Год третий. Весна. Снежная.

      В раннем возрасте, будучи ещё совсем мальчишкой, Дилюк без смущения превозносил ценность так называемых праздников. Будь то наступление нового года, дни рождения и даже совершенно незначительным, посвящённым, например, ветряным астрам. В сердце ещё совсем юного молодого господина любая мало-мальски значимая дата отражалась самым солнцем, заставляющая вскакивать с кровати с первыми восходящими лучами и бежать, в нетерпении расталкивая всё ещё сонных отца и брата.       Каждый такой день означал лишь одно: они, несмотря на все сваленные дела и обязанности, ухватятся за руки и двинутся в незабываемый путь. Отправятся на ярмарку, прогулку или в личное путешествие, посвящая весь день лишь себе и своей драгоценной семье. И всё это наполнится смехом, вкусной едой и бесконечными разговорами, чего иногда так сильно не хватало в обычной, рутинной жизни.       Сейчас же Дилюк думает, что каждый наступающий праздник — это его личная трагедия, не несущая в себе ничего, кроме нестерпимой и захватывающей разум боли.       Ухватываясь за первую попавшуюся ветку, нога Дилюка под собственным весом соскальзывает чуть вниз, а лица касается недовольная хмурость. Несчастный кусок тонкой древесины остаётся осколком некогда чего-то живого меж пальцев, и Рагнвиндр откидывает его в сторону, поднимаясь на небольшой склон уже без должной помощи со стороны так называемой природы.       Сегодня в его планах не было заниматься привычным делом: не хотелось искать очередной лагерь Фатуи, громить тот, оставляя за спиной жжённые клочья некогда шатров и обглоданные чёрным огнём кости. Не хотелось рыться в бесконечно-скучных бумагах, где половина слов для него, даже спустя почти двух лет проживания в этой стране, остаются неразборчивым шифром. И даже разговоры зевак ложатся на слух противной трелью, заставляя сбегать как можно дальше, всё глубже и глубже в необъятные леса.       Прямо как тогда, за год до этого.       Дороги здесь не протоптаны, и Дилюку приходится высоко поднимать ноги в жалкой попытке выйти на что-то более ровное, нежели забытые людьми заснеженные участки. Громко дышит от упорства, облокачивается рукой о ближайшую берёзу и в конце концов сдаётся, бездумно глядя перед собой.       С ветки на ветку перескакивает белка. В маленьких, хрупких лапках она несёт не то лист, не то шишку — разглядеть отсюда совершенно невозможно. Но Дилюк слышит её радостное щебетание, почти скрежет, оповещающий, возможно, сородичей о столь удачной добыче.       Где-то в стороне, чуть поодаль, заводятся в своей лёгкой песне птицы. Солнце яркими, согревающими лучами пробивается меж голых ветвей высоких деревьев. Снег, согретый погодой, хрустит под ногами громче обычного, словно рассказывая о долгожданной весне: пусть и холодной, но теплящейся в сердцах всех живущих в этих землях.       Всех, кроме самого Дилюка.       Первый тёплый порыв ветра, первый греющий луч, первый дождь, первый цветок. Первая жизнь. Всё это отзывается тупой болью, непроглядным мраком, заставляющим до разноцветных пятен перед глазами жмуриться, скалиться, подобно подбитому зверю, и хвататься за ткань одежд в районе груди. Сжимая, желая вырвать — лишь бы не тянуло, лишь бы не жгло.       Некогда с упоением приближающийся, сейчас так называемый «новый год прожитой жизни» ложится чёрной тенью на всего Рагнвиндра. Когда-то вызывающий трепетное нетерпение и тех самых птиц в груди, теперь кажется погребальным камнем для него самого. На самом деле — для того, кого он потерял в этот самый день. Тогда, два года назад.       Воспоминание как напоминание: об его ошибках, его слепоте, его глупости. Неумении, слабости, неспособности помочь там, где это действительно нужно. Клеймит на нём слова позора, поглощает, втаптывает в грязь, вторя из раза в раз, где его место. Что он не справился, упустил, безвозвратно потерял. Не смог и остался буквально ни с чем.       В такие дни Дилюк забывает о своей цели. Корит и принижает сам себя, прячется от навязчивых мыслей о том, как, несмотря на все усилия, остаётся бесполезен. Ведь всё ещё не знает, всё ещё не понимает. Даже не может сказать, почему, зачем и из-за чего. Глаз Порчи в кармане словно становится тяжелее, шепча всё то же, что и демоны души: бесполезен, никчёмен, сдайся.       Новый шаг нарывается на небольшой склон, заставляя оступиться и, не удержавшись, рухнуть в самый снег. Дилюк больно падает на землю, неприятно ударяется копчиком и, не сдерживая шипения, откидывается в примятый им же сугроб головой. Медленно открывает веки, смотрит на небо: ясное и голубое, без единого облака. И даже ветер сегодня, словно не пытаясь испортить всё сильнее, перестаёт колко задувать под согревающие тело ткани.       Дилюк вздыхает. Глядит перед собой, игнорирует снег за шиворотом и явно промокшие теперь волосы. Глаза его, ясные и яркие, как свежее, не успевшее настояться вино, бездумно провожают пролетающих мимо птиц. А в голове лишь одна мысль: как же хочется домой.       