Часть 3

Светин брат учился в средней школе. Пока он в комнате зубрил заданный стих про осень, Света на кухне подогревала масло в сковороде. Четыре яйца разбились о поверхность сковородки аккуратными движениями рук, всё же оставив на белке продукта частицы скорлупки. Убрав ненужный материал большим и указательным пальцами, девушка положила её в солофановый пакет для соседки, у которой имелись домашние птицы: куры, броллеры, индюки, утки и цесарки, живущие в маленькой неприметной деревушке у её матери. По словам женщины, курицы очень любили яичные соки и с удовольствием уплетали скорлупки от них. Не выбрасывать же полезный продукт. В то время, как яичница жарилась, Света решила проверить, не бездельничает ли брат. Её сомнения подтвердились. Он тайком играл на смартфоне. Изогнутая по краям книжка открыто лежала на столе, маленькие руки под ним вертели телефон из стороны в сторону. Сразу понятно, что в гонки играет. — Тебе завтра уже рассказывать, — недовольно смотрит, положив руки на талию. Он, явно никого не ожидавший, чуть подпрыгивает на месте, возвращаясь из виртуального мира в реальный. — Я вообще-то уроки учу, — как ни в чём не бывало спрятал телефон под домашние шорты, думая, что сестра не заметила. — Я же не слепая, давай мне, он тебя отвлекает, — помягчив голос, чтобы он так не пугался, протянула руку. На самом деле Света переживала за него и не хотела, чтобы в первый же учебный год он получил двойку. — Хочешь, чтобы мы опять подрались? — не поднимая глаз, делает вид, что занят стихотворением. В мае, несколько месяцев назад, Света в очередной раз спрятала телефон брата. Он так взбесился, что налетел кулаками. Света была удивлена его реакцией. Не привыкшая драться, она пыталась успокоить его, говоря, что вернёт, как только он приготовит все домашние задания. На шум из кухни прибежала перепуганная мать, пытаясь разъединить их. — А может и твой телефон спрятать? Ненавижу тебя! — выкрикнул напоследок взбешённый брат, надел куртку с вешалки и вылетел из дома. От последних сказанных слов от уст родного человека, она почувствовала себя ужасно. Прежде он не разбрасывался подобными словами. Ей тоже было обидно, но она старалась этого не показывать. Тогда Света задумалась. Она бы тоже взбесилась, если бы у неё отобрали телефон, и почувствовала себя виноватой. Слишком уж она следила за ним, эта гиперопека осталась у неё, когда он был маленьким и беспомощным, а она присматривала за ним, когда мать была занята. Водила и забирала из садика, и тому подобное. Она пошла за ним во двор. К счастью, там были его друзья и он играл с ними в футбол, выплёскивая накопившуюся злость на мяч. С этого времени они будто отдалились друг от друга, никто не хотел просить прощения. Некоторое время, когда они пересекались в доме, молча смотрели друг на друга, как на чужаков. Ты кто такой? Ты кто такая? Потом же вели себя, будто ничего не было, и вот теперь брат снова напоминает об этом дне. — Я же как лучше хочу, но ты похоже этого не понимаешь, — злилась Света, — ты сначала сделай уроки, а потом делай, что хочешь. Хоть на телефоне играй, хоть на улицу беги с ребятами в мяч гонять, или что вы там обычно делаете? — Я сам решу, что для меня лучше, — встревал между тем он, — я и вечером могу сделать твои грёбаные уроки. — Не матерись тут, — терпения стало не хватать, — и откуда ты нахватался этих слов? Не помнится, чтобы я так разговаривала. От одноклассников своих? Или может от друзей? — скривила нижнюю губу, на последнем слове показав кавычки. — Не слышала, как отец на мать ругается? — его словарный запас матершинных слов и вправду напоминал отцовский, — И, кстати, у меня, в отличие от тебя, хотя бы друзья есть. А у тебя никого нет. Даже парня. А если бы волосы не подрезала, может, был бы. — Есть у меня друзья, просто ты их не знаешь, — с этими словами Света покинула комнату, дабы не ударить за такие выражения, чувствуя нарастающе-колющую