапных порывов ветра, что нагло пролезают за шиворот шерстяного свитера. Но лишь скрываясь от чужих глаз позволяет себе наконец выдохнуть и, упершись о ближайшую берёзу спиной, посмотреть куда-то вверх: в ясное, чисто-голубое небо.       Такая прекрасная погода — почти редкость в этих краях. Но даже она не может позволить ощутить ту самую желанную свободу. Вдали от дома, родной страны. Что там, что здесь — абсолютный одиночка, что всячески отрицает банальную возможность нахождения живого человека рядом с собой.       Лишь призраки прошлого, которых, как ни пытайся — отогнать не может.       Возможно, ему правда стоит вернуться обратно в свою комнату. Ни сказав и слова, скрываясь, словно его здесь и не было. Уже позже он обязательно объяснится. Не признается, что позорно сбежал; соврёт, что просто нашлись дела, о которых до того совсем позабыл. Что ему стало плохо от непредсказуемой погоды или съеденного, например, ужина. Он придумает. Времени для этого будет полно.       От мыслей, тягостных и гнетущих, отвлекает чётко уловимый шорох снега. Хрустящие шаги раздаются откуда-то дальше, с низины склона, расположившегося в метре-двух от него самого. Привлечённый этим, Дилюк несмело приближается. И почти сразу же прячется, замечая знакомую форму.       Удивляться не стоит — в Снежной Фатуи можно встретить банально выйдя на улицу. Но каждое их появление в подобной глуши, вдали от самого города, привлекают внимание молодого путешественника, заставляя невольно прислушиваться и, крадясь, бесшумно следовать прямо за ними.       Расслышать слов Рагнвиндр не может — расстояние не позволяет. Однако он не сдаётся, не теряет темпа и радуется, что действия его окупаются, когда на горизонте маячат острые крыши сине-белых шатров.       «Я извинюсь. Но позже», — вспоминая о том, кто его, вроде как, ждёт — там, на льду промёрзшей реки. Дилюк клянётся, что купит Аяксу что-нибудь вкусное, дабы задобрить обидчивого знакомого. Пообещает выслушать все эти чрезмерно глупые истории, даже позволит остаться на ночь. Что угодно. Но это будет позже. А сейчас он, прогибаясь чуть ли не к самой земле, окунается обратно в гущу леса. Чтобы, обойдя лагерь с обратной стороны, пройти со спины — так они точно не заметят нежеланное присутствие чужака.       Уходя за задние стены шатров, Дилюк припадает на самое колено. Скрывает макушку за выстроенными коробками, корит себя за то, что не додумался взять плащевку — банально от незнания того, что может ждать его здесь. Надеется, что останется незамеченным, и мельком выглядывает, проверяя общую обстановку.       Обводя небольшую поляну, Рагнвиндр усматривает всего пять человек: четверо мужчин и одна женщина. Неизвестно, сколько ещё находятся в двух расположенных шатрах, но звуков он оттуда не слышит — может, там и вовсе никого нет. Было бы хорошо проверить, но в данных реалиях слишком опасно, а потому он умолкает, пытаясь вслушаться хотя бы в далёкие отрывки фраз.       — …что в этом никакого смысла, — рослый мужчина презренно фырчит и разве что не сплёвывает на землю, демонстрируя всё скопленное негодование.       — В подобных делах требуются жертвы, — говорит в ответ женщина как ни в чём не бывало, пожимая плечами. Осматривается по сторонам, но всё же продолжает. — Мы не узнаем точно, работает ли оно, как нужно, если не будем испытывать данный материал.       — Посмотрю, как ты запоёшь, когда станешь следующей.       Дилюк хмурится. О чём те говорят конкретно — понять он не может, да и тему те меняют как-то слишком резко, начиная вести почти беззаботно-дружескую беседу о чём-то более отдалённом: сколько им ещё дней торчать в этом месте, когда отправляться за припасами и про караулы, что начнутся ночью. Возможно, это могло бы стать полезной для Рагнвиндра информацией. Но таковой она, увы, не является, заставляя сменить место дислокации.       