Часть 18

      Стоит крыше сомкнуться, как от лестницы доносится грохот — кто-то поднимается. Нора выхватывает из сумки пистолет Гриджо и бежит к люку. — Тэ, что нам делать? — спрашивает Чонгук, наконец поднимая на меня глаза. У него влажные ресницы и дрожит голос, но он не дает воли слезам. — Или мы такие глупые, что нам море по колено? Ты вселил в меня надежду… и вот к чему это привело. По-моему, нас скоро убьют. Что делать будем? Я смотрю на его лицо. Вглядываюсь в каждую пору, каждую веснушку, каждый прозрачный волосок. И все слои, что под ними. Плоть и кости, кровь и мозг, вплоть до той непознаваемой силы в глубине, силы жизни, души, пульсирующей в каждой клеточке, склеивающей их — миллионы, — чтобы в итоге получился он, Чонгук, полный огня, не просто кусок мяса, а нечто гораздо большее. Кто он такой? Кто? Он — всё. В химии его тела записана история всей жизни. В боли, счастье и печали, ненависти, дурных привычках, мыслях о Боге, прошлом-настоящем-будущем, в памяти, чувствах, надеждах — в его разуме сокрыта история вселенной. — Что делать? — повторяет Чонгук, зачаровывая меня безбрежными океанами радужек. — Что нам остается? У меня нет ответа. Но я смотрю на его лицо, на его бледные щеки и красные губы, налитые жизнью, нежные, как у младенца, и понимаю, что люблю его. И если он — это все, может, в этом и заключается ответ. Притягиваю Чонгука к себе и целую. Я притягиваю его к себе. Я прижимаю его губы к моим. Он обвивает руками мою шею и сдавливает меня в объятиях. Мы целуемся с открытыми глазами, вглядываясь друг другу в зрачки и сокрытые за ними глубины. Языки пробуют друг друга на вкус, слюна смешивается, Чонгук прокусывает мою губу и слизывает капельки крови. Во мне пробуждается смерть, антижизнь. Она тянется к сиянию Чонгука, хочет его замарать. Но я останавливаю тьму, стоит ей коснуться Чона. Хватаю ее за хвост и давлю — и Чонгук делает то же самое. Мы зажимаем эту тварь между нами и обрушиваемся на нее всей нашей силой, всей нашей яростью. И что-то происходит. Тварь меняется. Она вертится, корчится, выворачивается наизнанку — превращается. Превращается во что-то новое. Меня пронизывает смесь исступленного восторга и боли, мы отпускаем друг друга и падаем, хватая ртами воздух. Мои глаза терзает какая-то резкая, скручивающаяся боль. Я смотрю на Чонгука — его радужки мерцают. Волоконца дрожат и меняют свой цвет. Ярко-голубой наливается свинцово-серым, который нерешительно дрожит, мерцает — и вдруг вспыхивает золотом. Ярким и солнечным, какого я не видел ни у одного человека. В это же мгновение мои ноздри заполняются новым запахом. Он похож на запах жизни, но в то же время совершенно другой. Это запах Чонгука — это мой запах. Он бьет из нас как фонтан феромонов, такой мощный, что я почти вижу струи. — Что… — шепчет Чон, приоткрыв рот от изумления. — Что это? Впервые с тех пор, как мы сели на одеяло, я оглядываюсь по сторонам. Внизу что-то изменилось. Костяная армия остановила наступление. Скелеты стоят в полной неподвижности. Издалека не видно, но, кажется, все они смотрят на нас. — Чонгук! Неземная тишина разбивается. Над люком возвышается Гриджо, из люка, тяжело дыша и не сводя глаз со своего генерала, поднимается Россо. Нора лежит рядом, прикованная наручниками к лестнице, голыми ногами прямо на холодной стальной крыше. Ее пистолет валяется у ног генерала, чуть дальше того места, куда она могла бы дотянуться. У Гриджо так сжаты зубы, что кажется, будто его голова вот-вот взорвется. Стоит Чонгуку посмотреть на него, а ему — увидеть новый цвет его глаз, все его тело словно твердеет. Я