обиду внутри и подгоревший запах яиц, исходящий из кухни. На душе было тяжело, никто её не понимал и не желал даже понять, никто не интересовался её жизнью, всем было всё равно. Накатывались слёзы, и она подняла глаза наверх, — на белый потолок, только бы не заплакать. Ведь брат был прав. Нет у неё никаких друзей, ни одного. Что уж говорить о парне. Их семья была не такой, как у других, и это жутко выматывало из строя. Они часто ссорились, никогда не мирились, предпочитая молчать, а на завтра вести себя, как ни в чём не бывало. Отец часто в подвыпившем состоянии поднимал на мать руку, она в свою очередь начала вешаться, пугая детей. И, Света, закрывая обзор от брата рукой, чтобы он не видел этого кошмара, вёл его в комнату, бежа обратно спасать мать. Дети никогда не вступали в перепалку между родителями, они ничего не могли сделать, исправить. Поэтому когда отец с матерью начинали кричать друг на друга, запирались в комнате и сидели там до утра. Брату не нравилось слышать шум за дверью. Он говорил сестре вступиться за мать, Света правда хотела, но боялась попасть под разгорячённую руку. — Какая же ты трусиха, — крикнул однажды он ей в очередной родительской ссоре, выскочил из рук Светы, которая отводила его в комнату, и встал между родителями. Отец, замахнувшийся на жену свою, не заметил перегородившего путь сына, из-за чего далеко не слабый удар пошелся по нему. На следующее утро мать сильно наругала Свету за то, что не уследила за братцем. Кривится, вспоминая всё это. Чуть подгоревшую яичницу кладёт в рот с ржаным хлебом "Петровский." Есть можно. В другую тарелку ложит две менее подгоревших, и молча несёт их брату, ведь как говорит он, на голодный желудок брат не учится. Может, если поест, тут же на зубок стишок выучит. Приходит обратно в кухню, разлетевшую горелым запахом, и открывает форточку. Чтобы не мешать брату в учёбе, не возвращается в их общую комнату. Квартира, где они живут, небольшая, состоящая из трёх полукомнат, где кухня и ванная, спальня и ещё одна комната. Спит каждый в своей кровати от полтора метра друг напротив друга, предпочитая рассказывать ночью страшилки, где они чаще смеялись, чем пугались. Сейчас же эта традиция у них постепенно рушилась в сонной тишине. Садится на пошатывающийся стул за узорчатую скатерть и заходит в сеть, решая записать расписание в блокнот. Так ей смотреть удобнее. Пока пишет, девушка видит, как кроме сольфеджио, у них один урок этм/индивидуальное задание, и второй урок — наоборот. Решает посмотреть в интернете, что такое этм. В строке выходит элементарная теория музыки, изучающая основные элементы музыкальной речи для его понимания. Индивидуальные в основном, когда идёт этм и сольфеджио. Вспоминает слова куратора на классном часу, что обязательно отправит им расписание индивидуальных пар к конкретному преподавателю с номером кабинета, где они будут музицировать. Заходит в VK проверить, среди сообщений находит фотку. Находит в конце свою фамилию среди остальных. Ошарашенные глаза готовы были полезть на лоб — она то думала один раз в неделю ходить, а тут целых три. Во вторник у неё в полдень, когда свободное окошко, — вокал/дирижирование во втором кабинете, в среду за десять минут до девятого — фортепиано в двенадцатом, в пятницу после пар — баян в сорок пятом. Света вспоминает слова куратора о том, на каком музыкальном инструменте хотела бы научиться играть — на баяне или аккордеоне? Она тогда замялась, не смогла ответить, ей надо было подумать. Сейчас она жалеет, что сразу не выбрала аккордеон, всё решили за неё. Ей кажется, что на баяне сложнее перебирать совсем не музыкальными пальцами. Говорят, что у пианистов пальцы длинные. Смотрит на свои Света и в очередной раз разочаровывается. Ночь проводит без сна. На следующий день идти не хочет. В особенности из-за одного человека. Мечтает, чтобы та больше не смотрела так злобно, а лучше, вообще не замечала её. Внутренне выдыхает, когда заходя в класс, на неё не обращают внимания. Первая пара — литература — 2 урока по 45 минут. Это её любимый предмет, она так его любит, что прочитала все литературные произведения русских классиков, заданных по школьной программе. Поняла, что ближе всех ей Достоевский, что второй раз прочла, чтобы глубже и лучше понять, роман "Преступление и наказание," изменив своим принципам, ведь не перечитывала никогда до этого толстые бумажные книги. — В каком направлении работал А.