Как можно тише, совсем медленно перебирая сапогами по снегу, он движется в обратную сторону расположенного строения. Чуть цепляется пальцами за полог, приподнимая и проверяя, есть ли там кто-то. А когда отмечает, что в ней абсолютно пусто, чувствует некоторый укол победы.       «Кажется, будет проще простого», — отмечая сложенные сумки и стол, заваленный предметами. Остаётся только где-нибудь в стороне переждать, дождаться сумерек и проникнуть, выкрадывать хоть что-то. Любая информация, даже малая крупица, может сделать огромный шаг в его расследовании.       И в идеале Дилюк сейчас скроется в лесу. Возможно, успеет добежать до своей комнаты, собрать нужное снаряжение. Вернётся сюда ближе к ночи, выждет, пока путь опустеет. И проберётся в один из шатров, сгребая в нём всё, что только попадётся на глаза.       Но то лишь в идеале. В его представлениях, очередных планах, что Рагнвиндр так любит составлять перед чем-то. Эта ветка — успешный путь, в котором шанс на успех равняется сотне.       На деле Дилюк не успевает продумать остальные исходы: те, в которых его ловят прямо здесь и сейчас. Приподнимают за воротник над землёй, как нашкодившего котёнка, заставляя чуть ли не удавиться собственным воротом. Где встряхивают, смотрят глаза в глаза. И не скрывают усмешливого самодовольства.       — Так-так, кто это у нас тут? — изо рта мужчины пахнет рыбой и табаком, и Дилюк еле как сдерживается, чтобы не скривиться в отвращении. В худшем — плюнуть в лицо, чтобы испугался и отпустил.       — Ты чего, это ведь ребёнок, Сань, — женщина становится рядом, рассматривает того, как вещь на рынке. — Ты чего здесь делаешь, мальчик? Потерялся?       — Да брось, обычная деревенщина из трущоб. Просто отдадим его Доктору, делов-то, — вмешивается третий, и Дилюк от его слов невольно вздрагивает.       Последнее, что входило в планы Рагнвиндра — попасть в руки этого самого Доктора. Благодаря краденным документам он видел слишком много, с милостью говорливых зевак — слышал ещё больше. И если путь его закончится именно так, то… Выбраться, думает Дилюк, уже не получится.       Именно поэтому, не давая договорить очередную смешливую фразу, Дилюк не жалеет силы — бьёт коленом прямо в наглое лицо держащего. Рука, до этого крепко сжимавшая ткань, ослабила хватку, и Рагнвиндр тяжело рухает обратно в снег. В копчик стреляет болью, но даже подумать об этом он не успевает, резво перекатываясь в сторону. Дать схватить себя снова — заведомо проиграть.       Без оружия, без какой-либо помощи. Дилюк вынужден резво подскочить с места, уклоняясь от меткого удара ногой. Громко выдыхает, когда кулак всё же достаёт его руки, — наверняка останется гематома, — и уходит в сторону, прячась от огненного выстрела за деревом.       Идущая от коры дымка невольно выбивает весь дух из его груди. Ещё мгновение, и все навязчивые проблемы оказались бы совершенным пустяком на фоне простреленного черепа и выжженных мозгов.       — Вы что, идиоты?! Ловите его, бездари! — голос женщины проносится по поляне подобно мерзкому карканью вороны. Дилюк хмурится, но всё же срывается с места, надеясь, что хотя бы скорость у этих неповоротливых великанов не окажется достаточной и сыграет ему на руку.       Единственная и самая главная проблема — это стоящий поодаль застрельщик. Горящие выстрелы преследуют его упорнее остальных, обрушиваются весомее огромного молота и тонкого лезвия меча. Задевают кожу, прожигают ткань — ещё немного, и оставят вместо сердца зияющую дыру.       Именно поэтому, прогибаясь от нового удара наэлектризованного молота, одной рукой Дилюк ухватывает с земли камень, а второй — крепко сжимает Глаз Порчи, спрятанный в кармане.       Слишком много времени уходит на заполнение предмета элементальной энергией, ещё больше — на долгожданный замах. Руку его, поднятую в воздух, резво перехватывают, прижимая к ближайшей сосне. Неровная, выжженная морозами поверхность больно врезается в оголённые участки кожи, а из лёгких резко выбивается воздух, стоит спине встретиться с препятствием. Слишком медленно.       — Добегался? — разбитый нос, разящее зловоние изо рта и самодовольный тон. Дилюк невольно кривится, всем своим видом показывая презрение, и в надежде вырваться дёргается. Попытки его безнадёжно проваливаются, не успевая толком начаться.       Мужчина заливается противным смехом. Лопочет что-то о том, что он станет прекрасным подарком для их господина, усмехается на бесполезные попытки высвободиться. Даже встряхивает разок, в очередной раз прикладывая к дереву, вновь и вновь заставляя давиться промёрзшим воздухом.       Рагнвиндр зло скалится, пытается разжать его пальцы свободной рукой. И разве что не разражается в гневных речах, проговаривая всё, что он думает об этих жалких показушниках. Играющих с ним, как с удачно пойманным кроликом, глумящиеся, зная, что скорая казнь близко и сбежать от неё тот уже ни за что не сможет.       Будь у него оружие, будь он не так беспечен. Банально готовым к подобному развитию событий. Если бы уже тогда, выходя из дома, мог хотя бы предположить тот жалкий процент возможного. Всё было бы иначе. И Дилюк не попал бы в ловушку, не был бы в таком плачевном положении, он бы…       Бесконечный поток почти истерических мыслей прерывается, стоит мужчине перед ним прекратить изрекать пропахшие рыбой речи и резко замереть. Рагнвиндр улавливает еле слышимый свист, прежде чем в изумлении поднять взгляд на столь мерзкое лицо, улавливая блеск у самого виска противника — там, где, смешиваясь с кровью, на солнечных лучах переливается водяной кинжал.       Хватка ослабевает, и массивное тело кренится к земле. Дилюк громко выдыхает, когда мужчина валится на него всем весом, выбивает оставшиеся силы и совершенно обескураживая и без того растерянного юношу. Рагнвиндр надавливает на широкие плечи что есть сил, отталкивая уже мёртвое тело в сторону от себя. Грузным мешком то падает наземь, приминая до этого чистый снег.       И Рагнвиндр не понимает, что это было. Кто, а главное для чего вдруг кому-то понадобилось так неожиданно прийти ему на помощь? Иная группировка? Те, кто противостоит Фатуи? А он невольно встал между ними?       Бесконечные вопросы ссыпаются в его мыслях, перебивая друг друга, как перебивают вошедшие в настоящую панику сбитые с толку Фатуи. Дилюк наблюдает за тем, как те, группируясь, перестраивают свою цель, но в незнании переглядываются, когда очередной водный кинжал попадает ровно меж глаз до этого отдающей криками приказы женщины. Давясь собственными словами, и та рухает назад, окрашивая до этого белое полотно алым.       — Как-то далеко ты забрёл в своих прогулках, — слышит он из-за спины знакомый голос и невольно отстраняется от дерева, резво разворачиваясь.       Перед ним, со своей привычной улыбкой, — озорной, широкой, — стоит Аякс. Только вот, понимает он, что-то в нём не так. Замечает нечто ныне незнакомое в привычном глубоком море, что обратилось непроглядной Бездной, стоит тому заглянуть за спину Дилюка — на фатуйцев, что даже притихли, наблюдая за раскрывшейся картиной.       — Возвращайся на наше место. Ты без оружия, я здесь разберусь, — Апелинский кивает ему куда-то в сторону, демонстрируя тем самым, что разговор этот не обсуждается.       — Но… — начинает было Дилюк, осекаясь, с изумлением отмечая дорожку из крупных капель, что преследуют Аякса на протяжении всего пути. В руках его, влажных, но не замерзающих даже в здешнем климате, переливаются белыми бликами на солнце водные клинки.       И почему он никогда не замечал того, что у него есть Глаз Бога?       Дилюк думает — он обязательно спросит. Но не сейчас, не в данный момент, уверенно срываясь со своего места и, обходя деревья, преодолевая расстояние до выхода из лагеря. Знает, как труслив его поступок. Отчасти гневается, считая, что это неправильно. Но понимая — здесь и сейчас он совершенно бесполезен.       