Глава 13. Среди чужих и своих

8 августа 1941, Житомир

      — Кто это сделал?       — Вам не всё ли равно, господин фон Вюртемберг?       Настало время навестить Наталью. Но на всегда безупречном лице девушки разливался огромный синяк под глазом. Это точно не работа Фридриха. Женщин кулаками бить ему всё же не под стать.       — Вам кто-то угрожает?       — Не больше, чем Ваши сослуживцы, господин фон Вюртемберг.       — Я могу чем-то помочь?       — Не утруждайте себя этим.       На языке вместе с горечью вертелось добавить «Вы уже помогли», но таких слов позволить себе девушка не могла.       Настаивать на чём-то офицер не стал. Можно сказать, что это вовсе не его дело, вот только мордашку подпортить кому-то заблагорассудилось точно после того, как штурмбаннфюрер принудил докладывать информацию ему. Закономерность складывается довольно любопытная.       Наталья прошла на кухню, приглашая немца следовать за ней. Из щели между шкафом и стеной она выудила жёлтый лист бумаги.       — Здесь всё, о чём Вы просили и что я знаю.       Фридрих развернул бумагу и принялся вчитываться в мелкие аккуратные буквы. Это список. Как он и просил. Имя, фамилия, звание. Дата и место встречи. Всего здесь девять человек. Не так уж и много, как думалось.       Зато какие это фамилии! Ниже звания штурмбаннфюрера никого нет. Тут точно имелось представление, кого нужно вербовать. Но лично Фридрих никого из представленных лиц не знает. Однако премного наслышан о каждом из них. Есть общие связи.       Взгляд зацепился за одно конкретное имя. Оберштурмбаннфюрер Генрих Майер. Это командир батальона Ханса. Оттуда же Раух и Леммель. Раух его заместитель. Чем Леммель занимается, Фридрих не знает.       Какая-то мысль о возможной связи закопошилась, но выловить её никак не удаётся.       — Что Вы знаете о Майере?       Наталья пожимает плечами.       — Вас интересует что-то конкретное?       — Меня интересует всё.       Девушка достаёт сигарету и аккуратно поджигает её. Она могла понять, зачем немцу список людей, с которыми ей приходилось работать, но она совершенно не понимает, чего он этим добивается. Складывается впечатление, что он… Ищет кого-то среди своих же?       — Рождён в Ганновере. Служит в Лейбштандарте СС «Адольф Гитлер» во втором батальоне. Если не ошибаюсь, там же Ваш друг Геллер.       — Откуда Вам про Геллера известно?       — Земля слухами полнится, господин фон Вюртемберг.       Он сейчас её задушит.       — Откуда. Тебе. Известно. — подавшись вперёд к другому краю стола, почти рычит.       — Услышала из разговора в столовой. Про него говорили… Гауптштурмфюрер Кауц. Второй мне не представился. Штурмбаннфюрер.       — Что говорили?       — Я не слышала весь разговор. В тот день Геллер тоже был в заведении, они смотрели на него и о чём-то перешёптывались. Всё, что я услышала чётко, это как штурмбаннфюрер сказал Кауцу, что вон тот из второго батальона Лейбштандарта. Того штурмбаннфюрера я больше не видела.       — С Майером что?       — Он часто приходил в столовую. Пару раз не один. С ним был штандартенфюрер Вайнцирль. Он из службы безопасности.       А вот этого Фридрих знает. Союз двух не последних людей из Лейбштандарта и службы безопасности СД — это любопытно.       По крайней мере, теперь есть фамилии, которые стоило бы проверить.       — Господин фон Вюртемберг, Вы ищите что-то? Скажите, что конкретно Вам нужно, мне так будет проще собирать точную информацию специально для Вас.       Станет он советской шпионке рассказывать, что он ищет. Застрелит её сразу же, когда она перестанет быть полезной.       — Где-нибудь звучала фамилия Винтерхальтер? — всё же задаёт офицер довольно рискованный вопрос.       