Часть 17

      Со всех ног подбегаю и хватаю его за голый позвоночник — пытаюсь оторвать, — но острые пальцы скелета держат крепко, как крючья. Обеими руками хватаю его за череп и тяну на себя, пока он не впился Чонгуку в шею. Тварь невероятно сильна, несмотря даже на иссохшие шейные сухожилия. Клацая зубами, она продолжает тянуться к Чонгуку. — Об стену! — выплевываю я. Чон всем своим весом роняет скелет на кирпичи. Его хватка ослабевает ровно настолько, чтобы я успел оторвать череп от шеи и жахнуть им об оконный карниз. Череп трескается. Зажатое в моих ладонях безликое лицо смотрит прямо на меня. И пусть на нем застыла неизменная ухмылка, моя голова полна возмущенных воплей: ПРЕКРАТИ. ПРЕКРАТИ. МЫ — ЦЕЛЬ ТВОЕГО БЫТИЯ. Снова бью его о кирпич. Трещина в черепе становится больше, хватка твари ослабевает. ТЫ СТАНЕШЬ ОДНИМ ИЗ НАС. МЫ ПОБЕДИМ. МЫ ПОБЕЖДАЛИ ВСЕГДА. МЫ… Пригибаю тварь к земле и пробиваю череп каблуком. Кости дергаются и замирают. Гул стихает. Хватаю Чонгука за руку, чтобы спрятаться с ней в таунхаусе, но тут происходит еще кое-что. Череп под моей ногой дергается, раздавленный мозг рассыпается в прах, а челюсти вдруг открываются и издают тоскливый, жалобный зов — клич подбитой птицы, ничуть не похожий ни на костяной гул, ни на рык сломанного рога. Меня охватывает ужас при мысли, что, наверное, мы стали свидетелями последнего вздоха наконец растворяющейся в небытии иссушенной души этого существа, когда-то давным-давно тоже бывшего человеком. Чонгук вздрагивает. Будто в ответ на этот зов вдалеке со всех сторон раздается странный лязг и скрежет. Краем глаза замечаю движение и смотрю вверх. Все окна наполнены безгубыми лицами — они зловеще ухмыляются нам, как суд присяжных из какого-нибудь кошмара. — Что происходит? — устало спрашивает Чонгук. Я не хочу отвечать. Я боюсь, что он уже на грани, а мой ответ не подарит ему надежды. Но изо всех окон на нас пялятся безглазые черепа, и никакого другого объяснения я не вижу. — Кажется… им нужны мы, — говорю я. — Мы с тобой. Они знают… кто мы. — Кто мы? — Те, кто… это начал. — Ты издеваешься? — взрывается он, бешено озираясь вокруг. Грохот костяных ног становится все громче. — Они еще и злопамятные? И охотятся на нас, потому что мы случайно устроили в их дурацком аэропорту-призраке маленькую заварушку? — Они нас… боятся? — Боже мой. — Я киваю. На секунду он задумывается, глядя в землю, потом, резко кивнув и прикусив губу, снова оглядывается. — Ладно-ладно, я понял. Пошли. Чонгук хватает меня за руку и тащит за собой. Прямо туда, откуда к нам несется грохот костей. — Что ты… делаешь? — выдыхаю я, едва за ним поспевая. — Мы на главной улице, — объясняет он. — Тут совсем рядом меня встретили папины войска, когда я уехал домой. Тут за углом… Он там. Старый красный «мерседес», ждущий поперек дороги, как верный шофер. А в трех кварталах — авангард Костей; они мчатся к нам с безоговорочным, непоколебимым упорством. Прыгаем в машину. Чонгук заводит мотор, резко разворачивается и принимается лавировать между останками автомобилей, сгрудившихся в последнюю пробку в городе. Кости не сдаются, скачут вперед с упрямством самой смерти, но постепенно отстают. — Куда мы… едем? — спрашиваю я, клацая зубами на ухабах. — Обратно в Стадион. — Что? — удивляюсь я. — Если им нужны только мы с тобой, значит, они за нами погонятся. Бросят всех твоих зомби и помчатся за нами. Мы можем привести их прямо к воротам. — А… потом? — Спрячемся внутри, а с ними разберется Оборона. Им никогда не прорваться в Стадион, разве что они летать умеют. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Ведь не умеют, да? Я держусь за приборную панель и смотрю сквозь лобовое стекло, а Чонгук на сумасшедшей скорости гонит машину вперед. — В Стадион, — повторяю я. — Да знаю я, что ты думаешь. Что для тебя это чистое самоубийство. А по-моему, все обойдется. — Как? Твой… — Папа хочет тебя убить, да-да. Просто он… ничего уже не видит. Зато Рози, возможно, нас поймет. Я его с детства знаю, он мне всю жизнь был вместо дедушки… он не слепой, хоть и в очках. Кажется, Рози догадывается, что происходит. Оторвавшись от Костей в извилистых переулках, мы возвращаемся на главную улицу и въезжаем в незаконченный участок Коридора-i. Между бетонными стенами ведущая прямо к Стадиону улица расчищена и от машин, и от мусора. Чонгук сбрасывает передачу и разгоняется так, что антикварный мотор заходится ревом. На горизонте нарастает крыша Стадиона, вздыбившегося, как огромный каменный зверь. Давайте, детишки, заходите ко мне в рот. Зубы? А что зубы? Не обращайте внимания. За нами гонится верная смерть, и мы несемся от нее через сердце города навстречу смерти чуть менее неизбежной. Вскоре так хорошо знакомый рев моторов и лопающийся попкорн автоматных выстрелов становятся ближе — их больше не глушит расстояние. Бетонные стены сменяются пустыми блоками арматуры, и перед нами открывается панорама битвы. Город-Стадион осажден. Как будто предвидя наш план, вереницы Костей мчатся со всех сторон к его стенам, перепрыгивают машинные остовы, как кошачьи скелеты на четырех лапах. Пули и гранаты бьют витрины, опрокидывают светофоры, но со всех сторон набегают все новые и новые Кости. Они не нуждаются в том подкреплении, которое мы им ведем. Так быть не должно. Не должно. Я смотрю на растущую орду скелетов, как будто никогда раньше не видел ходячего трупа. Откуда их столько? Все мои знания о процессе разложения не объясняют их количество. Чтобы плоть окончательно отсохла, обычно требуются годы. Даже если Кости сбежались из соседних городов на какой-то призыв к оружию… все равно их слишком много. Или перемычка песочных часов расширяется и это новое лицо чумы? Сильное, жестокое, набирающее мощь и скорость? Чонгук смотрит на меня с внезапным страхом: — Как ты думаешь… — Нет, — говорю я. — Едем. Поздно… менять план. Он гонит дальше. Виляет между свежими кратерами на мостовой, прыгает через бордюры, мчится по тротуару, как заправский алкаш, сбивая Костей-пешеходов. Элегантный «мерседес» постепенно превращается в мятую помоечную развалину. — Смотри! — кричит Чонгук. — Вот он! Он гонит к воротам, трубя в гудок. Мы подъезжаем ближе, и я узнаю полковника Россо. Он стоит у ворот за баррикадой из бронированных джипов и выкрикивает команды. У самой баррикады Чонгук резко бьет по тормозам и выпрыгивает из машины. — Рози! — вскрикивает он на ходу. Я едва поспеваю за ним к воротам. — Пусти нас, пусти нас внутрь! Солдаты поднимают винтовки и переводит взгляд с меня на Россо. Я готовлюсь к пуле в мозг, которая закончит все раз и навсегда. Но полковник машет рукой, и нас пропускают. Добегаем до ворот, солдаты смыкаются у нас за спинами и целятся в наших преследователей. — Мистер Каберне, — недоумевает Россо. — Ну как, уже спасли мир? — Еще нет, — отвечает Чонгук. — Мы столкнулись с непредвиденными обстоятельствами. — Я заметил, — отвечает полковник, глядя на надвигающуюся костяную армию. — Вы ведь с ними справитесь? — Думаю, да, — говорит он, указывая на солдат. Они скашивают первую волну, а затем неловко перезаряжаются и чуть не опаздывают ко второй. — Надеюсь, что да. — Пожалуйста, не говори папе, что мы здесь. — Чонгук… что ты творишь? Парень сжимает его жилистую руку: — Я ведь уже сказал. Россо чуть-чуть приоткрывает тяжелые ворота. — Насчет твоего отца ничего не могу обещать. Он теперь… совсем не тот человек, которого я знал когда-то. — От судьбы не уйдешь. Спасибо, Рози. Чонгук обнимает Россо и проскальзывает в щель. Я замираю на пороге. Россо придерживает дверь одной рукой и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Смотрю на него в ответ. Он молча распахивает дверь и отступает. Киваю ему и следую за Чонгуком. Мы снова в крысином лабиринте Стадиона. И здесь мы тоже вне закона. Чонгук решительно шагает вперед, быстро корректирует маршрут по дорожным знакам, делает резкие повороты. Тяжело дышит, но ингалятор не достает. Мы никогда еще не были такой идеальной парой: в грязной, окровавленной, изорванной одежде, теперь мы еще и пыхтим хором. — Куда ты… идешь? — спрашиваю я. Он тычет пальцем в телеэкран. На экране мелькает то лицо Норы, то надпись: НОРА ГРИН ОБВИНЯЕТСЯ В ВООРУЖЕННОМ НАПАДЕНИИ ПОДЛЕЖИТ НЕМЕДЛЕННОМУ АРЕСТУ — Она нам нужна, — объясняет Чонгук. — Что