Без какого-либо доступного оружия, не имея должного преимущества перед разработками Фатуи. Голыми руками не схватиться за покрытый молниями молот или рассекающий ветряными потоками клинок. Лишь помешает, станет удобной мишенью. И подвергнет опасности не только себя, но и того, кто так храбро и совершенно неожиданно пришёл ему на выручку.       Дилюк верит Аяксу. Знает, что тот справится. Как знает, что, если тот что-то решил, то обязательно доведёт дело до конца. За этот год, что они чуть ли не каждодневно проводят вместе, Рагнвиндр усвоил одну простую истину: будь то шутка или серьёзный разговор, Аякс всегда был верен своему слову. И всегда, всегда возвращался к нему.       А потому чувство колкого позора отходит в сторону, отпускает его грудь. Дилюк, щурясь от отблесков солнца на снегу, пробирается дальше, утопая в общем гомоне перебивающих друг друга криков. Они, истеричные, больше паникующие, перебивают друг друга, не собираются в общую картину и создают бурю растерянности, не позволяя уловить общего смысла.       Дилюк не слышит ни единого слова, но, лишь на мгновение обернувшись, видит, как, срываясь с места, Аякс двигается: плавно, подобно текучей воде; резко, как неуловимая молния. Совершенно не такой, как помнит его на тренировках или на зачистке очередного лагеря хиличурлов. Без шуток и лукавства, без желания подначить. Лишь победить, понимая, что в противном случае уйти не получится.       Ещё никогда Дилюк не видел подобный взгляд: тёмный, почти нечеловеческий. Как и эта кривая, по-животному дикая улыбка, что еле как можно уловить между рывками от атаки к защите. Обычно солнечное, как у ребёнка наивное лицо искажается в нечитаемой гримасе, и не понятно, чего в ней больше: смеха безумца или гнева задетого.       Поляна окрашивается кровью: подобно ручью, она, смешиваясь с водой, растекается во все стороны. И Дилюк, замечая это, думает лишь одно — нужно бежать. Потому что чувствует, знает — сейчас это лучшее решение. Ведь заведённый в своих действиях Аякс, подобно старинному механизму покинутого народа, не знает слова «хватит». Не знает, когда нужно остановиться. И даже в таком плёвом деле, как обычное поручение, мог смело подставить своего напарника, сокрушаясь после в сотне, нет — тысяче извинений.       Так почему же сейчас, в пылу борьбы не на жизнь — насмерть, он сможет уследить за тем, кто так нагло ворвётся на бесполезную помощь?       Именно поэтому Дилюк следует от дерева к дереву, всё дальше и дальше. Игнорирует шум борьбы, предсмертные крики. Слишком знакомые, но воспринимающиеся сейчас отчего-то совсем иначе. Не его руками, не под адреналином, застилающим разум. Как в книжке-ужастике, настроенной исключительно на то, чтобы напугать своего читателя.       Переступая через сугроб, Рагнвиндр уже думает перепрыгнуть через него и незаметно ринуться вглубь чащи: куда глаза глядят, лишь бы только дальше. Мысленно строит свой путь, все возможные и нет дороги и исход их преодоления, но останавливается, взглядом улавливая горящий яркой вспышкой наконечник пушки в стороне.       Там, где, прицеливаясь, застрельщик готовится сделать выстрел.       Дилюк, тормозя о ближайшее дерево, оборачивается, ухватывает силуэт Аякса и понимает, что он не замечает потенциального удара в спину. Хмурится, разрывается меж злостью и непередаваемым ужасом. Ведь если уйдёт, оставив всё так, как есть, увидит ли он его ещё раз?       Если безвольно будет лишь наблюдать, не повторит ли он события прошлого?       Скалясь, Рагнвиндр разве что не выругивается. Широкими шагами-прыжками возвращается обратно на поляну, ухватывает тренировочный меч с одной из коробок: деревянный, совершенно хлипкий и не пригодный к подобному сражению. И смотрит вперёд бездумно бегающем взглядом.       Добежать не успеет. Докинуть, отвлекая, тоже не получится: меч слишком тяжелый и громоздкий для подобного. Единственный вариант — использовать Глаз Порчи и попробовать выпустить что-то более далёкое. Что-то, что непременно достанет до противника.       