Так сложилось, что его отца в разговорах между собой все зовут по фамилии деда. Не был Герман Винтерхальтер урождённым фон Вюртембергом. Эту вторую фамилию он официально получил от своей матери в тысяча девятьсот девятнадцатом году при ликвидации дворянских титулов. Но в своих кругах на тот момент он уже закрепился именно как Винтерхальтер. Вот и получается, что отца и сына не в официальном обращении общество зовёт под разными фамилиями. Герман Кифер Марлис Отто Винтерхальтер фон Вюртемберг и Фридрих Герман Кифер Винтерхальтер фон Вюртемберг.       Но советскому человеку такие тонкости едва ли известны и понятны. В немецких династиях и фамилиях ногу сломать можно.       Разумеется, если этот человек не работает на разведку и фон Вюртемберги не являются его конкретной целью.       — Не припоминаю, если честно, — после нескольких секунд раздумий отвечает девушка. — Если Вам нужно знать что-то связанное с этой фамилией, я выйду на работу через неделю. Прислушаюсь к разговорам.       Подаёт вид, что эта фамилия ей ни о чём не говорит?..       Фридрих аккуратно сворачивает лист и убирает в карман кителя. На сегодня он здесь закончил.       — Буду ждать, — поднимается офицер с табурета и без лишних прощаний покидает квартиру.       С тяжёлыми размышлениями, как всё может быть взаимосвязано и где найти хоть один конец, за который можно ухватиться, штурмбаннфюрер задумчиво наблюдал за улицей из окна движущегося автомобиля.       Что делать с «чужими» врагами, офицер чётко знает. Расстрел на месте без суда и следствий. Но что делать со своими? В круговороте политических интриг молодой мужчина оказался впервые. Как подойти ближе? Как заставить говорить правду? Здесь пушкой у виска запугать не получится. Обвинят в измене, никакие родственные связи не помогут.       Фридрих понимает, почему на его отца могут точить зубы. Более того, покушения на жизнь Германа уже были в тридцатых годах. Всех виновных приговорили в конечном счёте к казни. Но кому и зачем могла сдаться жизнь младшего фон Вюртемберга?       Край зрения зацепился за узкую спину с тёмной макушкой, идущей по улице. Офицер тут же вынырнул из собственных нелёгких дум и подался ближе к окну, чтобы убедиться, не показалось ли?..       Мерседес пронёсся мимо молниеносно, но Фридриху хватило времени, чтобы узнать его.       — Сверни через пару кварталов направо и остановись, — приказывает штурмбаннфюрер.       Шофёр вопросов не задаёт — не положено. Лишь кинул несколько озадаченный взгляд через зеркало заднего вида.       Офицер вышел из автомобиля и направился навстречу. Опасно такие встречи устраивать прямо посреди улицы, но сердцу не прикажешь.       — Курт! — подзывает мужчина, подходя ближе.       Парень остановился, глядя на эсэсовца перед собой. От Фридриха не скрылось тут же появившееся напряжение на лице солдата.       — Добрый вечер, господин… — замялся, понимая, что даже не знает фамилии. — Фридрих.       Фридрих горько усмехается. Ну да. Они-то виделись всего один раз и сколько уже времени с тех пор прошло…       Фридрих говорил себе, что не будет влезать в жизнь Химмеля. Клялся себе, что оставит его в покое. Так лучше будет для самого же парня. Но что делать, когда единственный повод для улыбки в этом городе — приветливый взгляд одного единственного человека? И даже его штурмбаннфюрер не удостоен. Но вины солдата в том нет. Под сердцем грызёт лишь колкое чувство сожаления. Хотел бы Фридрих, чтобы всё было иначе, да вот позволить себе не может…       — Я обещал прийти две недели назад…       Оправдывается, как юный мальчишка. Фон Вюртембергу самому смешно, но он правда не знает, что ещё сказать. Как давно он не чувствовал столь сладкого взволнованного трепета. Давно позабытое чувство…       — Я всё понимаю, должно быть, у Вас много дел…       — Да… Очень.       