Глава 14. Август

9 августа 1941, Житомир

      Фридрих ещё издалека заметил силуэт на обочине дороги. Подъехав ближе, затормозил и потянулся к соседней двери переднего места, чтобы её открыть.       — Запрыгивай, — радостно улыбаясь, приглашает офицер.       Парень неторопливо забирается на пассажирское сиденье и с некой осторожностью захлопывает дверь, озираясь по сторонам и рассматривая внутренний салон, оббитый дорогой кожей. В таком автомобиле побывать у него получается впервые.       Лишь очередной сигнал. Помни, с кем ты находишься.       Фридрих намеренно снял с себя все атрибуты, способные наводить сознание на его классовую и воинскую принадлежность. Даже кобуру с пистолетом и кольцо оставил в бардачке. Но вот как замаскировать служебный Мерседес так, чтобы он не выглядел как служебный Мерседес, мужчина не придумал. Не камуфляжную же защиту брать! На уже взятых территориях-то.       Надо было брать лошадей. Наверняка же у местных в пригороде должны быть. Кто бы ему посмел отказать?       — Куда едем? — стараясь разбавить тишину, заговорил Химмель.       — Увидишь.       Фридрих весь вчерашний вечер провёл в размышлениях, в какое место можно направиться и чувствовать себя при этом в безопасности. Ехать туда, где он был с Хансом, нельзя. Если сам Хелльберг порекомендовал это место, значит, есть вероятность повстречать там тех, кого встречать не нужно.       Но и в какое-то другое место возле людских поселений ехать нельзя. Группы сопротивления и партизаны представляют довольно серьёзную угрозу. И сегодня нарваться на такую встречу штурмбаннфюрер не намерен.       Поэтому на ум пришёл только один вариант. Открытые луга, коих тут было не меряно. Немецкая армия эти территории не минировала. А советская армия убегала без оглядки. Да и наступление шло с другой стороны. Нетронутые войной земли.       Отъехав от города на достаточное расстояние, штурмбаннфюрер свернул на проложенную в поле колею. Пейзаж за окном цеплял дух своими бескрайними просторами. В какую сторону ни посмотри — лишь ярко-голубой горизонт и золотисто-жёлтые поля. Невероятно.       — Красиво, — озвучил мысли вслух солдат. — В Германии не так много столь бескрайних мест. А тут пока на поезде едешь, кажется, что вовсе стоишь на месте. Картина за окном не меняется.       — Это точно. Мне это уже на половине пути надоело, пока доехал.       — А мне понравилось. Такое чувство свободы появляется, словно крылья за спиной. Хочется раскинуть руки в стороны и бежать вдаль, пока ноги не отнимутся.       Фридрих улыбается. Да, надо было брать лошадей.       — Ты умеешь ездить верхом?       — Меня никто не учил. Но в деревне ездил. Мне нравилось. Я так хотел, чтобы меня в конную кавалерию направили.       — Оно того не стоит, поверь. Изнуряющие часовые тренировки день ото дня любое удовольствие от занятия отбивают. И лошади на поле боя… Не для слабонервных.       Курт задумался. Наверное, офицер прав. Тяжело, должно быть, терять боевого товарища. Даже если это лошадь.       — А Вы? Умеете ездить?       Фридрих поморщился от колкого «Вы», как от пощёчины.       — Прошу, оставь это. «Ты».       — О, хорошо… Фридрих… — юноша замялся, словно набираясь смелости произнести что-то непозволительное. — Ты… — осторожно пробует новое обращение на вкус, — умеешь ездить верхом?       Мужчина одобрительно кивает. Так уже лучше.       — Я учился в кавалерийской школе Мюнхена. И с тридцать пятого по тридцать седьмой служил по призыву в кавалерийских частях. Если бы не лошади — скука смертная.       — Ого, — искренне удивляется парень. — Тогда охотно верю каждому слову! Но лошади такие величественные…       Точно в следующий раз возьмёт коней.       — У меня в Берлине жеребец остался. Преданнее него никого не встречал. Даже собака не нужна. И умный такой. Порой умнее некоторых людей. Я дома-то теперь бываю пару раз в год, а он всё равно каждый раз встречает. Помнит.       Мысль о том, что дома тебя кто-то ждёт, даже если это лошадь, приятным теплом разливается внутри, навевая воспоминания о домашнем уюте.       И никакие бескрайние жёлтые чужие степи не затмят тоску по родной земле.       — Это же замечательно, — Курт тепло улыбается, не сводя взгляд с Фридриха.       Где находить в себе силы постоянно оставаться начеку рядом с этим человеком? Почему ему удаётся так быстро обезоружить и расположить к себе, захотеть довериться?.. Со всеми ли этот офицер такой? По каким-то же причинам из кавалерии он оказался нигде иначе как в рядах СС. Лишь эта мысль никак не отпускает.       — Думаю, мы приехали, — останавливает мужчина машину. — Дальше можно идти пешком.       Засеянные поля тут заканчивались и дальше начались обширные дикие луга. Когда-то эти холмы были зелёными и цветущими, но знойный август неумолимо вступает в свои права, выжигая и высушивая всё, до чего способны дотянуться лучи солнца. И тем не менее, уже пахнет надвигающейся осенью. Уже не щебечут радостно птицы, не кружатся многочисленными стаями над головой. Молчаливый шелест листвы разбавляет лишь хор стрекочущей со всех сторон саранчи.       Две мужские фигуры неспеша спускаются с крутого склона. Спрыгнув с бугра в обрыв, Фридрих протягивает парню руку, чтобы помочь тому аккуратно приземлиться. Юноша вкладывает свою руку в крепкую мужскую ладонь, принимая этот жест. С лица Фридриха не сходит тёплая улыбка.       Они отошли достаточно далеко от автомобиля для того, чтобы их никто случайно не увидел. Мужчина притоптал высокую траву и уселся на землю. Химмель сел рядом и запрокинул голову к небу, наблюдая за чем-то в лазурной синеве. Фридрих тоже посмотрел наверх и заметил несколько крупных хищных птиц, кружащих над холмами. Семейство канюков. Парят, высматривая в густых зарослях полёвок и крыс. Одна из птиц подала пронзительный хищный клич, разносящийся на километры вокруг.       Но этот крик быстро потонул в другом рёве, стремительно надвигающемся со стороны. Самолёт. Звук родных немецких авиамоторов Фридрих ни с какими другими не перепутает.       Большая тень пронеслась прямо над головами двух людей. Летит на восток.       Помните, где вы находитесь. От войны не убежать и не спрятаться даже на один день.       — Как думаешь, наши правда возьмут Москву этой осенью? — заговорил Курт.       Фридрих вытянул какой-то колосок и зажал его основание между зубов.       — Мы ещё даже до Киева не дошли, хоть он совсем рядом. А Москва ещё дальше. Я должен сказать, что сила и мощь немецкой армии непоколебима, что наша стратегия безупречна и операция «Барбаросса» обречена на молниеносный успех. Но я так не скажу. Я вижу большую вероятность того, что быстротечная война перейдёт в затяжную. Если мы не успеем одержать победу до зимы, всё затянуться может на месяцы, а то и годы. Россия велика. Сначала их армия отступала, но чем медленнее продвигаются наши войска, тем больше времени у них на мобилизацию. Численность советской армии способна довольно скоро обойти нашу. Вопрос лишь остаётся в технической части. Наши танки и самолёты хороши, это достойное преимущество. И наша армия хорошо обучена.       Курт перевёл задумчивый взгляд на горизонт. Значит, домой быстро вернуться не получится.       От Фридриха не скрывается нахлынувшая на юношу меланхолия. Ну вот. Они сюда отдохнуть от всего приехали, а не о войне и успехе немецкой армии размышлять. Мужчина ложится на траву, подперев голову рукой.       — Расскажи о своём доме, — старается он направить ход мыслей на что-то хоть сколько-нибудь приятное. Химмель заинтересовано оборачивается. — У тебя есть братья, сёстры?       — У меня три старших брата. Все сейчас на фронте. Один в Африке. Двое в Норвегии. Отец уже в непризывном возрасте. Остался он вместе с матерью в опустевшем доме.       — Кто-то ещё из вашей семьи является музыкантом?       — Нет. Моим братьям с детства было интересно всё то, что должно интересовать мальчишек. Мне же больше нравилось искусство.       Курт рассказывал и рассказывал о своей жизни, о своей учёбе в музыкальной школе, о том, как он в десять лет посетил Гёттингенский симфонический оркестр и какое это произвело на него впечатление. Фридрих заворожённо слушал, не смея перебивать. В какой-то момент поймал себя на мысли, что уже не слушает слова. Он слушает только приятный голос, улавливая в нём всевозможные оттенки эмоций и интонаций, зорко следит за меняющейся мимикой на лице, за тем, как губы юноши растягиваются в улыбке, обнажая ряд ровных белых зубов и образуя ямочки на щеках, как глубокие, тёмно-серые глаза играют самым разным спектром цветов под лучами солнца. Как парень хмурится, говоря о чём-то, что могло ему не нравиться. Фридрих тонул. И даже не желал тому сопротивляться. Лишь смотрит, лишённый хоть малейшей воли.       — А ты? — неожиданно Курт обрывает свой рассказ. — Какая у тебя семья?       Фридрих горько усмехается. Рано или поздно всё равно к этому пришло бы.       — У меня только отец. Матери не стало, когда мне было семь. Братьев и сестёр никогда не было. Но это не плохо.       — Наверное, здорово, когда всё внимание достаётся тебе одному.       Курт наконец из сидячего положения принимает такое же лежачее, оказываясь рядом с мужчиной. Так же подпирает голову рукой и смотрит заинтересованно на своего собеседника.       — Это как посмотреть… — вздыхает Фридрих. — Я для своего отца всегда был разочарованием. Он хотел сделать из меня политика, а я хотел сбежать вместе с испанской труппой уличных актёров.       — Ты играл в театре?       — Всего в нескольких пьесах. Я случайно туда попал, но оказалось, что это правда интересно, мне нравилось принимать участие в постановках.       — Что же остановило от побега?       — Испугался. Мне тогда шестнадцать лет было.       Сколько ошибок в жизни удалось бы избежать, если бы Фридрих тогда имел чуть больше отваги и решительности…       Неожиданно откуда-то прилетела большая бабочка и закружилась меж молодых людей. Фридрих невольно отпрянул, не ожидая встречи со столь крупным насекомым. Курт же лишь взглянул на неё с задумчивой улыбкой.       Насекомое уселось на цветок и захлопало своими внушительными крыльями. Бабочка правда впечатляет не только своими размерами, но и расцветкой. Светло-жёлтые узоры замысловато переплетаются с тёмно-серыми, а на концах задних крыльев имеются синие и красные пятна. Дополняют картину длинные хвосты на краях этих самых крыльев.       — Ласточкин хвост, — вспоминает Фридрих название насекомого. Видел таких и в Германии.       — По-научному она называется papilio machaon. Её можно попробовать взять на руки — она не боится человека.       Словно желая проверить, так ли это на самом деле, мужчина осторожно протянул к существу палец, вынуждая перебраться на него. Насекомое недовольно захлопало крыльями, намереваясь отпугнуть своего нарушителя спокойствия, но на пальце усидело, топчась своими тонкими длинными лапками.       — Чудо какое, — Фридрих медленно вращает кисть, рассматривая крылья со всех сторон.       — В древнегреческой мифологии Махаон — знаменитый лекарь. По легенде он исцелял раненых в битвах воинов и участвовал в битве за Трою. Но в одном из сражений его убивают и его душа превращается в прекрасную бабочку.       Насекомое, ещё совсем немного посидев на месте, срывается и уносится ввысь, всё дальше и дальше, оставляя двух людей наедине друг с другом.       