Всё бросить, в очередной раз оборвать. Спрятаться ото всего мира, сжавшись в незаметный комок чего-то бесформенного. Чтобы никто не смотрел, не обращал внимание, не осуждал. Чтобы сожрать самого себя, упиваясь беспомощностью и немощностью. Ведь правда больше не может. Он чертовски устал. За эти два года — так сильно, что даже сейчас, чувствуя подступающий холод от промокшей спины, нет никакого желания подниматься.       Пускай не поймут, осудят. Уже не понимают, уже осуждают. С того самого дня, когда собственный Глаз Бога отскочил от твёрдой поверхности стола, а ядовитые слова-обвинения слетели с губ раньше, чем тот мог подумать, выдавая все мысли и обиду, скопленные из-за эгоистичных и грязных речей. Когда родной дом остался за спиной, а на замену ему, обволакиваясь яростным пламенем, распростёрлись чужие, дикие края.              Почему он здесь?              Для чего он это делает?       Не сдерживая лёгкого кряхтения, Дилюк с большой неохотой поднимается на ноги. Небрежно отряхивается, сбрасывает с растрёпанного хвоста комок слипшегося снега. Брови его изгибаются в раздражении, и он, вновь замечая перескакивающих белок, решает, что нужно возвращаться.       Хотя бы для того, чтобы переодеться. Он не завтракал, не обедал, желудок неприятно сводит в новых спазмах. Нужно зайти к Татьяне, взять что-то с собой. Возможно, потом он закроется в комнате, запрёт все окна и двери, сделает вид, что его как не было, так и нет в комнате.       Лишь бы, думает Дилюк, не встретить Аякса.       Ладонь ведёт по лицу, сгоняя стыд и усталость. Избегать Аякса в том году было сложно — в этом ещё сложнее. Привыкший врываться с самого утра, тот мог легко застать Дилюка во время сборов. Пришлось вставать раньше, чем обычно, наспех одеваться в первое, что попалось под руку, и, воровато оглядываясь, сбегать в самый лес — туда, где его точно не найдут.       И нет, Дилюку правда стыдно. За всё это время Аякс сделал для него столько, что впору расплачиваться теперь всю жизнь. Все два года он не давал падать духом, был рядом, поддерживал если не словом, то одним только существованием, нахождением под самым боком. Отвлекая, уводя от негатива, напоминая, что он — не один. И в этом пути, полном незнакомого, чужого и дикого, можно положиться на кого-то, кроме себя самого.       Два года безвозмездного, целый год безграничного. Год, за который Дилюк без упрямства может назвать его не просто так называемым товарищем — другом. Готовым помочь и помогающем: не только с жизнью и бытовыми вопросами, языками и выживанием на чужбине, а в чём-то более глубоком, личном. Совершая вместе вылазки во вражеские лагеря, выуживая из тех информацию, переводя бесчисленное количество документов.       Аякс, со своей яркой, ребяческой улыбкой вставал с ним плечом к плечу в сражениях, не смеялся над его унынием, поддерживая и заверяя, что если не в этот раз, то в следующий обязательно что-то найдут. Дилюк, под успокаивающие речи, и сам невольно тянулся к нему, согреваясь заботой и верой, тонул в чужих суждениях и взгляде, разрешал коснуться самого сердца, открывая душу.       Но не сегодня. Сегодня — слишком. Слишком лично, слишком неуместно. Слишком больно.       Дилюк не любил показывать слабость, и даже зная, что за такое его ни за что не осудят, всё равно не хотел являться перед Аяксом таким: неспособным, разбитым, немощным. Поглощённый скорбью и виной, пусть и на день, лишь жалкий день, но ему нужно было остаться одному. Чтобы обдумать, решить что-то для себя, переосмыслить.       Однако сегодня, бездумно блуждая по лесу до самого вечера, Дилюк пришёл лишь к одному: он хочет домой. Заведомо зная, что это погубит его окончательно, поглотит целиком и полностью, не оставляя и праха. Но просто…       Отряхивая красную шапку в руках, Дилюк выходит на общую дорогу, ведущую в город. Оглядывается на стремительно темнеющее небо, на приближающийся закат, и невольно выдыхает. Да, поужинать и лечь спать сейчас будет самым уместным. А завтра он вернётся к этому вопросу.       Возможно, соберёт вещи. Те немногочисленные, но успевшие накопиться за столь долгое время пребывания здесь. Оставит ещё немного денег своей домовладелице, высказывая, наконец, всё, что он о ней думает, но вместе с тем поблагодарит, что терпела всё это время. Попрощается с Татьяной и оставит записку для Аякса. Где извинится. Ведь нужно извиниться. Лично не сможет — слишком тяжело расставаться, понимает Дилюк. Особенно глядя в глаза.       Глаза цвета моря, бесконечного и не имеющего краёв. С россыпью звёзд, словно в самой Бездне: тёмных, но таких ярких, что невольно хочется зажмуриться. Скрывающих так много, но выражающих настолько очевидные и живые эмоции, что всякий раз Дилюк задыхается от этого перенасыщения.       Глаза, которые, искрясь настоящим беспокойством, впериваются в лицо Рагнвиндра здесь и сейчас. Заставляя замереть, подобно статуе, и с испуга даже не дышать — слишком поздно сбегать.       — Дилюк! — голос Аякса, звонкий и пробивающийся даже через общий уличный гул, накрывает того волной. Почти сносит собой, заставляя невольно дёрнуть ногой в желании по-детски убежать и скрыться, вместе с тем пригвождая к месту, и шага лишнего не позволяя сделать. С губ срывается громкий вздох, когда Аякс, преодолевая расстояние между ними, буквально врезается в чужое тело с крепкими объятиями. Дилюк поднимает взгляд вверх и задаётся только одним вопросом: почему?       