С.Пушкин, кто знает? — задаёт вопрос тот же учитель, что ведёт им уроки по русскому. Света уже успела забыть её имя-отчество, смотрит, как она лениво ведёт мелом, записывая тему сегодняшнего урока на доске. — В стиле реализма, — тихонько выдаёт, вспоминая, как Юлия Ивановна много раз говорила об этом, когда девушка ещё училась в школе. — Ну наконец-то есть у вас умный человек в классе, — поворачивается, расплываясь в улыбке, ставит мел на место и вытирает руки, — фамилия? — Токарова, — смущённо отвечает, чуть приподняв правую губу. — Молодец, ставлю пять. Пять за один вопрос. Света в замешательстве, сменяющейся моментально лёгкой радостью в груди. — Ха, — слышит она тихий знакомый голос со стороны окна, которого быть не должно, — зубрила. Дарья Поцелуева. Ну и фамилия у неё. Света уже успела забыть про этого человечишку, и тут опять напоминает о себе. Тихонько сжимает под партой левый кулак до белых костяшек, пока другой записывает заранее заданное домашнее задание преподавателем про жизнь и творчество великого поэта. На перемене смешки Поцелуевой над ней некоторое время не прекращаются, всё так же презрительно смотрит, попутно обсуждая с Лизой. Света злится, не понимает, откуда такая ненависть к ней, хочет подойти и спросить, что не так, но смелости заговорить не хватает, поэтому игнорит, надеясь, что той наскучит и больше не будет доставать её. Убирает тетрадь в рюкзак, доставая другую. Кладёт в уголок парты, сверху положив пенал, и встаёт, чтобы немного походить в коридоре. Из-за сидьбы конечности болят, неплохо было бы их немного размять. — Скинешь потом домашку, — даже не спрашивает. Света в шоке от такой наглости. Конспект — одно из простых заданий, и если просто списать из учебника или интернета она не может, что уж говорить об остальных заданиях. Хлопает дверью, ничего не говоря. Если молчать, враг отстанет. В продолжение дня ничего интересного не происходит. Пока возвращается в обратный путь домой, думает сходить в ближайший книжный ларёк. Книги — её отдушина. На карте примерно пятьсот рублей. Эксклюзивную классику в мягком переплёте можно приобрести за три сотни, в твёрдом — подороже. Ей больше по душе твёрдая обложка, но ограничивается в другом. Ведь деньги не бесконечные, когда-нибудь да закончатся, надо экономить, сравнивать цены в разных магазинах и в итоге купить товар, что подешевле. Пока топает грязными ботинками по пыльной дороге и наблюдает за шелестящими от тревожного ветра листьями в ветвях, никак не может решиться, какую книгу купить по теме войны. Она давно хотела прочитать определённую и нашла в интернете несколько вариантов, что ей понравились: "451° по Фаренгейту" Рея Брэдбери, "Время жить и время умирать" Эрих Марии Ремарк. Тут ещё в голове возникает совсем по другой тематике "Бремя страстей человеческих" Моэм Сомерсет, где главный герой ищет смысл жизни, и она окончательно теряется. Даже не замечает, как с ней равняются в шаге. — Зубрила, что дверьми хлопаешь? Сломаешь ещё, кто платить то будет? — и, встречаясь с нахмуренными бровями, смеётся Поцелуева вместе с Лизой Макаровой и ещё одним человеком, — не злись, лопнешь ещё. Настрой сходить в пункт назначения отпадает. Она всё время теперь её так называть будет? В голове мозг сигналит не отмалчиваться, и Света открывает было рот, чтобы ответить, но девушки ушли вперёд. Замедляет шаги, ненавистно смотря на три уходящие фигуры, поджав губы.