слышу, как скрежещут его зубы. — Полковник Россо, — предельно сухо говорит он, — пристрелите их. Его лицо мертвенно-бледно, кожа сухая и облезлая. — Папа, — говорит Чонгук. — Пристрелите их. Россо переводит взгляд с Чона на его отца: — Сэр, но он не заражен. — Пристрелите. — Он не заражен, сэр. Я даже не уверен, что мальчишка заражен. Вы посмотрите, какие у них глаза, они… — Они заражены! — рявкает Гриджо. Под тонкими губами проступают контуры его зубов. — Так эта зараза и передается! Так все и бывает! Нет никакого… — Слова застревают у него в горле. Как будто он уже сказал все, что хотел. Генерал достает пистолет и направляет на собственного ребенка. — Джон! Нет! — кричит Россо и повисает на его руке. Отточенным армейским приемом Гриджо выкручивает полковнику руку до щелчка, а затем бьет по ребрам. Старик падает на колени. — Папа, прекрати! — кричит Чонгук, на что Гриджо снова взводит курок и целится. Его лицо абсолютно бесстрастно. Кожа, натянутая на череп. Россо втыкает ему в ногу нож. Гриджо никак не реагирует, даже не вскрикивает, но нога подкашивается, он валится на спину и соскальзывает вниз, к краю крыши. Он извивается, переворачивается и, наконец, хватается пальцами за гладкую сталь. Его пистолет скользит мимо, вниз. Гриджо чуть не летит следом — но нет. Он висит на самом краю крыши, цепляясь одними пальцами. Мне видны только их белые костяшки и его лицо — напряженное от усилий, но все еще пугающе бесстрастное. Чонгук бросается к нему, но чуть сам не соскальзывает вниз. Опустившись на корточки, он смотрит на отца, бессильный помочь. Затем происходит удивительное. Рядом с тонкими пальцами Гриджо появляются другие — костяные. Сухие кости, пожелтевшие, побуревшие от пыли и старости и крови древних убийств. Они впиваются в сталь. На крышу выползает гудящий, ухмыляющийся скелет. Он не торопится. Ни на кого не бросается, никуда не бежит. Он двигается почти лениво, без намека на ту ненасытную, кровожадную решимость, с какой его собратья гнали нас по городу. Несмотря на то, как отчаянно они пытались до нас добраться, этому, похоже, нет дела ни до меня, ни до Чонгука. Нас он будто и не видит. Скелет тянется вниз, цепляет Гриджо за рубашку и вытаскивает наверх. Гриджо поднимается на ноги — скелет помогает ему. Они стоят и смотрят друг на друга, между ними от силы несколько дюймов. — Рози! — кричит Чон. — Да стреляй же! Россо поджимает руку. Он едва дышит, не в силах пошевелиться. Он смотрит на Чонгука взглядом, умоляющим простить его — не только за эту неудачу, а и за все предыдущие, которые к ней привели. За годы понимания и бездействия. Скелет медленно, ласково берет Гриджо за руку, как будто приглашает на танец. Притягивает к себе, смотрит ему в глаза и откусывает кусок с его плеча. Чонгук визжит от ужаса, остальные слишком потрясены и молчат. Гриджо не сопротивляется. У него воспаленные, широко открытые глаза, но лицо его — бесстрастная маска. Медленно, почти чувственно, тварь наносит укус за укусом. Один за другим куски мяса проваливаются через пустую челюсть и падают на крышу. Бесконечный ужас будто приковывает меня к месту, пока я пытаюсь понять, что происходит. Они стоят на самом краю крыши, на фоне неба, тлеющего красным облаками и оранжевым туманом, и в этом потустороннем свете их силуэты неразличимы. Кости пожирают кости. Чонгук бросается к люку. Хватает пистолет Норы и целится скелету в голову. Наконец он смотрит на него, словно впервые замечает наше присутствие. Откинув череп, он издает крик, пронзительный, как рев иерихонских труб, надтреснутый, проржавленный и насквозь