Часть 11

      Начинается дождь. Нет. Это настоящий ливень. Чонгук забегает за мной, хватая за рукав футболки и тихо произносит: — Тэ, грим! Быстро домой! — его взволнованный голос заставляет меня только кивнуть и побежать за ним. У дороги нас уже ждет Нора, накрытая своей джинсовкой. Всего за несколько минут мы прибегаем к домику Чонгука. Нора забегает внутрь. Я хотел последовать за ней, но меня остановила знакомая ладонь. — Слушай, Тэ, — говорит он. — Если я тебя поцелую, я умру? Неожиданно спрашивает он. Его волосы мокрые, прилипли к лицу. Но у него твердый взгляд. — Ты же говорил, что нет, правильно? Что я не заражусь? Потому что сейчас мне очень хочется тебя поцеловать. — Он переминается с ноги на ногу. — А даже если ты меня чем-то и заразишь, это не обязательно будет что-то плохое. Ты ведь теперь совсем другой, да? Ты не зомби. Ты… ты что-то новое. Его лицо очень близко к моему. Его улыбка тает. — Ну что, Тэ? Я смотрю ему в глаза и тону в их ледяных волнах, как потерпевший крушение моряк, из последних сил цепляющийся за плот. — Гуки, — начинаю я, решившись признаться в убийстве его парня. — Я должен… сказать… БУМ Поле Стадиона залито галогеновым светом, за одно мгновение вечер превращается в полдень. Мне видны мельчайшие поры на лице Чонгука. — Что за хрень? — ахает он, озираясь. Пронзительный вой тревоги окончательно разбивает ночную тишину. На наших глазах загорается сохранившийся с предапокалиптических времен гигантский телеэкран. Он висит на тросах под открытой крышей, как скрижаль, спустившаяся с небес. На экране появляется грубо нарисованный мультик: квотербек бежит от кого-то, преследующего его с вытянутыми руками, видимо, от зомби. Мультик перемежается текстом — одним словом во весь экран. Думаю, там написано: ТРЕВОГА — Тэ, — в ужасе спрашивает Чонгука, — ты кого-то съел? Смотрю на нее с непониманием. Не… — заикаюсь я, в панике растеряв все свое умение говорит! Поджав губы, он пронзает меня взглядом, но затем трясет головой, будто избавляется от одной мысли, чтобы посвятить себя другой. — Ладно. Тогда нам нужно в дом. Черт, Тэ. Забегаем в дом, он захлопывает дверь. Нора встречает нас на лестнице. — Что там происходит? — Тревога, — отвечает Чонгук. — Зомби в Стадионе. — Он, что ли? В глазах Норы такое разочарование, что скулы сводит. — Нет. Вбегаем в комнату Гука и выключаем свет. Садимся на кучи одежды на полу и молчим. Сидим и прислушиваемся к звукам. К охранникам, которые бегают и кричат. К выстрелам. К нашему тяжелому дыханию. — Не волнуйся, — шепчет Чонгук Норе. Но на самом деле его слова предназначаются мне. — Много народу не пострадает. Слышишь выстрелы? Его, наверное, уже пристрелили. — Значит, все нормально? — спрашивает Нора. — С Тэ ничего не будет? Чонгук мрачно смотрит на меня. — Даже если допустить, что у кого-то был сердечный приступ, сам себя он бы не покусал. Так что очевидно, что в городе есть еще как минимум один зомби. Нора переводит взгляд с Чона на меня. Мне кажется, что я краснею. — Твоих рук дело? — спрашивает она, с трудом принуждая себя к беспристрастности. — Нет… Нора молчит. На ее лице ничего невозможно прочитать. Смотрю ей в глаза и надеюсь, что она почувствует, что это действительно не я. — Я всё, — говорю я, с трудом заставляя свой убогий язык шевелиться. — Зарекся. Поклялся… пасти небес. Несколько невыносимых секунд спустя Нора кивает и говорит Чонгуку: — Надо его отсюда вывести. — На время тревоги все перекрыто. Ворота заперты и под охраной. Может, даже крышу закроют, если как следует перепугаются. — Ну и что нам теперь делать? Чонгук пожимает плечами. В его исполнении этот жест выглядит нелепо, неправильно. Смотрит на меня и отвечает: — Не знаю. Опять я ничего не знаю. Чонгук и Нора не один час воюют со сном, пытаясь придумать, как меня спасти, но в конце концов сдаются и засыпают. Я лежу на куче штанов и таращусь на зеленовато-звездный потолок. Что пробуй, что не пробуй, мистер Леннон. Не так-то все просто. Сейчас это кажется ерундой, тонкой серебристой каемкой вокруг огромного грозового облака, но, кажется, я учусь читать. Я смотрю на фосфоресцирующие созвездия, и буквы собираются в слова. Стыковать их в предложения пока трудно, но все равно. Крошечные символы склеиваются вместе и врываются смыслом, как мыльные пузыри, — и это наслаждение. Ползут часы. Уже давно за полночь, но снаружи светло, как в полдень. Галогенные прожекторы таранят дом своим белым светом, пробиваются в щели между шторами. Мои уши вбирают в себя все, что происходит вокруг. Чонгук тихо дышит. Ворочается во сне. Потом, где-то в четыре утра, звонит телефон. Он просыпается и приподнимается на локте. Откуда-то из другой комнаты снова раздается звонок. Он откидывает одеяло и встает. Странно видеть его с такого ракурса — Чонгук, такой маленький, впервые возвышается надо мной. Теперь он защищает меня. Одна ошибка, одно секундное помутнение моего новообретенного рассудка — и все полетит в тартарары. Какая же это чудовищная ответственность — руководствоваться моралью. Телефон звонит и звонит. Чон выходит из спальни, я топаю за ним. Каждый мой шаг эхом разносится по пустому дому. Заходим в комнату, оборудованную под кабинет. Рабочий стол завален бумагами и чертежами, а к стенам прикручены телефоны всех сортов — каждым из своей эпохи. — Телефонную систему перенастроили. Она теперь больше похожа на интерком. В самые важные места у нас прямые линии. Под каждым телефоном закреплена табличка с названием. Привет, меня зовут: САДЫ КУХНИ СКЛАД ГАРАЖ АРСЕНАЛ КОРИДОР-2 КУПОЛ голдмэн АРЕНА ПОЛЕ ЛЕМАН И так далее. Звенит зеленый пыльный дисковый аппарат с подписью ГОРОД. Чонгук смотрит на телефон. Смотрит на меня. — Странно. Эта линия из заброшенных районов. Ей сто лет никто не пользовался, у нас у всех рации. Телефон упорно продолжает надрываться. Удивительно, как Нора до сих пор спит. Чонгук нерешительно поднимает трубку и прикладывает к уху. — Алло? — Пауза. — Что? Не понимаю… — Он сосредоточенно хмурит лоб. Вдруг его брови ползут вверх. — А. — Он сердито щурится. — Ты. Да, это Чонгук, что ты… — Пауза. — Ладно. Да, он здесь. — Он протягивает мне трубку. — Это тебя. Недоверчиво смотрю на телефон: — Что? — Твой приятель. Тот жирный ублюдок из аэропорта. Хватаю трубку. Прикладываю динамиком ко рту. Чонгук качает головой и помогает перевернуть ее как надо. В полном остолбенении выдыхаю в трубку: — М? В ухе рокочет его низкий голос: — Эй… Казанова! — Что… Где ты? — В… городе. Не знал… что будет… с теле… фоном. Попробовал. Ты как? — Нормально… но заперт. Стадион… Тревога. — Жопа. — Что… происходит? У вас там? Секунду он молчит. — Тэ. Мертвые… приходят. Еще. Из… аэропорта. Из других… мест. Нас много. Я не отвечаю. Рука с трубкой постепенно опускается. Чонгук смотрит на меня, ничего не