Химмель провожает её взглядом. Фридрих же, абсолютно заворожённый, не сводит глаз с парня. Влекомый совершенно спонтанным и необдуманным порывом, мужчина подаётся вперёд навстречу и оказывается совсем близко. Замирает совсем близко. Вместе с ним замирает и весь мир вокруг в одном мгновении.       Фридрих видит, как у Курта сбивается дыхание. Видит, как дрожат его длинные густые ресницы, из-под которых взирают проницательные тёмные глаза с застывшим в них немым вопросом. «Разве можно?..»       Фридрих лишь улыбается в ответ.       Можно.       Разрушая оставшуюся дистанцию, мужчина приближается вплотную и осторожно, совсем мягко целует чужие губы, искушённо пробует их на вкус, не желая, чтобы этот миг когда-нибудь заканчивался.       Курту нужно какое-то время, чтобы осознать происходящее. Чтобы поверить, что оно реально. Чтобы отпустить все свои страхи и позволить своим чувствам и ощущениям взять верх над телом. Но вот уже довольно скоро юноша расслабляется и его губы непроизвольно начинают отвечать на ласки, а пальцы вцепляются в чужую рубашку. Фридрих увлечённо углубляет поцелуй, стремясь насытиться, но чем больше он упивался, тем больше разгоралось иное чувство голода. Первобытное, задурманивающее весь разум и вытесняющее любые другие потребности.       Мужчина отстраняется, чтобы полной грудью набрать воздух, и вот вновь наклоняется, целуя теперь нежную кожу шеи. Пальцы быстро начинают расстёгивать пуговицы на чужой рубашке, освобождая дорогу для дальнейших действий. Из груди парня выбивается томительный вздох, от которого по всему телу разносятся тысячи мурашек. Губы покрывают каждый миллиметр кожи, стремятся достать до каждой чувствительной зоны. Ищут наиболее отзывчивые точки, чтобы задержаться на них подольше. Чтобы опьянять, сводить с ума в доставляемом блаженстве, томить столь сладкой пыткой.       Тонкое изящное тело юноши податливо изгибается в руках мужчины, прогибается в спине навстречу, тянется к нему, умоляет не останавливаться. Фридрих видит, как расширяется грудная клетка при каждом глубоком вдохе, как от волнения подрагивает его плоский живот. Руки непроизвольно сами по нему блуждают, сжимают, тут же отпускают, нежно поглаживая.       Опаляющий жар разливается по телу вместе с кровотоком, вытесняет кислород из лёгких, концентрируется в одной точке, доводя до исступления. Необузданное возбуждение берёт контроль над действиями, мыслями, чувствами. Фридрих уже сам не замечает, как от шеи Химмеля спустился к его груди, целует его сосок, а пальцы в это время крепко сжимают юношеские бёдра. Парень откликается на каждое прикосновение стоном, что не в силах сдержать, сжимает в руках крепче рубашку мужчины, сам уже находясь на пике возбуждения, что Фридрих чётко чувствует через его штаны.       — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — спрашивает Фридрих осевшим голосом на самое ухо.       Этот осязаемый шёпот, эта будоражащая тело хрипотца в нём, это горячее дыхание, касающееся кожи…       Но разум скребётся даже сквозь одерживающие верх животные инстинкты и желания. Этим ответом Курт может подписать сам себе смертный приговор. Он не торопится отвечать, давая самому себе возможность принять обдуманное решение. Стоит ли этот риск таких ставок?..       Парень ещё раз смотрит на лицо офицера. Видит в его взгляде такое же желание, видит, как к его лбу, покрывшемуся испариной, липнут выбившиеся светлые пряди волос. Видит, как ускоренно пульсирует артерия на его шее. Не видит, но чувствует своим бедром его собственное возбуждение.       В этом котле гореть придётся им вдвоём.       — Пару раз всего, — наконец честно признаётся Химмель.       А сердце юноши на этих словах всё равно замирает, ожидая, что сейчас последует болезненный удар. Болезненный не для тела. Для души. Но вместо этого мужчина лишь снова целует, высказывая благодарность за откровение.       