Глава 15. Судьба человека

14 августа 1941, Житомир

      — Пятьдесят восемь человек, господин фон Вюртемберг!       Офицер тяжёлым шагом прохаживается вдоль людской колонны. С грязными лицами, засаленными волосами, в оборванных лохмотьях и с первородным страхом в глазах. Они не знают, что их ждёт. Но они точно знают, что ещё никто из увезённых из еврейского гетто не вернулся.       — Это все?       — Все из второго подъезда, господин фон Вюртемберг!       Мужчина хмыкает, с некой усладой подмечая то, с какой выдрессированной старательностью подошёл к делу унтер-офицер. И всё же, евреев из дома выводили нанятые украинские шуцманы из полицейских отрядов. А вражеским прислужникам веры нет и быть не должно.       Фридрих сегодня был на удивление в преисполненном энтузиазмом настроении. Сравнив колонну ядовитой ухмылкой, штурмбаннфюрер подошёл к стоящему чуть поодаль парню. Одарил его такой же язвительно-отравляющей ледяной улыбкой. Парень высоченный, на вид не больше двадцати лет, долговязый и тонкий, с крупным круглым лицом, присущим треклятым восточным славянам, и коротко остриженной головой. Стоит, смиренно вытянувшись и устремляя глаз куда-то поверх фуражки немецкого офицера.       — Как звать? — остро срываются слова на чужом языке.       — Юрий, герр штурмбаннфюрер.       Губы офицера растягиваются в ещё более самодовольной, хищной улыбке, походящей на оскал.       — Юрий, это все Juden?       — Все до одного, герр штурмбаннфюрер.       Офицер с любопытством подмечает, как двинулись в напряжении желваки на лице парня и как дрогнул его кадык. А смотрит всё также вскользь — поверх, но никак не в глаза. Примечательно.       Хмыкнув каким-то своим мыслям, офицер всё с такой же самодовольной ухмылкой развернулся на каблуках и направился в сторону подъезда.       Юра же с опасением проследил за удаляющимся от него немцем. Внутри юноши всё похолодело и оборвалось куда-то вниз.       Фридрих вошёл в тёмный подъезд и осмотрелся. Такими дешёвым трюками его провести сложно. Знает он уже все основные схемы и пути. Не впервые сталкивается. Прошагав к лестнице, мужчина замер. С настороженностью опытного хищника прислушался.       Юра видит, как фашист остановился в подъезде. Верующим Юра себя никогда не считал, но сейчас он молился. Не знает кому, кому угодно, кто способен его услышать. Хоть кто-нибудь! Пусть нацистская сволочь развернётся, пусть что-то его отвлечёт, пусть его кто-то окликнет и он забудет об этом злосчастном подъезде и евреях.       Но парень видит обращённый на себя взгляд холодных глаз. Видит, как безупречная немецкая рожа искажается в уже победоносной усмешке. Немец всё понял.       Но, быть может, есть в них ещё хоть малая крупица человечности? Как глупо о таком думать! Но ведь все они люди! Такие же, как и все остальные!       Мимолётная надежда зажглась внутри юноши, подобно трепыхающемуся огоньку подожжённой тонюсенькой лучины. Ему даже на секунду показалось, что немец и правда разворачивается, чтобы направиться к выходу.       Но офицер, разорвав зрительный контакт, обходит лестницу.       Ничего другого Фридрих увидеть и не ожидал. Женщина со свёртком тряпок в руках, в которых, как не сложно догадаться, должен быть ребёнок. Эта еврейка такая же грязная, худощавая, забившаяся в тёмном углу, подобно помойной крысе, что взирает с благоговейным страхом в огромных глазах на хищного, во всём превосходящего её кота, подобравшегося к её укрытию. Жалкое зрелище.       — Выходи, — равнодушно отдаёт офицер команду.       Женщина пару секунд медлит, не решаясь пошевелиться. Но немец на неё не кидается с угрозами, унижениями и кулаками. Он терпеливо ждёт, когда она отважится ступить за ним.       Надежда живёт и будет жить всегда. В каждой твари, способной сделать животворящий вдох. В каждом теле, ещё способном ощущать себя. Надежда на жизнь — это в самом деле последнее, что умирает лишь вместе с той самой мыслью, что вместе с последним выдохом покидает тело.       Еврейка молча кивает и выбирается из своего убежища. Так же молча идёт к выходу, прижимая своими тонюсенькими ручонками ближе к груди свёрток. Штурмбаннфюрер следует за ней.       Женщину перехватывают на выходе эсэсовцы, но, уловив пронзающий взгляд офицера — как известно, штурмбаннфюрер лишней грязи не любит — брезгует, — обходятся без церемониальных интенсивных рукоприкладств, лишь одаривают её по спине прикладами дубинок, вынуждая идти быстрее в сторону остальной колонны.       