понимая. — Алло? — говорит М. — Извини. Я здесь. — Ну… и мы здесь. Все. Что теперь? Что нам… делать? Опускаю трубку на плечо и смотрю на стену, в пустоту. Смотрю на бумаги, разбросанные по столу генерала Гриджо. Все его планы для меня — галиматья. Все это, конечно, важно — провиант, строительство, распределение вооружения, тактические боевые задачи. Он пытается сохранить всем жизнь, и это хорошо. Это фундамент. Но, как уже сказал Чонгук, должно быть и что-то большее. Земля под фундаментом. Без которой все будет рушиться снова и снова, сколько бы кирпичей он ни положил. Вот что мне важно. Земля под кирпичами. — Что происходит? — не выдерживает Чонгук. — Что он говорит? Я смотрю в его взволнованное лицо, и чувствую судорогу в животе, и слышу молодой, взволнованный голос. Началось, мертвячок. Вы с Чоном запустили машину, и теперь она движется сама по себе. Античума! Вирус жизни! Ты хоть сам-то понимаешь? Он в тебе! Его надо разносить. Ты должен выбираться из этих стен. Я отворачиваю трубку от уха, чтобы и Чонгук могла послушать. Он прислоняется к ней ухом. — М. — Чего? — Скажи ему. — Что? — Скажи ему… что… происходит. Пауза. — Меняемся. Нас много… таких. Как Тэ. Чонгук смотрит на меня, и я почти слышу, как у него поднимаются волоски на шее. — Так ты что, не один такой? — говорит он, отодвинувшись от трубки. — Вы… оживаете? — Он похожа на маленького ребенка, высунувшего голову из бомбоубежища после того, как провела всю жизнь во тьме. Его голос, тихий и нерешительный, чуть не дрожит полупридушенной надеждой. — Что же это… чума проходит? Я киваю. — Мы — лекарство. — Но как? — Не знаю. Но надо… продолжать. Там. Где М. Снаружи. Его восторг тут же угасает. — То есть нам надо уйти. Я киваю. — Обоим. — Обоим, — подтверждает М голосом подслушииающей мамаши. — Чонгук… часть… лекарства. — То есть вы хотите, чтобы я, — говорит он, глядя на меня с явным сомнением, — субтильный живой парень, сбежал в дикие городские джунгли с бандой зомби? Киваю. — Ты хоть понимаешь, какое это безумие? Киваю. Некоторое время он молчит, глядя в пол. — Ты уверен, что сможешь меня защитить? Когда мы останемся с ними одни. Неизлечимая честность побуждает меня задуматься. Чонгук хмурится. — Да! — отчаянно вмешивается М. — Может! Я… помогу. Я поспешно киваю: — М поможет. Остальные… помогут. Да и тебе… палец в рот… Он небрежно дергает плечом: — Знаю. Я хотел послушать, что ты скажешь. — Так ты?.. — Я иду с тобой. — Уверен? Вздыхаю. — С вашим планом только одна проблема, — продолжает Чонгук. — Ты, кажется, не учитываешь, что вчера кто-то проник сюда, так что Стадион будет запечатан, пока его или тебя не найдут и не уничтожат. — Нам… напасть? Вытащить… вас? Прижимаю трубку к уху: — Нет. — Армия… есть. Где… война? — Не знаю. Не здесь. Здесь… люди. — Ну и?.. Смотрю на Чонгука. Он потирает лоб, уставившись в пол. — Ждите, — говорю я в трубку. — Ждать? — Еще… немного. Мы… придумаем… что-нибудь. — До того… как… тебя… того? — Надеюсь. Долгая, растерянная тишина. Потом: — Давай… скорее. Мы с Чонгуком еще долго не спим. Сидим на холодном полу гостиной и молчим. В конце концов мои глаза закрываются, и в этой странной тишине, в мои, возможно, последние часы на земле, мой разум рождает сон. Яркий, ясный, живой, полноцветный — он раскрывается передо мной, как роза в замедленной съемке на сверкающем черном фоне. В этом — моем — сне я плыву по реке на отломанном