Фридрих рад, что Курт признался. И по-своему рад, что он не первый. Даже «пара раз» лучше, чем ничего, учитывая, что условия не располагают сделать всё так, как надо для первого раза. Смотреть на мучения фон Вюртемберг совершенно не хочет. Не здесь. Не сейчас. Не с этим человеком.       Не в состоянии больше медлить, мужчина принимается за одежду ниже пояса. Пока разбирается с одним сапогом солдата, юноша уже освобождает от другого вторую ногу. Немного подумав, Курт притягивает к себе за воротник рубашки и тоже принимается её расстёгивать. Он тоже хочет посмотреть.       Офицер оказывается даже прекраснее, чем парень ожидал. Под объёмными слоями одежды сложно рассмотреть телосложение, и то, что Химмель теперь может увидеть, приводит его в восторг. Ему казалось, что мужчина должен быть мощной комплекции, но вместо этого он натыкается на вполне худое тело без чрезмерно выраженной мускулатуры. Заворожённо проводит пальцами по белоснежной коже, спускаясь от груди к торсу. Едва уловимо дотрагивается до проступающего рельефа пресса. Открыто любуется. Да, ему нравится. Даже очень.       Фридрих видит, как юноша сглатывает, прожигая его глазами, и как в этом движении дёргается его кадык. Довольная ухмылка трогает его губы. Мужчина снова повалил на землю, нависая сверху. Одной рукой уже расстегнул штаны на теле Химмеля и резко потянул их вниз. Парень от такой неожиданности охает.       Наконец полностью избавив солдата от любых атрибутов одежды, Фридрих гордо окинул взором проделанную работу. Курт лежит прямо перед ним абсолютно обнажённый, беззащитный во всём своём юношеском великолепии. Офицер ещё раз окидывает его пристальным взором. От тяжести в собственных штанах уже взвыть хочется.       Мужчина снова подаётся вперёд и нависает сверху, прижимается ближе. Но вдруг в его грудь упираются ладони, призывая остановиться. В безмолвном вопросе Фридрих смотрит на Курта.       — Будь осторожен… — совсем тихо произносит Химмель после небольшой паузы. — Пожалуйста.       Фридрих кивает в ответ.       — Конечно. Обещаю.       Фридрих знал, зачем он сюда едет. Знал, к чему всё так или иначе придёт. Не в тех условиях и обстоятельствах они сейчас, чтобы медлить и растягивать встречи. Даже эта встреча может оказаться последней. Кого угодно из них могут завтра же перекинуть в другой город или вовсе на передовую. И больше они никогда не встретятся. Это война. Здесь или всё сразу, или ничего никогда.       Поэтому, разумеется, офицер подготовился и взял с собой всё самое необходимое. Из кармана мужчина достал небольшую металлическую баночку с мазью. Открыл, набирая вещество на пальцы. Чтобы отвлечь, прильнул к губам парня в поцелуе, концентрируя внимание на наиболее приятном. И осторожно проник пальцами внутрь. Сначала одним, затем двумя. Дыхание Курта сбилось, сделалось тяжёлым, шумным. Но поцелуй он не разорвал. Лишь вцепился собственными пальцами в офицерские плечи.       Фридрих легко и умело заскользил внутри, быстро нащупав нужную чувствительную точку. Немного надавил, вслед за чем прозвучал протяжный стон. Аккуратно массирует, подготавливая стенки к большему.       Наконец закончив с подготовкой, мужчина стянул штаны вместе с бельём и, быстро вооружившись презервативом, прильнул вплотную членом. Химмель инстинктивно попытался сжать бёдра, что не ускользнуло от внимания. Боится.       — Скажи, если будет больно.       Парень кивнул в ответ. Тем самым получив позволение, Фридрих плавно подался вперёд, с натугой проникая внутрь. Он вошёл совсем немного, но уже сразу же почувствовал сопротивление. Остановился, позволяя привыкнуть к ощущениям.       