бы ни случилось дальше, я хочу, чтобы она была с нами, а не торчала где-нибудь в карцере. Поднимаю глаза на огромное, зернистое изображение Норы, улыбающейся с высоты радостно — и как-то нелепо, учитывая обстоятельства. — Мы за этим… вернулись? — спрашиваю у затылка Чонгука. — За ней? — В том числе. — У тебя… есть план, — хитрым тоном говорю я со слабой улыбкой. — Ты не просто… спасаешься. — Вот честное слово, я был уверен, что никогда не вернусь, — отвечает Чон, не замедляя шаг. Больше мы к этой теме не возвращаемся. Держась стены, мы обходим город по периметру. Дома скрипят и покачиваются на ветру, а протянутые высоко над головой страховочные кабели гудят, как лазерные лучи из какого-нибудь научно-фантастического фильма. Грязные улицы пусты. Видимо, пока войска Обороны брошены на борьбу с Костями, гражданские жмутся по своим шатким домикам и ждут, когда все закончится. Уже поздний вечер. Высоко в оранжево-синем небе солнце рассечено перьевыми облаками. Картина почти что мирная, если бы не шум битвы, доносящийся из-за стены, как свара невоспитанных соседей. — Я знаю, где она может прятаться, — говорит Чонгук, остановившись у темной двери. — Раньше мы с ней все время тусовались в стенах. Сидели в вип-помещениях и прикидывались знаменитостями. Конец света тогда почти уже настал, так что было забавно воображать, будто нами еще кто-то интересуется. Карабкаемся по лестнице на самый верхний уровень. Большая часть дверей запечатана, но на них Чонгук и не смотрит — он лезет в узкий проем в стене, прикрытый строительной пленкой. Я с трудом протискиваюсь за ним. Мы в роскошной ложе для почетных гостей. Вокруг разбитых стеклянных столов валяются дорогие, обтянутые кожей стулья. На серебряных подносах кучки засохшей плесени. На барной стойке — забытые сумочки, а рядом — бокалы для мартини, как верные ухажеры, дожидающиеся своих отлучившихся попудрить носик возлюбленных, не зная, что те никогда не вернутся. Нора сидит перед огромным окном, нависающим над далекой ареной стадиона, пьет вино прямо из бутылки и приветливо нам улыбается. — Смотрите, — говорит она, указывая на гигантский экран, — меня по телику показывают. Чонгук бросается к ней обниматься. Расчувствовавшись, они проливают часть вина на пол. — Как ты тут? — Нормально. А вы чего вернулись? — Знаешь, что творится снаружи? Как по заказу, где-то вдалеке рвется граната. — Толпа скелетов? — Ага. Это они нас с Тэ сюда загнали. Хотят убить. Нора машет мне рукой: — Привет, Тэ. — Привет. — Хочешь вина? «Мутон Ротшильд» восемьдесят шестого года. Я бы сказала, что вкус ничего такой, с нотками самого цимеса. — Нет, спасибо. Она пожимает плечами и снова поворачивается к Чонгуку: — Зачем скелетам вас убивать? — Кажется, они знают, что мы собираемся сделать. Пауза. — А что вы собираетесь сделать? — Сам не знаю. Изменить мир, наверное. Нора слушает с таким же лицом, какое было у Чонгука, когда М рассказывал ему то, что он никогда не надеялась услышать. — Правда? — переспрашивает она, едва держа бутылку за горлышко. — Ага. — А как? — Мы и сами пока не знаем. Но попробуем. А как… В процессе поймем. Тут гигантский экран гаснет и с треском оживают огромные стадионные громкоговорители под крышей. С неба гремит знакомый голос — голос обезумевшего бога. — Чонгук. Я знаю, что ты здесь. Я не позволю тебе превратиться в мать. Мягкая плоть всегда поддается твердым зубам. Она умерла, потому что отказалась стать тверже. Несколько оставшихся внутри солдат вздергивают головы к громкоговорителям и тревожно переглядываются. Они слышат по голосу: с их командиром что-то не так. — Наш мир под угрозой, и, возможно, до конца осталось всего несколько дней. Но ты для меня важнее всего, сынок. Я тебя вижу. Не успели эти слова отзвучать в громкоговорителе, я чувствую спиной взгляд и поворачиваюсь. За стеклом радиорубки на противоположном конце стадиона едва различима фигура человека с микрофоном в руках. Чонгук смотрит на него с унынием. — Если исчезает все, то остается голый принцип — и я от него не отступлюсь. Я все верну на свои места. Жди меня, сынок. Я иду к тебе. Громкоговорители замолкают. Нора