крыле моего самолета. Лежу на спине в синеве ночи и смотрю, как надо мной дрейфуют звезды. Этой реки нет на картах даже сейчас, в век спутников. Не знаю, куда вода несет меня. Ночной воздух тихий и теплый. Со мной только две вещи — коробочка тайской лапши. Острый, сладкий запах тайской лапши щекочет ноздри. Река становится шире, ее течение убыстряется. Я слышу рев водопада. — Тэ. Открываю глаза и поднимаюсь. Чонгук сидит рядом, скрестив ноги, и наблюдает за мной в мрачном изумлении. — Хорошо выспался? — Не… уверен, — бормочу я, потирая глаза. — А решение нашей маленькой проблемки тебе, случайно, не приснилось? Качаю головой. — Вот и мне тоже. — Бросив взгляд на стенные часы, он горестно поджимает губы. — ДВА. ВОСЕМЬ. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ. Мы отшатываемся друг от друга. Громкоговоритель и, под потолком выплевывает последовательность чисел и разражается пронзительным воем тревоги. — Внимание всем жителям Стадиона, говорит полковник Россо, — сообщает громкоговоритель. — В настоящий момент ситуация находится под контролем. Инфицированный офицер обезврежен, информации о дальнейших случаях заражения не поступало. Испускаю вздох облегчения. — Однако… — Черт, — шепчет Чонгук. — …источник заражения все еще не обнаружен. Патрули сейчас начнут обход и обыск всех домов в Стадионе. Поскольку мы не знаем, где прячется эта тварь, всем предписано выйти из дома в зоны общественного пользования. Не закрывайтесь в тесных помещениях. — Россо откашливается. — Вы уж извините. Мы обо всем позаботимся, вы только… держитесь. Щелчок — громкоговоритель стихает. Чонгук вскакивает и бежит в спальню. Раздвигает шторы — комната взрывается в свете прожекторов. — Проснись и пой, мисс Грин! Наше время вышло! Помнишь старые ходы в стенных туннелях? Там где-то был пожарный выход рядом с вип-ложей, правильно? Тэ, ты уже научился лазать по лестнице? — Стой, стой! — стонет Нора, продирая глаза. — Что происходит? — Если верить приятелю Тэ, вполне возможно, вот-вот наступит конец этому мертвому говномиру. Если нас, конечно, не убьют. — А можно все сначала? — просит Нора, наконец проснувшись. — Потом расскажу. Только что объявили зачистку. У нас десять минут максимум. Надо найти… Его голос гаснет. Я смотрю на движения его губ. Губы очерчивают каждое слово, язык трепещет меж влажных зубов. Он все еще цепляется за надежду, когда я почти уже сорвался в пропасть. Чонгук накручивает на палец золотистый локон спутанных, слипшихся волос. Пряный запах шампуня — цветы, травы и корица, смешавшиеся с маслами его кожи. Он так и не признался, чем моет голову. Ему нравилось пахнуть загадкой. — Тэ! Чонгук и Нора выжидательно на меня смотрят. Я открываю рот, но не нахожу слов. А затем хлопает входная дверь — так резко, что дрожат металлические стены. По лестнице поднимаются тяжелые шаги. — Господи, — испуганно шепчет Чонгук. Заталкивает нас в ванну в коридоре, шипит Норе: — Быстро гримируй его, — и захлопывает за нами дверь. Нора возится со своей косметичкой и пытается заново нарумянить мою облезшую после дождя физиономию. Я прислушиваюсь к разговору внизу. — Пап, что происходит? Зомби уже нашли? — Еще нет, но найдут. Ты ничего не видел? — Нет, я тут был. — Ты однин? — Да, со вчерашнего вечера. — Почему в ванной свет? К нам направляются шаги. — Папа, подожди! Стой! Там Нора с Тэхеном, — говорит он, понизив голос. — Тогда почему