С парнями не всё просто. С девушками не так. Никогда не получалось Фридриху в сексе импонировать женскому полу. Не получалось проникнуться тем, что они могут чувствовать. Не получал от этого каких-то ярких эмоций. С тем же успехом он может воспользоваться собственной рукой. Разрядка будет, а эмоциональное удовлетворение от произошедшей близости — нет.       С парнями всё гораздо сложнее. Но оттого и в разы интереснее. И награда слаще.       Почувствовав некое расслабление, мужчина снова двинул тазом вперёд. Так мучительно, почти болезненно узко. От физического напряжения по виску скатилась крупная капля пота.       У Химмеля это не первый раз. Но его первые разы были довольно давно. Он и подумать не мог, что тело способно настолько отвыкнуть. А может, дело в разных размерах. Он с линейкой у своих партнёров не сверял. Приятного мало. Прямо сейчас — совершенно ничего. И дело не в действиях Фридриха. Офицер делает всё плавно, даёт время, чтобы привыкнуть. Отвлекает, проводя рукой по члену Курта. Нужно просто набраться мужества и перетерпеть. Дальше должно быть проще. Он уже знает это.       — Подожди немного, — просит парень. Закрывает глаза, чтобы попытаться привести дыхание в хоть какую-нибудь норму. Каждой клеточкой тела отдаётся ощущениям, стараясь прочувствовать удовольствие. Он знает, оно есть. Просто нужно на нём сконцентрироваться. — Давай.       С позволения мужчина снова подался вперёд. В этот раз проще. Качнул тазом назад, снова махнул вперёд, легко скользнул, не встречая сопротивления. Так определённо лучше. Позволяя отдаться волнами накатывающим ощущениям, ускорил темп.       Они слились воедино в общем экстазе. Отдавались друг другу без остатка, становились одним целым, тонули и возносились ввысь. Тело к телу, кожа к коже. Так близко, так сладко, так горячо. Ощущения переполняют через край, выливаются наружу вместе с томными несдерживаемыми стонами. Лишают разума и контроля.       — Фридрих… — срывается с губ юноши, когда ощущение приближающейся развязки становится столь явным и неизбежным.       Подбадриваемый сигналом, мужчина задвигался быстрее, ощущая напряжение каждой нервной клеткой тела. Напряжение, что накалилось до предела. Что бушует изнутри, терзает, требует освобождения. Ещё немного, ещё пара самых мощных, самых интенсивных толчков. Сладкая судорога завладевает телом, даруя столь необходимое освободительное извержение. С громким протяжным стоном офицер изливается, после чего в блаженной неге утыкается лбом в плечо Курта.       Каждая мышца дрожит, воздуха катастрофически мало. Но как же хорошо. Как тепло, тягуче, сладко. Фридрих ловит себя на мысли, что впервые за столько лет находится на грани того, чтобы прослезиться от распирающего безграничного счастья.       — Ты как? — отрывается мужчина от плеча, чтобы взглянуть на реакцию парня.       Химмель в нежном жесте поправляет прилившие к его лбу белые пряди. Глаза юноши тепло светятся, а с губ не сходит улыбка.       — Лучше никогда не было, — с чистой искренностью отвечает он.       Фридрих улыбается в ответ. Не сдержавшись, нежно целует в губы.       Этот день они провели вдвоём. И это был лучший день из всех, какие были в жизни Фридриха за последние годы. Мысль о том, что надо возвращаться, с тоской терзала сердце. Сейчас они приедут в город, и всё вернётся на круги своя. Все проблемы, какие есть, никуда не делись, и они снова лягут тяжким грузом на плечи. Снова надо будет видеть людей, каких видеть не хочешь, выполнять приказы, какие выполнять не хочешь. Жить так, как жить не хочешь.       Но всё это потом. Не прямо здесь и не прямо сейчас. Пока есть возможность, мужчина позволяет слепому счастью вытеснить все тревоги. Позволяет самому себе раствориться в иллюзии. Позволяет себе делать то, что он хочет делать. А хочет он не так уж и много. Всего лишь целовать человека, какого он хочет целовать.