Сжимая артефакт в руке сильнее, впиваясь острыми углами прямо в кожу через перчатки, — до крови, до мелкого жжения, — Дилюк собирает всю свою силу в мече. Переносит это через себя: съедающее пламя, буквально выжигающее все его внутренности. Кривится от жгучей боли, но вместе с криком всё же замахивается. Чтобы туда, в сторону врага, вместе со всеми этими чувствами вылетело нечто, напоминающее птицу.       Чёрная, с красными переливами, она выжигает под собой землю; убивает всё, чего только касается. Сжирает и уничтожает, не оставляя после и следа жизни; не оставляя после попавшегося на пути застрельщика ничего, кроме обугленной груды прожжённых костей.       Опадая на колени, Дилюк выдыхает. Вместе с воздухом из него вырывается густой сгусток крови, заставляя закашляться и чуть ли не задыхаться, опираясь о землю ладонями. Одна из них отзывается болью: деревянное оружие стлело, и вышедшее пламя невольно задело его кожу, оставляя горящие ожоги под рваными краями некогда перчатки.       Дилюку кажется, что из раза в раз становится только хуже, и каждое последующее использование Глаза Порчи оставляет на нём невидимый крест, буквально откусывая куски от плоти. Обгладывает, подобно хищной птице падаль, изничтожает и заставляется давиться: кровью, слюной, собственной жизнью.       В голове стоит шум, когда он смотрит на землю под собой. Картинка двоится, дышать практически невозможно — из него разве что вырываются жалобные хрипы. Грязь и песок забиваются под ткань обглоданных огнём перчаток, режутся под ногтями, и Рагнвиндр даже не сразу понимает, что его кто-то зовёт: всё окружение, как единое целое, обращается в несвязную какофонию, похожую больше на неясный, почти бездновый вой кого-то нереального.       — Дилюк! — в очередной раз, почти с отчаянием. Знакомый голос больно режет по ушам, и тот поднимает голову, тотчас встречаясь с испугом и паникой морского дна. Разве всё уже закончилось?       Принимая чужую помощь, Дилюк всё же поднимается на ноги. Почти оступается, на мгновение теряя равновесие, но лишь крепче ухватывается за ткань мягкой, выпачканной влагой и грязью плащевки. Коротко закашливается, проглатывая вязкую, противно-металлическую слюну, и идёт медленно, разве что не волочась.       — Давай, для начала нужно уйти отсюда, — Аякс громко дышит через нос, но не показывает, как ему тяжело: после боя, под весом почти безвольного тела.       — Там… нужно… — начинает, но вновь давится, прерывая свою речь. Сплёвывает кровь им под ноги, глубоко вдыхает жжённый воздух через нос. Хочется воспротивиться, вернуться. Чтобы не зря, чтобы был хоть какой-то толк во всём этом.       Однако ему и мысли не дают об этом пропустить: буквально волокут, приговаривая, чтобы оставил все свои неуместные желания на потом. Что сейчас важнее его состояние, и ничего иного, пока ему не станет лучше, делать они не будут. Дилюк же, с силой кусая губы, не отвечает — лишь косит взгляд куда-то в сторону, удручённо думая обо всех материалах, что оставляет за спиной.       Возвращаются они обратно к месту своей рыбалки: Дилюк мельком замечает скинутые абы как удочки, наполовину ушедшие под воду куски меха. Щурится, когда его перехватывают, чтобы после усадить на снятые с чужого плеча верхние одежды. Придерживая, опускают ближе к прогнившему стволу, позволяя опереться и, наконец, выдохнуть более спокойно.       Рагнвиндр не смотрит на Аякса — лишь слушает еле уловимое шуршание. Живой, настоящий мир постепенно к нему возвращается, отдавая любой сторонней манипуляцией болью в висках и во всём теле в целом. Дилюк хмурится, скалится и разве что не стонет, чувствуя, как знакомый жар растекается словно по всем костям. Разрушая, изничтожая, подобно тому самому пламени. Впуская его в себя и совершенно не зная, как выпустить обратно.       