ты сказал, что один? Сейчас не время для игр, сын. Оставь прятки на другой раз. На мгновение он все-таки запинается. Потом: — Нора и Тэхен! — кричит он так, что содрогаются стены. — Как вы уже слышали по интеркому, в Стадионе объявлена тревога. Представить себе не могу худшее время для секса. — Пап, что ты такое говоришь? Мы друзья. Нора припирает меня к раковине и прижимает мою голову к ней. Гриджо распахивает дверь. — Папа! — пищит Чонгук, глядя на Нору, которая тут же делает вид что убирает мои волосы. — Немедленно выходите, — повторяет Гриджо. Мы выходим из ванной. Я просто смотрю на Гриджо, на его угловатое, туго натянутое на череп лицо, и разминаю свою дикцию перед ее первой и, наверное, последней серьезной проверкой. Он смотрит мне в глаза. Между нами нет и двух футов. — Привет, Тэхен, — говорит он. — Здрасьте, сэр. — Вы с мисс Грин влюблены друг в друга? — Нет, сэр. — Чудесно. Где ты живешь? — В Поле… Голдмэн. — В Куполе Голдмэн? — Да, сэр. Извините. — И кем ты там работаешь? — Я садовник. — Тебе хватает,? — Да, сэр. — Говорят, в Куполе Голдмэн дела идут не лучшим образом. Говорят, у вас все на исходе. В дурном мире мы живем, согласен? — Иногда. Не всегда. — Мы вынуждены обходиться тем, что нам дает Господь. Если Он подает нам камни, когда мы просим хлеба, мы заточим зубы и будем есть камни. — Или испечем… хлеб сами. Гриджо улыбается: — Тэхен, ты что, накрашен? Гриджо бьет меня ножом. Я даже не заметил, когда нож выскочил из ножен. Пятидюймовое лезвие пришпилило мое плечо к стене. Я ничего не чувствую и не дергаюсь. Рана не кровит. — Чонгук! — бешено ревет Гриджо. Отступив на Шаг, он достает пистолет из кобуры. — Ты привел мертвого в мой город?! В мой дом?! Ты позволил мертвому тебя коснуться?! — Папа, послушай, — говорит Чонгук, протягивая к нему руки. — Тэ другой! Он меняется! — Мертвые не меняются! У них нет ни разума, ни души! — Откуда нам это знать? Раз они с нами не общаются и ничего нам о своей жизни не рассказывают, раз мы не понимаем, о чем они думают, значит, они и не думают? — Мы проводили испытания! Никакой эмоциональной реакции, ни единого признака того, что они понимают, что с ними происходит! — Тогда ты тоже мертвый, папа! Господи! Тэ спас мне жизнь! Он защищал меня, помог мне вернуться домой! Он человек! И он не один такой! — Нет, — отвечает Гриджо со внезапным спокойствием. Больше он не размахивает руками. Пистолет застыл прямо у меня перед носом, до него всего пара дюймов. — Папа, да ты послушай! Пожалуйста! — Чонгук делает к нам нерешительный шаг. Пытается сохранять хладнокровие, но я вижу: он в панике. — Когда я был в аэропорту, что-то случилось. Мы что-то породили, и теперь это что-то распространяется. Мертвые оживают, бросают свои гнезда и пытаются изменить свою природу. Мы должны помочь! Представь только, папа, вдруг мы сможем победить чуму! Вдруг мы разгребем весь этот бардак и сможем начать заново! Гриджо качает головой. Видно, как под его пергаментной кожей напрягаются челюстные мышцы. — Сын, ты слишком юн. Ты еще не понимаешь наш мир. Мы можем выживать, можем убивать тех, кто хочет убить нас, но панацеи нет. Мы годами искали ее и не нашли. Время вышло. Нашему миру конец. Его нельзя исцелить, восстановить или спасти. — Нет, можно! — визжит Чонгук, теряя все свое самообладание. Кто решил, что он должен быть кошмаром? Кто выдумал это идиотское правило? Мы все можем