фальшивый. Чон стреляет. Первые несколько выстрелов уходят в молоко, но потом пуля откалывает ребро, царапает ключицу, дробит бедренную кость. — Папа, оттолкни его! Борись! Гриджо закрывает глаза и говорит: — Нет. Скелет ухмыляется и выедает отцу горло. Со всей болью и яростью, скопившимися в его измученном юном сердце, Чонгук стреляет еще раз. Череп твари разлетается взрывом пыли и мелких осколков. У скелета подкашиваются ноги, и, так и не отпустив Гриджо, он заваливается назад и падает с крыши. Гриджо летит за ним. Они так и падают вместе, в сплетении конечностей. Гриджо дрожит, сотрясается в конвульсиях. Превращается. Остатки его плоти разлетаются по ветру — сухие ошметки праха, — и под ними обнажаются белые кости — и слова, которые я теперь могу прочитать. Предостережение, вытравленное на каждой кости его тела, вплоть до мельчайшей пястной косточки: Это чума. Это проклятие. Оно так сильно, оно кроется так глубоко, оно так жаждет новых душ, что больше не согласно дожидаться смерти. Теперь оно берет, что пожелает. Но сегодня мы приняли решение. Нас ему не ограбить. Как бы оно ни тщилось, свое мы не отдадим. Армия Костей смотрит, как останки Гриджо пикируют вниз и разбиваются. Скелеты рассматривают крошечные, бессмысленные осколки. И вдруг, безвольные и бесцельные… разбредаются. Одни кружатся на месте, другие сталкиваются… но понемногу все исчезают в домах и на деревьях. Меня охватывает нервная дрожь. Что за сигнал они получили? Появилось ли хоть что-то новое в их пустых черепах после пролившегося на них дождя из костей и праха, после того как прямо здесь, на этой крыше, вырвалась на свободу радиоволна новой энергии? Например, понимание, что их время ушло? Чонгук роняет пистолет. Подползает к краю крыши и смотрит вниз, на распростершиеся на земле кости. Его глаза покраснели, но слез нет. Единственное, что нарушает сейчас тишину, — это ветер, теребящий лохмотья изорванных в клочья флагов страны и штата. Некоторое время Россо смотрит на Чонгука, потом снимает с Норы наручники и помогает ей встать. Нора потирает запястья. Они обмениваются взглядом, после которого отпадает необходимость в словах. Неловкой, полуобморочной походкой Чон возвращается к нам. — Чонугк, мне очень жаль, — говорит Россо, коснувшись его плеча. — Все в порядке, — шмыгает носом он, уставившись себе под ноги. Голос у него такой же, как и глаза, — болезненный и выжатый до предела. Теперь, научившись, я хочу плакать за него. Чонгук остался сиротой, но он не просто несчастный ребенок. Рано или поздно горе возьмет свое, но пока он еще здесь, с нами, и с ним все хорошо. Россо гладит его левой рукой по голове и заправляет за ухо непослушную прядь. Чонгук прижимает его мозолистую ладонь к щеке и слабо улыбается. Полковник поворачивается ко мне и вглядывается в мои глаза: — Ты Тэхен, да? — Просто Тэ. Он протягивает руку, и, преодолев секундное замешательство, я протягиваю свою. С перекошенным лицом он терпит рукопожатие, стоически игнорируя боль в запястье. — Сам не знаю почему, — говорит он, — но я счастлив познакомиться, Тэ. И поворачивается к люку. — У нас будет завтра общее собрание? — спрашивает Нора. — Объявлю, как только спущусь. У нас теперь куча дел. К тому же, — добавляет он, бросив взгляд на отступающее костяное воинство, — мне очень интересна ваша точка зрения на то, что сегодня произошло. — У нас найдется пара теорий, — обнадеживает его Нора. Россо спускается вниз, осторожно опираясь только на левую руку. Нора смотрит на Чонгука. Чонгук кивает. Улыбнувшись нам по очереди, Нора исчезает вслед за Россо. Мы на крыше одни.