протягивает Чону бутылку: — Лехаим. Чон отпивает глоток и передает бутылку мне. Делаю глоток. Красные винные духи пускаются в моем животе в пляс, им и невдомек, какая безрадостная тишина царит вокруг. — И что теперь?.. — Не знаю! — огрызается Чонгук, не дав Норе даже договорить. — Не знаю. — Он хватает из моих рук бутылку и пьет еще. Я стою у панорамного окна и смотрю вниз, на крыши и улицы, на микроскопическую пародию на городской рай. Я так устал от этого места, от этих тесных комнат и узких коридоров. Мне нужен воздух. — Пошли на крышу, — говорю я. Они смотрят на меня. — Зачем? — спрашивает Чонгук. — Потому что… больше некуда. И мне там нравится. — Ты там никогда не был. Я смотрю ему в глаза: — Нет, был. Долгая пауза. — Наверх так наверх, — заявляет Нора, неуверенно переводя взгляд с меня на Чона. — По крайней мере, выиграем время… туда они полезут в последнюю очередь. Чонгук кивает, все еще не сводя с меня глаз. Мы идем по темным коридорам, и чем дальше, тем менее они предназначены для общественного пользования и тем более техническими становятся помещения. Наконец мы добираемся до лестницы. Сверху на нас льется белый свет. — Сможешь залезть? — спрашивает Нора. Хватаюсь за холодную стальную перекладину и пробую подтянуться. Руки дрожат, но в остальном никаких проблем. Поднимаюсь еще на ступень и смотрю вниз: — Да. Я как будто в сотый раз лезу на онемелых руках к солнечному свету. Меня охватывает безумное, пьянящее чувство — это лучше, чем кататься на эскалаторе. Мои спутники поднимаются за мной. Выбираемся через люк на крышу. Гладкие белоснежные щиты сверкают в заходящем солнце. Строительные балки скульптурно изгибаются дугой. Вот и одеяло — немножко отсыревшее и заплесневелое после многих недель под открытым небом, но все на том же месте — красное пятно на белых стальных щитах. — Боже мой… — шепчет Нора, глядя на то, что творится снаружи. Все вокруг кишит скелетами, их уже в несколько раз больше, чем войск Обороны. Неужели мы что-то не учли? Где-то ошиблись? Мысленно вижу, как они выламывают двери, перемахивают через стены, чтобы убить всех до последнего, и слышу, как злорадствует Гриджо. Мечтатели. Глупые дети. Беззаботно пляшущие ебанашки. Вот ваше счастливое будущее. Ваши сахариновые надежды. Как они вам на вкус, сцеженные из вен всех, кто вам дорог? Смотрю, как скелеты убивают и пожирают очередного солдата. Отворачиваюсь. Мысленно заглушаю доносящиеся снизу крики, взрывы и сгустки снайперских выстрелов. Заглушаю гул скелетов, обретший уже небывалую мощь и разносящийся практически отовсюду. Заглушаю все — и сажусь на красное одеяло. Нора ходит туда-сюда и наблюдает за битвой, а Чонгук медленно подходит ко мне и опускается рядом на одеяло, подтянув колени к груди. Мы сидим и смотрим на горизонт. Отсюда видны горы — синие, как океан. Очень красивые. — Эта чума… — тихо-тихо говорит он. — Это проклятие… Кажется, я знаю, откуда оно взялось. Над нами плывут полупрозрачные розовые облака, растекшиеся по всему небу тонкой филигранной рябью. Мы щурим глаза в леденящем ветре. — Никакое это не колдовство, не вирус и не нуклонные лучи. По-моему, все гораздо серьезнее. Мы сами виноваты. Наши плечи прижаты друг к другу. У него прохладная кожа. Тепло его тела будто втягивает голову в панцирь, прячась от злого ветра. — Мы давили себя веками. Зарывались в жадность, ненависть и все остальные грехи, какие только могли придумать, пока наши души не очутились на самом дне. И это дно мы тоже проскребли… и попали куда-то… во тьму. Где-то внизу на карнизах курлычут голуби. Вдали на горизонте мелькают скворцы, и им нет никакого дела до краха нашей дурацкой цивилизации. — Мы сами во всем виноваты. Мы копались в земле, пока не брызнула нефть, и не перекрасила нас в черный цвет, и не обнажила все наши болячки. А теперь сидим в этом засохшем трупе прежнего мира и гнием. И будем гнить, пока не останутся одни кости и жужжание мух. Крыша под нами дрожит. С низким, гнетущим рокотом вся стальная конструкция приходит в движение, складываясь воедино, закрывая прячущихся внутри людей от мелкой стычки, быстро переросшей в полноценное наступление.