исправить! К тому же этого мы еще не пробовали! Гриджо скрипит зубами. — Ты выдумщик. Дитя. Весь в мать. — Папа, послушай! — Нет. Он взводит курок и приставляет пистолет точно к пластырю, который Чонгук налепил мне на лоб. Ну вот. Здравствуй, вездесущая ирония М. Неизбежная смерть, пренебрегавшая мной все те годы, что я призывал ее, явилась, когда я решил жить вечно. Закрываю глаза и готовлюсь к нашей встрече. Мое лицо согревают брызги крови. Но кровь не моя. Едва успеваю открыть глаза, чтобы увидеть: нож Чонгука царапает руку отца. Он роняет пистолет — тот падает на пол и стреляет еще и еще, прыгая на силе отдачи меж стенами этого узкого коридора, как мяч-попрыгунчик. Все падают на пол и закрывают голову руками. Наконец пистолет прилетает под ноги Норе и, в оглушительной тишине, замирает. Огромными, испуганными глазами Нора смотрит вниз, затем переводит взгляд на генерала. Поджав раненую руку, он бросается к ней. Нора хватает пистолет и целится ему в лицо. Он замирает. Стискивает зубы и осторожно придвигается, Как будто все равно сейчас на меня прыгнет. Но тут, одним ловким движением, не сводя с него глаз, Нора выщелкивает пустую обойму, выхватывает из сумочки новую, заряжает, досылает патрон в патронник. Гриджо делает шаг назад. — Идите, — говорит Нора Чонгуку. — Попробуйте выбраться. Попробуйте. Чон хватает меня за руку. Мы пятимся прочь, а Гриджо стоит и дрожит от ярости. — Прощай, папа, — тихо говорит Чонгук. Мы поворачиваемся и бросаемся вниз по лестнице. — Сынок! — воет Гриджо, и его голос так напоминает мне совсем другой звук — пустой рев сломанного охотничьего рога, — что я не могу сдержать дрожь. Мы бежим. Чонгук ведет нас по лабиринту тесных улочек, я несусь следом. Со стороны его дома все еще доносятся злобные крики. Потом треск раций. Мы бежим, за нами гонятся. Чон не уверен в маршруте. Мы описываем петли, возвращаемся к пропущенным перекресткам. Мы — крысы, мечущиеся по клетке. Мы бежим, а над нами крутятся крыши. Мы упираемся в стену. Отвесная бетонная стена, изукрашенная лесами, лестницами, мостиками в никуда. Ни одной лавки не осталось, все подмостки давно разобраны, но одна лестница зависла в воздухе, как лестница Иакова, упираясь наверху в манящий темный коридор. Бежим наверх. Когда мы почти уже добрались до площадки, снизу доносится крик: — Мистер Гриджо! Оборачиваемся. Смотрим вниз. Внизу полковник Россо с группой солдат Обороны. У него одного нет в руке оружия. — Остановитесь! Пожалуйста! Чонгук толкает меня к коридору, и мы исчезаем во тьме. Это место, очевидно, пытались перестроить, но оно мало изменилось с тех пор, как его забросили. Сосисочные лотки, сувенирные ларьки, киоски с кренделями по восемь долларов — все пустые и безжизненные — расставлены по темным углам. Эхо доносит до нас крики солдат Обороны. Вот-вот мы упремся в тупик, и придется обернуться навстречу неизбежному. — Тэ! — кричит Чонгук на бегу. — Мы выберемся, понял? Не смей сдаваться! — Его голос дрожит, он вот-вот упадет от усталости или расплачется. У меня нет сил отвечать. Вот и конец коридора. Тусклый свет, пробивающийся через трещины в бетоне, озаряет табличку: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД Чонгук прибавляет ходу и тащит меня за собой. Мы врезаемся в дверь, она распахивается, и… — Ой, бля… — ахает он и цепляется за дверной проем, повиснув одной ногой над многоэтажной пропастью.