Почему он просто не может уйти? Почему не может перестать испытывать всё это? Почему не может перестать чувствовать этот непосильный груз? Почему просто не может исчезнуть?       Аякс отрывается от него, удерживает за плечи и заглядывает в самые глаза. Бегло осматривает, проверяя на наличие возможных ран, и Дилюку волком выть хочется от беспокойства и заботы, что ясно читаются в каждом жесте со стороны этого человека. Ведь заслуживает он этого? Точно нет. Никогда не заслуживал и не будет.       — Я с самого утра тебя ищу, — признаётся Апелинский, так и эдак изворачиваясь, чтобы зафиксировать внимание на себе. — Дома нет, в пабе нет, на привычных местах тоже. Я даже все лагеря в округе обалазал! — уже тише, не для чужих ушей. Но быстро возвращаясь к привычно-громкой манере. — Я думал, тебя съели волки, знаешь, как переживал?       — Я гулял, — говорит Дилюк, и рыжая бровь от подобного заявления невольно приподнимается. — Просто гулял по лесу.       — Почему не позвал меня? — обижаясь, чуть ли не надувая щёки. Аякс хмурится, ладони его, до этого лежащие на плечах, что-то словно нащупывают, и он уже в совершенно наглом жесте начинает разве что не стучать по чужим рукам, спине и груди, елозя туда-сюда, вплоть до макушки волос. — Селестия! Ты весь сырой!       На лепетание о том, что так легко можно простудиться, заболеть и вообще умереть в их жестоком климате, с этой неуправляемой погодой, Рагнвиндр разве что не стонет в безысходности. Покорно кивает на то, что ему обязательно прямо сейчас нужно переодеться в сухое и тёплое, высушить волосы. Соглашается со всем, что тот ему скажет, и позволяет разве что не волочь себя до дома.       Кошки скребут своими когтями по рёбрам, рассекая кожу, вызывая кровотечение. Дилюк невольно закусывает внутреннюю часть щеки, ловит внимание Аякса, ненавидит себя за то, что тепло под боком разливается по всему телу, успокаивая и выворачивая наизнанку. Руку, сжатую чужой, колет и печёт, хочется вырвать, отбросить, просто прогнать. Дилюк больше не может.       Не может надеяться, верить, принимать. Не позволяет себе и мысли, что заслуживает подобного, ведь сам в ответ не может дать ничего. Из-за страха, из-за злости: к себе, жизни, обстоятельствам. Из-за вины, что особенно сильно сжала горло, плотным комом застревая, не позволяя дышать.       Дилюк глубоко вдыхает воздух своей комнаты. Пыль и отголосок гнили из-за повышенной влажности ложатся на самые лёгкие, но сейчас это не тяготит — позволяет очухаться, принимая, что это единственное, чего он достоин. Этой жалкой каморки, с отваливающейся рамой, что ещё с осени не могут починить. Со скрипучей кроватью, которая от любого лишнего движения может повалиться на пол. С не отстирывающимся от собственной крови постельным бельём, напоминающим, что тот из раза в раз ошибается.       Некогда аристократ, теперь оборванец-путешественник, возомнивший себя настоящим борцом за правосудие, чуть ли не героем. Смешно да и только.       — Я переоденусь, — заверяет Рагнвиндр, оборачиваясь на вставшего у двери Аякса. Тот, подпирая её своим телом, выжидающе смотрит.       — Переодевайся, — говорит, но с места не двигается.       — Ты не собираешься уходить?       — Я весь день, как умалишённый, бегал по всему городу и его окраинам в твоих поисках, чтобы, только поймав, сразу с чистой совестью уйти? — плечо нервно дёргается, а взгляд закатывается к потолку, чтобы после вернуться обратно на хозяина комнаты. — Шутишь ты редко, но даже в такие моменты очень не смешно, Дилюк.       Слова несколько задевают — такие незначительные, но сейчас впивающиеся в кожу острыми клыками. Дилюк позорно отводит глаза, сжимает в пальцах шапку и хмурится. Хочет извиниться, но слова не могут пройти через препятствие в горле.       Замечая его состояние, Аякс всё же отталкивается от двери. Подходит к нему в два шага, ухватывает щёки в свои ладони, заставляя посмотреть на себя. До этого в недовольстве хмурый, причитающий — сейчас его лицо разглаживается, и даже уголки губ чуть приподнимаются в мягкой, извиняющейся улыбке.       — Я не это хотел сказать, не дуйся. Ты отлично шутишь: редко, но метко, — чуть посмеиваясь, успокаивающе поглаживая большими пальцами замёрзшую кожу. — Просто сходи со мной в одно место, хорошо? Я очень хочу тебе кое-что показать.       — Обязательно сегодня? — сдаётся под натиском Дилюк, но с надеждой пытается ухватить ещё пару часов покоя.       — Обязательно. А потом вернёшься и ляжешь спать в одиночестве, договорились?       Рагнвиндр хмурит нос. Ворчит на обращение друга к себе, словно он — нерадивый ребёнок, которого нужно на самом деле успокаивать. Эта интонация, которой пользуется Аякс во время его якобы обид, всегда звучит подобно разговору родителя с младенцем, сопровождаясь тёплыми касаниями, мягким шепотом, взглядом глаза в глаза. И Дилюк, ненавидя это, всё равно прогибается, отпуская весь возможный негатив, словно и не было его.       «Извини, не могу иначе, у меня дома трое младших», — как-то отшутился Аякс, заставляя напоминать, что он, Дилюк, вообще-то старше. Взрослее, серьёзнее и вроде как осознанней. Что к нему не нужно применять подобное, что он сам решит, когда ему прийти в норму, что и без помощи он способен остудить пыл. Но всё равно каждый раз ведётся.       Как и сейчас, отпуская всё с протяжным выдохом, тихо соглашается и просит пару минут. Наспех переодевается в сухое, накидывает широкий шарф вместо промокшей шапки и встаёт перед Аяксом, без лишних слов позволяя подхватить себя под руку и повести куда-то в лишь ему ведомое место.       Они вновь следуют к дороге загород, но быстро сворачивают куда-то в непривычную сторону. Вымотанный самобичеванием, Дилюк то и дело пытается выведать, куда же они всё же идут, на что Аякс хитро щурится и повторяет: это секрет. Непривычно отмалчивается, давая спутнику уйти обратно в свои мысли, но то и дело оборачиваясь, убеждаясь, что мрачная тень не ложится на его лицо.       Дилюку не чуждо подобное внимание — Аякс даёт его сполна. Однако сейчас это сковывает, из-за чего даже шаги делать будто бы сложнее. Ноги, наливаясь тяжестью, еле как переступают через сугробы, руки вынужденно цепляются за помощь, когда нужно взобраться на один из заснеженных уступов. Дыхание, обычно ровное, под конец и вовсе сбивается, а вся наработанная годами выносливость, кажется, закончилась ещё на середине дневной прогулки.       Или, думает Дилюк, ему просто нужно было побольше поспать. Никуда не рваться, не изнемогать себя. Но иначе он не мог. В день, полного сожаления и скорби, единственное, чего хочется — закопаться под ближайшим сугробом и остаться там навсегда. Может, хоть это как-то искупит его вину.       Возможно, будь отец всё ещё жив, а сам Дилюк находился в Мондштате, в честь такой даты семья бы устроила самый настоящий пир. Крепус не обошёл бы стороной пусть и всего-то второй, но юбилей сына, поднимая на уши чуть ли не весь город, хвастаясь им, превознося настолько высоко, что глупо верить.       И брат, тайну которого он никогда бы не узнавал, поддерживал общее настроение, стойко делая вид, что пьёт в честь именинника просто сок. Сам бы подливал Дилюку, не принимая отказа, ведь такое событие происходит раз в жизни, а он обязательно позаботится о нём, если что-то вдруг пойдёт не так.       Как наяву младший Рагнвиндр видит широкую улыбку старшего, почти чувствует тяжелое, но поддерживающее касание к спине. Слышит мягкий, но глубокий смех, и видит блеск одного-единственного, не скрытого повязкой глаза. И лишь этот мираж заставляет разве что не на колени падать от разрывающей печали.       Тепло ладони выводит из миражей, и Дилюк покорно принимает поддержку, делая, наконец, последний рывок вверх. Выпрямляется, отряхивая колени от случайно задетого снега. А когда поднимает голову замирает, во все глаза рассматривая открывшийся ему вид.       Рагнвиндр часто бывал в горах. Видел столицу издали, тёмным, но широким пятном она растекалась по белому. Как и сейчас, словно на ладони, но совсем иначе: открыто и близко, позволяя рассмотреть каждое горящее точкой окно и снующих муравьями людей. Иллюзорно улавливать общий шум, чьи-то крики, как если бы шептали на самое ухо.       Тёмное, покрытое желтыми вкраплениями кольцо плотно обволакивает грани, где в центре, возвышаясь над всеми, стоит он — Заполярный Дворец. Столь ненавистный, оберегающий в себе самых настоящих чудовищ, но переливающийся сейчас подобно тому самому северному сиянию: мягкими, не режущими цветами чего-то холодного, но согревающего что-то внутри. Поблёскивая в свете взошедшей луны и звёзд, что особенно чётко прорезаются в потемневшем в сумерках небе.       — Нравится? — даже в интонации Аякса звучит улыбка, и Дилюк позволяет себе оторваться, взглянув на него. — Я случайно нашёл это место, когда ходил по поручению. Мне показалось, что тебе такое по душе.       — Это напоминает мне Утёс Звездолова, — признаётся Рагнвиндр, вспоминая, сколько раз они сбегали на него вместе с Кэйей. Ностальгия оседает на плечи, а сердце колет маленькой иглой. — Только более ярко и… близко. Но очень похоже.       — Правда? Тогда ты обязательно должен будешь меня отвести туда.       Дилюк сдерживает себя, чтобы не скривиться. Возможно, это было бы здорово — показать Аяксу столько, сколько сам он успел показать. Провести его по всем уголочкам родного края, рассказывая и демонстрируя такое, что здесь будет той самой сказкой, какой для Рагнвиндра когда-то была и Снежная.       Он бы привёл его к многовековому дереву, провёл по бесконечным руинам, хранящим вечную память о ком-то, и по пристанищу волков, доказывая, что не всегда они — так называемые враги. Отвёл бы в город, давая попробовать местную еду, указывая на так называемую разницу культур. Показал бы огромную статую их Архонта и сам Собор Барбатоса, являющийся самым настоящим достоянием для каждого жителя.       Под конец, конечно же, продемонстрировал бы их личное поместье. Позволил прогуляться меж рядов растущего винограда, с деловитым видом посвящая в историю целых поколений его семьи: как рыцарей, как виноделов.       Аяксу, думает Дилюк, было бы интересно слушать об их истоках, жизни, мировоззрении.       