Юра, стиснув зубы, наблюдает за тем, как фашисты, гавкая на своём мерзком языке явные оскорбления, толкают и без того едва стоящую на ногах женщину с младенцем в руках. Та спотыкается, но удерживает равновесие и продолжает смиренно шагать.       Сбоку раздался щелчок, который ни один человек ни с чем не перепутает. Парень вздрагивает, уставившись на немецкого офицера, направляющего на него взведённый Люгер. В ясных светло-голубых глазах пронеслась недобрая азартная искра. Лицо вновь искажается в улыбке, полной извращённого личного ликования. Так охотник смотрит на загнанного в угол волка, направляя на него своё ружьё. Так смотрит человек, лишённый того, что его делает человеком. Человечности.       — Ты сделал глупо, Юрий. Германии не нужны глупые люди.       Приходит осознание, что сейчас всё будет кончено. Что смерть уже накинула на шею свою петлю, и ей осталось лишь одним невесомым движением затянуть её. Сердце встрепенулось и подскочило к горлу. А следом рухнуло вниз, словно оборвалось, освобождая от тугого кома разрывающих эмоций, туго связанного нитями страха перед собственной смертью.       — Чтоб вы передохли все в канавах, мрази уродские, — срываются слова с языка, которые так долго вертелись в мыслях, и которые наконец не страшно произнести вслух. — Каждый фашист будет гнить в нашей земле, вот увидите! Может, не сегодня, не завтра, и даже не через год, но когда-нибудь вам это всё непременно вернётся и воздастся по заслугам! Помяни моё слово, гнида!       Юра видит, что немец его понимает. Видит, как взгляд его потемнел, с лица сползла самодовольная ядовитая ухмылка и костяшки пальцев побелели, сжимая в гневе крепче оружие. И от этого накатывает облегчающее удовлетворение. Это последнее, что успевает ощутить Юра прежде, чем улицу разрезает оглушительный выстрел. Тело юноши, затихшего навсегда, с глухим ударом падает к ногам штурмбаннфюрера. Фридрих ещё пару мгновений смотрит на него, не отводя взгляда. Даже мёртвое лицо украинца искажено торжествующей улыбкой. Счастливый человек. Умер со святой верой в свои идеи. Нет смерти легче той, которая происходит во имя чего-то большего.       Пнув сапогом голову, чтобы та отвернулась и не сверлила своей ликующей рожей, офицер вернулся к своим прямым делам. Он здесь ещё не закончил.       Писать рапорты о проделанной работе Фридрих не любил. Да и вообще от бумажной волокиты голова болит. В кабинете жарко, душно. Августовское солнце, как назло, светит прямо на стол, обжигая лицо и руки. Омерзительно.       Сейчас бы лежать под каким-нибудь раскидистым деревом, наслаждаясь теневой свежестью и слушая кузнечиков, да рассказы Химмеля. От мыслей и воспоминаний о солдате внутри разлилось приятное тепло. Они договорились снова встретиться на выходных. Словно влюблённый, штурмбаннфюрер ждёт эту встречу с содроганием сердца.       Ну и как о каких-то рапортах сейчас думать?       Но от выполнения своих обязанностей отвлеки вовсе не собственные мысли, а звук приближающихся шагов из коридора. Слишком громких и слишком уверенных для кого-то из числа рядовых. Офицер напрягся, приготовившись встречать нагрянувшего визитёра.       В дверь раздался методичный стук, следом за которым тут же возник в проёме Фриц Хелльберг, даже не выждав паузу для приглашения войти.       — Господин фон Вюртемберг, добрый день! — во все зубы улыбался оберфюрер своим фирменным оскалом.       — Добрый день, господин Хелльберг, — встаёт мужчина из-за стола.       Видеть Хелльберга Фридриху было радостно. Ещё радостнее было бы его не видеть. Гестаповец заходит в кабинет и вальяжно усаживается на стул возле стола, что находится по ту сторону от штурмбаннфюрера.       — Сигаретку?       — В рабочее время не положено, — сухо отрезает Фридрих. Опасно такими развлечениями увлекаться перед оберфюрером.       — Ах да, конечно, приказ Гиммлера, прекрасно понимаю! Но у меня-то не рабочее время, не возражаете, если я?..       — Конечно, — любезно протягивает офицер пепельницу и наблюдает за тем, как оберфюрер поджигает сигарету. На языке вертится вопрос «Какого чёрта, господин Хелльберг, Вы тут забыли», но его фон Вюртемберг всё же решает оставить при себе, потому мужчина терпеливо выжидает, когда дорогой гость соизволит сам заговорить.       — Как Вам новости с фронта, господин фон Вюртемберг? — процеживает с сигаретой между зубов мужчина.       — Радуют изо дня в день, господин Хелльберг.       — Разделяю Ваше ликование! Думаю, нашу армию уже полноправно можно поздравить с прорывом уманского котла и взятием стратегически важной точки. Поправьте, если я ошибаюсь, Ваш друг, Геллер, ведь сейчас находится именно там?       — Так точно, — сжимает Фридрих крепче челюсти. Не просто так оберфюрер решил Ханса припомнить.       — Получали от него какие-нибудь письма?       — Никак нет, господин Хелльберг.       — Ох, должно быть, досадно. Лучший друг! И не пишет. С друзьями бывает и вот так…       Сейчас бы самому перекурить… Вдохнуть, расслабленно выдохнуть. Отпустить напряжение, закипающее в венах злостью. Впрочем, всё это лишь провокация. Глупая, почти детская. Хелльберг теперь не отстанет и будет вечно вокруг этой темы рыскать, точно акула возле интересующего её объекта, который потенциально может оказаться съедобным, но это надо сначала проверить.       Поэтому, дабы не выдавать раздражение, штурмбаннфюрер откидывается на спинку стула. Расслабленная поза собеседника скажет Фрицу Хелльбергу о многом. Фон Вюртемберга никак не волнует обсуждение Геллера. А чего волноваться? У того, кто ничего не скрывает, поводов для беспокойства никаких ведь нет.       — С друзьями бывает по-разному, господин Хелльберг, — усмехается офицер. Вот пусть оберфюрер и понимает как хочет.       Фриц сверяет штурмбаннфюрера пристальным прищуром.       — Вы правы… — в итоге хмыкает он. — Впрочем, я пришёл с конкретной новостью, которая, уверен, порадует Вас ничуть не меньше новостей с фронта, господин фон Вюртемберг.       — Признаться, я крайне заинтригован.       — Задержанный пулемётчик, который находился в тяжёлом состоянии после допроса, кажется, начал приходить в себя. По крайней мере, он ещё жив, и медсёстры передают, что он уже способен произнести какие-то слова. Вам должно быть это интересно, я же пообещал, что о дальнейших событиях буду докладывать сразу Вам.       А вот тут Фридрих выпрямился, подсобрался. Надо же, и правда с очень радостным вестями пришёл оберфюрер!       — Вы не допрашивали его дальше?       — Нет, я распорядился, чтобы к нему не прикасались и даже не подходили. Господин фон Вюртемберг, он Ваш. Если хотите, можете съездить в больницу сегодня после работы, чтобы лично убедиться.       Фридрих посмотрел на часы. Ещё сорок минут до конца рабочего дня. Как томительно! Надо быстрее дописывать рапорты, чтобы не задерживаться.       — Благодарю Вас, господин Хелльберг, непременно наведаюсь.       Гестаповец потушил сигарету о дно пепельницы с нечитаемой улыбкой на лице. Даже не язвительной.       — Рад стараться, господин фон Вюртемберг, рад стараться… Моё присутствие не обязательно, Вас пропустят к нему. Думаю, не стану больше отнимать Ваше время, знаю, у Вас сейчас много работы.       — Всего доброго, господин Хелльберг, — прощается офицер.       В лечебнице фон Вюртемберга и правда тут же отвели в нужную палату, только услышав его фамилию. Мужчина неспеша подходит к койке с телом. Выглядит так же плохо, как и неделю назад. Голова искалеченного перемотана — он ничего не видит. Но прекрасно слышит. По неровному дыханию штурмбаннфюрер понимает, что человек сейчас не спит. Офицер ничего не говорит. Подходит к окну, упираясь задом в подоконник.       Бесполезно задавать сейчас вопросы. Даже если пленник и в состоянии отвечать, заставить говорить его будет сложно — это уже исследованный путь. Как к нему подступиться? Была бы у Фридриха хоть какая-нибудь информация об этом человеке. Его семья. Родители, дети… Через эти рычаги разговорить людей, как правило, проще всего. На детях вообще сыграть легко, порой даже достаточно чужих. Стоит попробовать? Надо дождаться, когда пленник сможет видеть. Если сможет.       Но время терять всё равно нельзя. Фридрих что-нибудь придумает. Сейчас главное — дать человеку почувствовать, что он не окружён врагами. То, что он ничего не видит, можно использовать даже на руку. Надо просто хорошо обдумать всё. И постараться ничего не испортить.       По пути домой офицер находился в глубоких размышлениях. И посоветоваться не с кем. Даже Ханса рядом нет!       