Прикосновение к задней части шее ложится приятной прохладой, и Дилюк громко выдыхает через нос. Позволяет чуть отстранить себя, поднести что-то к самым губам, которых касается холод стекла. Рагнвиндр, сам того не контролируя, выпивает поданное ему в два больших глотка, ощущая некоторую лёгкость и умиротворение. И, кажется, даже жар начинает медленно отступать.       — Скоро должно подействовать, — слышит он голос Апелинского, и только сейчас Дилюк, одурманенный внутренний болью, замечает того сидящим рядом с собой. — Ты как?       — Не знал, что у тебя есть Глаз Бога, — вместо этого в хрипе изрекает Рагнвиндр, вспоминая два переливающихся клинка.       Аякс горько усмехается. «Это единственное, что тебя сейчас волнует?».       — Я получил его давно, ещё в четырнадцать, — признаётся, опуская голову спутника обратно на жесткую древесину. Дилюк недовольно хмурится, теряя столь приятную и нужную сейчас прохладу. — Когда потерялся в лесу. Видимо, Боги решили таким образом меня уберечь.       — Не знал, что ты терялся в лесу.       — Ты никогда и не спрашивал, — пожимая плечами.       И правда, не спрашивал. Дилюк в целом мало спрашивает. Обычно Аякс сам ему всё рассказывал. Ни одна ситуация не наводила на желание узнать больше того, что ему уже дали. Ведь Рагнвиндру казалось, что он знает человека перед собой достаточно, чтобы не задавать вопросов.       Как оказалось, не совсем уж и достаточно. И почему-то именно сейчас, возможно, под аффектом состояния, он размышляет, что хочет-таки задать пару-тройку этих самых вопросов. Про то, как он его нашёл и почему пошёл следом. Как он справился с противниками так легко и молчал о своих божественных способностях, совершенно не предпринимая попыток воспользоваться ими раньше, при зачистке тех же самых хиличурских лагерей. Что за лекарство он ему дал, откуда оно у него и как действует.       И почему, в конце концов, просто продолжает быть рядом?       К его сожалению, Апелинский не даёт озвучить ни одной из крутящихся в мыслях тем: прислоняется ко лбу холодной ладонью, осматривает бледное лицо перед собой и совсем немного хмурит брови.       — Когда ты последний раз ел? — интересуется, и Дилюк еле уловимо ведёт плечом.       — Вчера, — говорит. — В обед. Вместе с тобой.       — А спал?       — До этого… вечером, возможно. Я не помню точно. Много работы было.       — И при всём при этом ты решил использовать Глаз Порчи, — не вопрос — констатация факта, невольно заставляющая вздрогнуть под ставшим суровым, совершенно нечитаемым взглядом напротив.       Один факт того, что его раскусили, заставляет напрячься. Разве для них, уроженцев Снежной, это настолько элементарно — уловить признак не божественной, а поддельной силы? Сам Дилюк помнит, как, впервые встретившись с этой поистине чудовищной мощью, не сразу смог осознать, что это такое. Оно вырвалось яркой вспышкой, неуловимо и молниеносно, подобно демону из уже давно не детской страшилки.       А тут, стоило Аяксу взглянуть лишь мельком, он сразу всё понял?       — Откуда ты знаешь, что это Глаз Порчи? — не отрицая, зная, что крыть нечем. Но надеясь, что получит хоть какой-то долгожданный ответ.       — Я уже встречался с этим. Оно несколько отличается от силы, даруемой Глазом Бога, — Аякс не шутит, не улыбается. Серьёзный, погружённый в одному ему ведомые видения, он отводит взгляд. Но, словно вспоминая о чём-то, бесстыдно лезет в чужой карман, выуживая страшный артефакт и рассматривая его, расположив в своей ладони.       Дилюк уже было тянется за ним, чтобы забрать, но Аякс крепко сжимает его в своих пальцах.       — Люди болтают, много болтают. Об экспериментах и пробах. О большом желании получить подобную силу. Но невозможности её достать, — прикрывая глаза, Аякс громко выдыхает. И всё же вкладывает Глаз в ладонь Дилюка. — Откуда он у тебя?       