Аяксу, думает Дилюк, подошёл бы город Свободы.       Но сейчас они слишком далеко, и осознание о невозможности такого омрачает и без того плохое настроение. Рагнвиндр сжимает челюсти, невольно щурится и, так и не двигаясь с места, наблюдает за тем, как из поясной сумки Аякс выуживает какое-то покрывало. Укладывает его прямо на снег, чуть ли не падает на него и демонстративно хлопает по месту рядом с собой ладонью, подзывая.       — Ты сказал, что покажешь. О посиделках не было и речи, — говорит Дилюк, но всё же делает шаг в его сторону, с неохотой усаживаясь на холодную ткань.       — Разве так можно? Прийти и сразу уйти, не насладившись подобным видом! — голос его полон искреннего изумления и осуждения, но реагировать на подобное уже просто нет сил. Кажется, сейчас Дилюк на всё согласится, лишь бы поскорее вернуться обратно.       Просто немного посидят, решает он, искоса поглядывая на попутчика, что продолжает рыться в сумке. Открыто удивляется, когда тот достаёт какой-то свёрток и, без слов, буквально впихивает ему в руки. В немом вопросе Дилюк продолжает смотреть на Аякса, но тот вернулся обратно, продолжая что-то рыскать.       — Что это? — всё же спрашивает, оглядывая бутон пылающего цветка, закупореннего в стеклянную банку.       — Ну, — внезапно, совершенно несвойственно для Аякса, тот смущённо тушуется, начиная в неловкости перебирать тёплую баночку пальцами, — это еда? Ты ведь наверняка не ел, вот я и подумал, что подобное будет уместно…       — Ты привёл меня сюда, чтобы просто поесть… что это вообще? — в любопытстве Дилюк всё же развязывает нелепый, в духе его приятеля, бант и раскрывает ткань, рассматривая тёмное нечто. Кажется, что-то подгорелое, но явно пахнущее чем-то определённо мясным.       Кажется, вспоминает Рагнвиндр, подобное зовётся котлетами. У них они тоже есть, отрицать глупо, но сам Дилюк не особо привык довольствоваться подобным. Обычно, в виду статуса их семьи, повара готовили что-то более изысканное и сложное, периодически отбивая всякое желание есть мясные блюда как таковые.       Банка в руках вновь перекатывается из стороны в сторону, а взгляд Аякса лишь на мгновение косится в его сторону.       — Тефтели, — говорит, но взгляд отводит куда-то в сторону города, словно прячась. — Матушка, я помню, их в детстве так вкусно готовила. Вот я и выудил как-то рецепт, хотел приготовить и дать тебе попробовать… Возможно, — уже более громко, нервно, но так уверенно, что Рагнвиндр невольно вздрагивает, обращая внимание на говорящего, — это не так вкусно как у неё, но ты должен попробовать!       — Ты сам приготовил? — Дилюк в неверии щурит глаза, вновь смотрит на обгоревшие комочки чего-то и невольно принюхивается.       — Да, сам, что в этом такого? — Дилюк клянётся, что даже в полумраке видит, как заалели его уши, а веснушки, до этого яркой россыпью отражаясь на коже, утратили чёткие контуры. — Сомневаешься в моих навыках? Но если не хочешь, я просто выброшу!       — Нет, не трогай, — уводя блюдце подальше от цепкой хватки, не позволяя вырвать то из рук.       Вероятно, в нём говорит всё тот же голод, но даже подобное, явно сгоревшее и неровно слепленное нечто выглядит сейчас более чем аппетитно. Дилюк, правда, скидывает всё на пропущенные завтрак и обед, и желудок сводит не от переполняющих его эмоций, а от пустоты.       И, думает он, всё тот же голод заставляет его закинуть шарик в рот прямо так, холодным и твёрдым, вызывая со стороны разве что не возмущённый писк. Аякс резво ухватывает тарелку из его рук, толкается в плечо и продолжает пыхтеть что-то о том, что сначала надо разогреть, чтобы распробовать, прочувствовать и, в конце концов, не получить несварение.       Дилюк несвязно отвечает нечто на манеру «И так нормально», комкая слова жеванием. Твёрдое, подгоревшее мясо ложится на язык горечью и чем-то кислым, жир неприятно оседает на нёбо, и он правда думает о том, что поторопился. Спешно проглатывает в один раз, хмурится, проталкивая комок дальше в горло, и с удивлением отмечает, что между гарью просачивается что-то пряное и даже сладковатое.       — Необычный вкус, — признаётся, слизывая остаток с пальца. И хмурится, понимая, что ухватил один лишь поджарок.       — Так и скажи, что не очень. По лицу видно, — бурча, но всё же откупоривая бутылочку и устраивая на ней железное блюдце, нагревая то исходящим паром.       В знак утешения Дилюк легко «бодает» его в плечо. «Правда, хорошо вышло».       — Но в честь чего такой праздник? Ты же всегда говорил, что готовка это не твоё от слова совсем, — всё же спрашивает, наблюдая за тем, как отблеск пламенного цветка пускает тени на недовольное лицо Аякса.       — В смысле? — в непонимании, вмиг замолкая, словно что-то высчитывая в своих мыслях. Рассеянный взгляд резко делается удивлённым, и Апелинский, выпрямляясь, смотрит на Дилюка с некоторым недоверием. — Погоди. Сегодня же тридцатое?       — Ну да? — тянет, не понимая, к чему тот клонит.       — А месяц?       — Пока ещё второй по весне, Аякс. Ты головой ударился, пока поручение выполнял?       — Может ты головой ударился? — парирует, нахмурившись. Рука его взметнулась вверх, чуть было не сшибая хрупкую и явно горячую конструкцию на коленях. — Разве этот день не сегодня?       И Дилюку хочется спросить, про какой из дней он говорит? День, когда он потерял самое дорогое? Когда остался один без семьи и поддержки? Когда совершил, наверное, свою самую огромную ошибку, и не один раз? Когда умер, не видя более смысла двигаться дальше, давясь горечью скорби и невыносимой боли?       Про этот день он хочет сказать, да?       Но слова не срываются с искривлённых губ. Рагнвиндр очевидно хмурится, выдавая и недоумение, и вселенскую печаль. Хочет задать хотя бы один вопрос, но не понимает, что даже если тот и имеет в виду что-то одно из перечисленного — с чего бы считать это чем-то таким, из-за чего нужно забираться, Бездна дери, на гору, раскладываться тут, как на пикнике, и даже готовиться к этому, словно случилось что-то хорошее?       Хорошего ничего нет, но Дилюк не успевает это сказать.       — Твой день рождения, Дилюк, — Аякс разве что не опадает на спину, погружаясь в снег, как сам Дилюк парой часов назад. — Я уверен, что он сегодня!       — Откуда ты знаешь? — и дыхание его замирает. Ведь не рассказывал, не упоминал даже вскользь. Похоронил этот день, как что-то значимое, счастливое, уступая место памяти о том, чего уже не вернуть.       Но, кажется, у Апелинского на это другое мнение.       — Я высчитал. Нетрудно было догадаться по твоим рассказам.       — Не нужно было, — Дилюк отворачивается, упирается локтями в подогнутые колени. Смотрит перед собой, оглядывает далёкие огни. И думает, что высоты здешней скалы вполне хватит для того, чтобы отправиться к отцу. — Я не праздную день рождения. Это… неуместно.       Оскорбительно, хочет он сказать. Словно плевок в лицо памяти об отце, об утраченном счастье. Радоваться в этот день кажется чем-то греховным, неправильным, совершенно абсурдным. Да и того детского предвкушения, что из года в год нёс данный праздник, сейчас кажется чем-то таким далёким, что, кажется, просто придумал это всё.       Блюдце стучит о банку, отставляясь в сторону. Аякс чуть придвигается, комкая вместе с этим покрывало между ними, но не касается чужого бока теплом — оставляет нужную в данный момент дистанцию. Склоняется, заглядывая в лицо Дилюка, и тот невольно смотрит, отмечая упавшую на глаза чёлку. Совсем отросла.       — Я понимаю, что перенесённое тобой в этот день радостным никак не назовёшь, — тихо, осторожно, подбирая каждое последующее слово. — Но ты ведь всё ещё жив. Думаешь, ему было бы приятно, что ты продолжаешь винить себя за случившееся? Горевать из года в год, совершенно забывая о том, что ты тоже человек?       — Он уже не скажет, а мы не узнаем, — слишком грубо, слишком резко. Аякс не заслуживает подобного обращения, но Дилюк ничего не может поделать со рвущимися наружу эмоциями.       — Не узнаем, не скажет, твоя правда. Но вспомни, чему он тебя учил: быть сильным, уметь справляться со всеми трудностями и не нести их за собой, как утяжелённые камнем оковы. Быть свободным, не забывая ни о других, ни о себе. Но помня, кто они, а кто ты сам.       — Я… Он…       Хочется огрызнуться, попросить банально заткнуться. Ведь что он, этот Аякс, понимает? Откуда может знать, чего на самом деле хотел Крепус, что ему говорил из года в год, надеясь взрастить достойного человека?       Знает, думает, вспоминая о том, как сам рассказывал. В подобные вечера, занимая пространство между ними чем-то ностальгическим, открываясь, наконец, перед человеком напротив. Тихим голосом повествуя о далёком, словно за руку проводя по своим воспоминаниями, без страха вкладывая в ладони это хрупкое, дорогое и ценное. Не сомневаясь, что примут, сохранят и поймут.       Дилюк громко выдыхает, а руки невольно тянутся к лицу, пряча болезненный оскал и крепко зажмуренные веки. Как плёнка, в мыслях возникают образы, звучат слова, вонзаются в разум и крошат, дробят, разрывают. Хочется взвыть, упасть наземь, биться головой о неё, лишь бы унять это хотя бы на секунду. Одного мгновения тишины хватит, чтобы вернуть прежнюю стойкость, но он не находит покоя в звучащем почти шепоте, около крике и воспоминаниях.       Ведь помнит, как Крепус, истинный житель города Свободы, вбивал негласный свод местных правил ему с самого детства. Открывая безграничность этого мира, целой жизни. Нисколько не сокрушаясь даже в самых больших неудачах, вставая на ноги и двигаясь вперёд. Пусть без божественной силы, пусть своими руками или жалким обманом для самих Небес, но старший Рагнвиндр из раза в раз доказывал, что достоин этой жизни. Что справится: ради себя и своих детей.       Даже тогда, когда любимая жена его покинула. Когда он остался один с таким грузом ответственности, к которому не каждый будет готов и в более осознанном возрасте. Не теряя улыбки и из раза в раз убеждая своих младших, что всё происходящее в жизни пусть и приносит боль, рано или поздно останется где-то в прошлом. И настоящее, то самое «сейчас», намного важнее всех тех падений позади.       