Геллер… Почему Хелльберг заговорил о нём? А ведь Ханс и правда не писал. Не то, что бы в их привычке было вести постоянные переписки. Но теперь в сердце Фридриха поселилось смутное сомнение. А всё ли хорошо? Не кроется ли за словами оберфюрера какого-то предупреждения? Ведь, как очевидно, под Ханса явно кто-то старательно копает. Хелльберг что-то знает об этом?       Надо будет Хансу написать. Если их войска сейчас задержатся на взятых территориях, быть может, получится даже съездить к нему. Так будет даже надёжнее. Письма слать рискованно. Все читаются.       Рыжая собака мельтешила впереди, активно виляя пушистым хвостом из стороны в сторону. Фон Вюртемберг плёлся позади, задумчиво глядя себе под ноги.       Странный немец. Хотела бы Анна знать, что творится в его мыслях. Хотя… Нет, не хотела бы. Ей вообще не должно быть до этого какого-либо дела. Осадив саму себя за залезшие в голову сомнителные мысли относительно вражеского захватчика, девушка отвернулась, рассматривая кусты сбоку от себя.       И всё же, ей было спокойнее, когда немец приходил с тёплой улыбкой на лице, как днями ранее. Она ведь даже не подразумевала, что убийца способен на какие-то светлые, чистые эмоции. Что же в его жизни так меняется? С другой стороны, едва ли кто-то в своём уме и добром здравии будет светиться счастьем, когда ежедневно видишь смерти.       Ну вот. Она опять думает о нём и пытается как-то в своих глазах оправдать. Какая глупость! Убийце не может быть оправданий.       — О чём ты думаешь? — выдернул её из размышлений чужой голос.       — Я? — от неожиданности вздрогнула Анна.       Он что, её мысли читает?! От смущения лицо девушки предательски залилось краской, выдавая её с потрохами. Но немец того либо не заметил, либо просто предпочёл не реагировать.       Фридрих устал слушать рой голосов в собственной голове. Какие-то они слишком громкие и обременительные. Захотелось послушать что угодно другое, но не их. Так что пусть девчонка рассказывает. Что угодно. Лишь бы не молчала.       Анна дёргано заправила рыжую прядь за ухо и отвернулась, стараясь скрыть собственное лицо.       — Господин, вот если… Когда война закончится. Что с вами будет? Ну, с немцами.       Она решила озвучить довольно отстранённый вопрос, но, тем не менее, тоже периодически возникающий в её мыслях.       — Не понимаю, — после раздумий отозвался офицер. И дело сейчас вовсе не в лексикологическом барьере.       — Ну, в смысле… Вы вернётесь к той жизни, которая была? Будете жить так, словно ничего и не было на фронте? Вернётесь к своим матерям, жёнам, детям… Будете обнимать их, как ни в чём ни бывало, улыбаться, есть домашнюю курицу на завтрак и ходить на прогулку в парк. Разве так возможно? Разве возможно… Забыть всё, что было?       Фридрих понял. А ещё он понял, что рыжая, как очевидно, решила стать одним из тех голосов, что и без того неутомимо звенят в его голове. Лучше бы не спрашивал. Свои голоса хотя бы на родном немецком вещают.       Впрочем, одно мужчину утешало. У него не было ни матери, ни жены, ни детей. А значит, нет тех людей, перед которыми надо делать вид, что всё осталось так, как было.       — Невозможно забыть. Можно скрывать, можно притворяться, можно убегать. Но не забыть. С другой стороны, адаптируется человек ко всему. Это нормально. Время освобождает от эмоций.       Фридрих даже сам себя похвалил за свой русский. Чисто и ясно сказал. Не зря продолжает с девчонкой заниматься языком. Формулировать мысли становится всё проще.       — Господин, и Вы… Тоже когда вернётесь к своей семье, будете скрывать, убегать и притворяться?       Какой рисковый вопрос. Рыжая любит пройтись по грани дозволенного. Из неё вышла бы отличная шпионка.       — У меня нет семьи.       В принципе, не солгал.       — Ой… — замялась Анна. — Извините, я не должна была спрашивать.       Фридрих усмехается. Как ловко косит под дурочку. О эти советские женщины… Точно с ума сведут.       — В город хочешь? — весьма неожиданно интересуется офицер.       Девушка даже останавливается, не верящим взором уставившись на мужчину. Ей не послышалось? Или за этим предложением кроется что-то другое?       — Что я должна для этого?       Фридрих снова усмехается. Нет, ну девчонка точно хороша. Далеко пойдёт.       — Надо будет поговорить с одним человеком.