И нет. Он не должен что-либо говорить. Дилюк здесь не ради того, чтобы заводить друзей, союзников. Не для того, чтобы получить внимание со стороны. И он не жаждет понимания. Поддержки, чьего-то одобрения. Выстроенный путь перед ним стоит ясной картиной, где он протаптывает занесённую дорогу в одиночестве. И ни в одном из представлений Дилюка не сопровождают в этом опасном путешествии.       Но первые слова, словно сами по себе, срываются с его губ:       — Это отца. Он… я забрал это, когда он умер.       — Умер от?..       — От силы этой штуковины.       Дилюк оглядывает яркий в солнечных лучах камень: словно поглощая весь свет, он переливается чёрным и красным. Всё так же облизывая стенки, пытаясь вырваться. И поглотить своего нового хозяина полностью. Как когда-то поглотил Крепуса.       Сжимая руку, Рагнвиндр отводит взгляд. Смотрит куда-то на кроны дереве, осматривает белые, нетронутые человеком сугробы. И вновь на Аякса.       Он рассказывает: не так поэтично, как умеет сам Апелинский, полностью завлекая в сказанное какими-то вычурными фразами. Сухо, по фактам, не придавая эмоциональной окраски своим словам. Про отца, про родной дом. Про то, как бежал. Про то, чем занимался весь этот год с небольшим.       Не скрывается, отчего-то понимая, что человеку перед ним можно рассказать. Что он, молчаливо вслушиваясь в каждое слово, под конец не рассмеётся в привычной для себя манере. Дилюку просто нужно рассказать. Надеясь, что его услышат, поймут и смогут принять.             Дилюк просто устал нести это в одиночестве.             Дилюк просто устал быть в этом мире один.       — Я пообещал себе, что я выясню, что такое — этот артефакт. Для чего он существует и почему оказался у отца, — Дилюк сжимает губы в тонкую полосу. Чуть отталкивается от дерева, чувствуя, как боль постепенно утихает, оставляя место ноющей ломоте. Лица его касается кривая, жалостливая к самому себе улыбка. — Я понимаю, как это высокомерно и глупо, но… я просто не знаю, что ещё должен делать. Я не знаю.       От стыда в собственной слабости он опускает голову вниз, прячась, не желая видеть чужую реакцию. Дилюк просто боится, и чувство это, до боли знакомое ему, из раза в раз отрывает огромный кусок от самой души. Всё это время, изо дня в день.             Один. Ведь не заслуживает разделить этот путь с кем-то.             Один. Потому что все, кто был ему дорог, погибли в тот самый день.       А потому Дилюк не ожидает почувствовать лёгкое прикосновение к своему плечу. Замирает, когда промёрзшие от погоды руки мягко, почти невесомо обвивают его в согревающих сердце объятьях. С силой сжимает челюсти, когда острый подбородок мягко укладывается на жесткую ткань плаща, холодная щека охлаждает жар на собственной, а приятно остужающая ладонь начинает поглаживать по напряженной спине.       И это всё — страшно. Так страшно, что Дилюк невольно щурится, глядя перед собой и сдерживая жаждущие вырваться наружу эмоции.       — Мне правда очень жаль, что подобное произошло, — голос Аякса тихий, принадлежащий одному Дилюку, и тот невольно задерживает дыхание. — Но вместе с тем я восхищён тем, что, несмотря на всё случившееся, ты не сдался и не опустил руки.       Аякс отстраняется, удерживает его за плечи, старается заглянуть в лицо. Рагнвиндр дышит почти незаметно, боясь, что новый вдох обратится в настоящую истерику.       Но смотрит. И тонет, захлёбывается.       — Ты сильный, Дилюк, — продолжает, и даже пальцы его сжимаются чуть сильнее. Словно это поможет дать веса сказанному. — Там, где многие уходили по самому краткому пути, ты выбрал длинный и тернистый. И продолжаешь по нему идти. Переступая через врагов, через себя. Я никогда не встречал кого-то более удивительного, чем ты.       Улыбка Аякса заразительна, а потому, стоит той коснуться его губ, и сам Дилюк невольно улыбается. Кривится, давит в себе неясный всхлип, но не даёт слезам пролиться. Потому что, как и сказал его спутник, он сильный. И он справится.       Но, думается Дилюку, удивительный здесь далеко не он сам. Ведь ещё никогда он не встречал таких, как сам Аякс.