Дилюк на каждое слово кивал, убеждённый в том, что отец говорит неоспоримую истину. Сейчас же, задыхаясь стыдливым, молчаливым плачем, он просто не понимает, как можно оставить это в прошлом?       — Я не могу, — чуть ли не царапая лицо, вдавливая ребро ладони в глаза так, словно это поможет слезам прекратиться. — Я не понимаю, как можно не винить себя, если я мог помочь? С этой чёртовой божественной силой, с проклятым даром. Этим же самым позже чуть не убивая последнего, кто остался рядом. У меня никого не осталось, и только я один виноват в этом. Я не могу… просто это отпустить. Я не знаю, как.       Жалостный всхлип невольно вырывается из груди, когда ладонью Аякс начинает водить по сгорбленной спине: почти невесомо, мягко, стараясь успокоить; пытаясь показать, что рядом, что слушает и не перебивает. И Дилюка, против его воли, пробивает, не имея больше сил терпеть всё то, что носит в себе эти злополучные два года.       — Ты мог, — дождавшись паузы, не перебивая и не настаивая. — Взять оружие, воспользоваться Глазом Бога. Ты мог: остановить того монстра или даже самого себя, когда поднял меч на брата. Ты мог, но ты не сделал. И это не плохо. Не плохо, слышишь? — чуть громче, перебивая новый поток болезненных завываний.       — Ты мог, — повторяет, и ладонь более настойчиво оглаживает по позвоночнику, пытаясь обратить всё внимание на себя, на произносимое. — Но ты не сделал. И это нормально: теряться, злиться, чувствовать. Потому что ты просто человек, а не фантастический герой какого-нибудь дешевого романа. У тебя не должно получаться всё то, что ты делаешь, за что берёшься. Ты не обязан быть идеальным. Ты можешь кричать, плакать, совершать поступки, за которые тебя осудят. И это не то, за что ты должен себя корить.       Дилюк отрицательно качает головой. Не признаёт, не может согласиться. Тянется в сторону, когда рука ложится ему на затылок, упирается, но всё же утыкается в подставленное плечо. Челюсть уже сводит, начинает стучать по вискам, но он всё равно разрывается в истерике и цепляется пальцами за жесткий рукав, перебирая его, сжимая и оттягивая, вот-вот и порвёт в клочья.       Аякс позволяет ему: то тянуть на себя за одежду, то упираться, словно пытаясь оттолкнуть. Не противится, когда плечо в конец промокает от слёз, продолжает оглаживать завившиеся от влаги пряди на боках и тихо шептать что-то успокаивающее, заставляющее держать разум на поверхности, не позволяя падать в пучину мыслей, что точно поглотят и не дадут выбраться.       Под конец, когда слёз уже не остаётся, а слабость, и до этого осевшая на него самым настоящим валуном, давит ещё сильнее, начинает болеть вся голова полностью. В горле пересыхает, дышать от частых вздохов до этого становится даже как-то неприятно. Но Дилюк, в конце концов, всё же успокаивается.       Выпутывается из чужих рук, нехотя выпуская тёплую ладонь из своей. Трёт кожу на лице внешней, сухой стороной перчаток, пытаясь скрыть произошедшее. Не получается, понимает уже позже. Красные, опухшие глаза ему точно никак не скрыть. Как и стыд за то, что позволил Аяксу всё это увидеть.       — Теперь я точно уеду из города, — невольно выдыхает, понимая, что оттереть такой позор ему ни за что не удастся, и друг обязательно напомнит о нём в самый удачный момент.       — Не уедешь, — парирует и тянется, чтобы оправить выбившуюся прядь, приглаживая её обратно. А на вопросительный, уже даже недовольный взгляд со слабой, но уверенной улыбкой отвечает. — Мы ещё не закончили наше расследование. Без ответов ты не уедешь.       — Есть ли вообще смысл их искать… — Дилюк снимает перчатки, откладывает их в сторону. И вновь смотрит на готовящийся ко сну город. — Если вы все так упорно говорите отпустить прошлое… нужно ли оно мне?       Аякс припадает к нему боком, толкается, просит тем самым обратить на себя внимание. Дилюк готов бежать от него сейчас как можно дальше и быстрее, но всё равно не двигается, позволяя чужому теплу согревать.       — Конечно нужно, — без заминки, словно отрезая всё то, что сказал до этого. — Но не ради того, чтобы искупить вину. Разве тебе не станет легче, если ты вырвешь проблему с корнем? Если найдёшь изначального виновника, устраняя его и не давая тому погубить ещё больше людей той силой, что погубила твоего отца?       — А вот это уже звучит, как сюжет того самого дешевого романа, — Дилюк не удерживается от смешка. Но всё же легко качает головой. — Я не знаю. Сложно так просто перекроить себя, но… Возможно, правда, я хочу верить в то, что делаю это не из-за отца, а ради него. Даже если он этого и не хотел. Мне… будет спокойнее.       Расслабленный, полностью опустошённый вырвавшимися наконец эмоциями, он всё же припадает головой на соседнее плечо. Хмурится, чувствуя влагу от собственных же слёз, но не поднимается, ощущая, как и сам Аякс укладывается на него сверху, размещаясь щекой на макушке.       Уже позже, вспоминая о так называемом праздничном ужине, Дилюк не удержится от смеха, наблюдая за тем, как Аякс обжигается о раскалённую тарелку. Попытается извиниться под недовольно-слезливый взгляд, но погрузится в веселье лишь сильнее, совершенно не возмущаясь болезненным тычкам под рёбра.       