Они стоят и смотрят друг на друга, не решаясь сделать хоть один шаг ближе. Химмель понимает, какой человек перед ним находится. Форма и погоны говорят сами за себя. Их первая встреча была довольно приятной, но юноша уже много раз успел её осмыслить и прийти к заключению, что то, что штурмбаннфюрер не появился снова — это к лучшему. Уже убедил себя в том, что многое он вовсе сам надумал. И что не было никаких тёплых взглядов, неуловимых, но таких значимых жестов и той самой говорящей улыбки.       И вот эсэсовский офицер здесь. Прямо перед ним.       — Я заходил в этот понедельник… Наверное, было поздно.       — В понедельник у нас в части был сбор, я не смог прийти.       — Ясно.       Что ещё тут сказать можно? Штурмбаннфюрер, не зная, куда деть собственные руки, засовывает их в карманы брюк. Ну точно как мальчишка!       — Быть может… Мы могли бы в какой-нибудь день пройтись вместе?       Какое идиотское предложение. Фридрих сам себе чуть оплеуху не влепил. Ну да, как же, штурмбаннфюрер СС и рядовой из вермахта, конечно же, могут просто взять и вместе пройтись! Прям за ручку. На глазах у всей немецкой армии и советской разведки. Зачем мелочиться?       — Прям по городу? — с безобидной насмешкой заулыбался Химмель. Фридрих ответил такой же нелепой улыбкой.       — Ни в коем случае. Но за городом места есть тихие. Я могу взять машину, встретились бы на выезде из города.       Ещё одно идиотское предложение. Фон Вюртемберг бьёт сегодня все свои рекорды!       Парень переминается с ноги на ногу, блуждая взглядом по сторонам в принятии решения.       Нельзя связываться с эсэсовцами. Тем более с штурмбаннфюрером. Вот вывезет в поле и там же застрелит.       Это всё равно рано или поздно случится. Не здесь, так на фронте. Курт вообще успел попрощаться с жизнью в момент, когда его призвали. Не сможет он выжить на войне. Он даже в человека выстрелить не способен. Лучше, когда это быстро, чем медленно умирать в траншеях в грязи, пропитанной кровью.       — Я согласен.       У Фридриха с души спал огромный камень. Мужчина даже с облегчением выдохнул, заулыбавшись и запрокидывая голову к небу.       — Как насчёт завтра? Часа в два.       — Хорошо. Буду ждать.       Фридрих тепло улыбнулся и вернулся к машине.       Как всего одна встреча способна перевернуть внутри всё с ног на голову. Уже не хочется думать о каких-то покушениях, шпионаже, политике. Хочется бросить всё, пусть оно катится в адскую бездну, и уехать туда, где можно быть счастливым. Где на тебя не смотрят, как на закостенелого палача. Где тебя не судят свои же люди по твоей форме. И где не надо бояться, что в один день за твои чувства убьют тебя.       Мысли ещё незакалённого жизнью мальчишки. Что поделать, если этот мальчишка всё ещё живёт где-то глубоко внутри тебя? Всё пытаешься заставить его замолчать навсегда, а он нет-нет и заговорит снова. Живучий слишком.       Фридрих уже терял дорогого для себя человека. Эта утрата убила что-то в нём самом. Сломала навсегда, искалечила, оставила огромный уродливый рубец.       Восемь лет прошло. А болит по сей день. Так болит, что порой просыпаешься с мокрым от слёз лицом.       Офицер бездумно смотрит на серебряное кольцо на пальце. Велика и почётна награда. А мерзкий осадок всё равно есть. И дело даже не в том, как фон Вюртемберг её получил. Дело в том, кто её ему дал.       Отец изрядно пошутил, отправив своего сына служить в войска СС. У старика специфичное чувство юмора.       — Не хочешь по-хорошему, значит, будет так, — услышал Фридрих в тот день. — И не смей меня опозорить.