Подогретое, блюдо кажется намного вкуснее и даже съедобным, пусть Дилюк и не удерживается от комментария по поводу его кулинарных навыков. Наверное, ему должно быть стыдно за чужую обиду, но он лишь облокачивается на надутого друга, треплет того по и без того многострадальному рукаву и успокаивает, убеждая, что могло быть и хуже. И что ему понравилось.       — Спасибо за такой подарок, — всё же говорит, на что Апелинский, словно о чём-то вспоминая, вновь тянется к сумке.       — Нет-нет, это не подарок, — торопливо, забывая, кажется, что секундой ранее строил из себя великомученика.       Дилюк внимательно наблюдает за его потугами найти в почти пустом пространстве желаемое. Тянет, что всего этого достаточно и даже более чем, но вмиг замолкает, когда ему протягивают маленький синий мешочек.       Сидящий напротив разве что не подпрыгивает от нетерпения, и Рагнвиндр, преодолевая очевидную неловкость, всё же сдаётся под натиском любопытства. Аккуратно развязывает знакомый бант, раскрывает краешки и заглядывает, словно в темноте сможет рассмотреть находящееся внутри. В конце концов не выдерживает, вываливает содержимое себе в раскрытую ладонь. И с восхищением рассматривает поблёскивающий зелёным от стоящего рядом бутылька камень.       Совсем небольшой, глубокого синего цвета, он переливается ровными гранями, подобно настоящему пещерному кристаллу. Дилюк приподнимает тот за золотистую цепочку вверх, рассматривает. И всё же переводит взгляд на взбудораженного, но очень довольного Аякса.       — Это лазурит, — говорит, словно хвастается, что сам лично его где-то нашёл и вдобавок ко всему придал такую форму. — Я долго думал, что можно такого подарить, и не придумал ничего лучше, чем это.       — Тебе необязательно было вообще что-то дарить, — противится Дилюк, но всё же фыркает и под назойливое «надень, надень», раскрывает замок и обхватывает цепочкой шею.       Лёгкая, почти невесомая. Камень мягко ложится поверх свитера, и Рагнвиндр, пусть и не видя, невольно проводит по тому пальцами, словно убеждаясь, что он на нём и не опал куда-то в неловкости на землю. Место соприкосновения начинает жечь огнём, и он надеется, что лицо его не выдаёт того щекочущего восторга от факта банального внимания.       Возможно, Дилюк бы так не реагировал, если бы это был не Аякс. Тот самый, что сидит сбоку, довольно рассматривая и подарок, и его самого, пытаясь уловить каждую эмоцию и общую реакцию на его поступок. Всякий раз, думает Дилюк, тот что-то делает и смотрит, словно без ответной реакции жить не может.       — У меня тоже есть, — резво крутя головой и демонстрируя серьгу, на которую, совсем уж честно, Дилюк до сего момента банально не обращал внимания. Не до этого как-то было. — Только это агат. Он похож на твои глаза, а лазурит… наверное, на мои? Я бы хотел, чтобы оно было так.       — Вау, парные украшения. Как оригинально, — попытка отшутиться кажется нелепой, но в душе Рагнвиндр просто умоляет невесть кого, что она скроет очевидное смущение от подобного.       Даже если Апелинский и заметил, то не обратил на это внимание. Он мягко смеётся, и серьга поспешно ударяется о его челюсть. Кажется, у Дилюка сейчас точно случится очевидный перегрев всего организма.       Особенно тогда, когда Аякс берёт его руку в свою. Мягко оглаживает подушечками внешнюю сторону, и смотрит так, что Дилюк даже в момент забывает, как нужно дышать. Что, в принципе, нужно дышать. Как минимум для того, чтобы здесь и сейчас не потерять сознание после всего спектра принесённого за столь короткий промежуток времени.       — Я просто надеюсь, что это будет напоминанием, — говорит, поднося ладонь к лицу и оставляя на ней не поцелуй — еле уловимое касание, — что даже в далёком Мондштате молодой господин знатного рода Рагнвиндр имеет своего покорного слугу где-то там, за широким морем.       Голова идёт кругом, и в панике Дилюк даже не может взять себя в руки, чуть ли не плавясь ото всего этого: касаний, слов, интонации и взгляда, направленного на него. Ему кажется, что лицо уже давно приняло оттенок этого чёртового агата, и теперь будет напоминать явно не глаза. А потому, растерявшись, не находит ничего лучше, как вывернуть руку и зажать нос неугомонного между средним и указательным пальцами.       Действие не отдаёт силой и желанием причинить боль, но Аякс всё равно дёргается, выпрямляясь и глупо хлопая глазами. А от громкого смеха и сам румянится, видимо понимая, как мог выглядеть со стороны.       — Конечно, вернувшись, теперь я каждый раз буду вспоминать твои наглые глаза, — довольно щурясь, обращая всю неловкость в очередную смешливую перепалку.       Когда-нибудь, когда он вернётся домой. На родных землях Мондштата, вдыхая тёплый, пропахший дождём воздух. Там, где от этой широкой улыбки, от озорного блеска останутся лишь воспоминания — те, которые он будет вынужден проматывать раз за разом, вглядываясь куда-то далеко за горизонт в невозможности разглядеть желаемое.       Дилюк вздыхает. Греется о подставленное плечо, почти засыпает, утомлённый сегодняшним днём, и смотрит в чёрное, усыпанное звёздами небо. В тишине, такой уютной и приятной. А в голове лишь одна мысль: я не хочу уезжать.